Ты любил Шекспира, а я любил тебя

Мне показалось, что была зима,

Когда тебя не видел я, мой друг.

      Взглянув на время в телефоне, Саймонс, не сдержавшись, шумно сматерился, в спешке торопясь на автобус. Если подросток опоздает на первый по расписанию урок литературы, то ему снова достанется дополнительный вопрос от учителя.       Слишком требовательного учителя.       Учителя с карими глазами, цвета горького шоколада, кудрями и круглыми очками, из-под которых обычно преподаватель смотрел своим пронзающим холодным взглядом на всяких учеников.       Таким же холодным, как погода на улице: морозный декабрьский воздух давно покрыл щеки юноши румянцем. Поправляя свой шарф, Томас невольно оглянулся по сторонам, замечая разные огни гирлянд, что горели в витринах магазинов, потому что скоро должен был наступить праздник — Рождество.       Это погружало в мысли о том, как всё ненавистно и как всё это надоело. Вся магия праздника, которую Том никогда не понимал, потому что не отмечал ни с кем, живя в полном одиночестве, для него была простым обыденным днём.       Почему люди, для которых Рождество должно было быть всего лишь праздником, так веселились и радовались ему?       Это ввело юношу в смятение, пока он всё ещё шёл до автобусной остановки, и это заставило и так не самое хорошее настроение упасть до очередного подавленного. То состояние апатии, с которым юноша старался справиться один достаточно долгое время, снова брало над ним вверх.       Он снова проиграл битву с собой. Снова проиграл в попытке разобраться в себе и понять, почему его жизнь давно потеряла все яркие краски…       Том — обычный семнадцатилетний юноша, который желал познать себя и то, к чему можно было стремиться. К сожалению, не зная себя, до своих идеалов, которые он жаждал найти, ему было слишком далеко. Особенно без уверенности в завтрашнем дне.       Юноша думал, что разочаруется в себе, если не сможет найти то, что будет способно снова пробудить тот интерес к жизни, который утратил давно.       Все эти мысли настолько овладели подростком, что он совсем забыл о школе. Видя подъезжающий транспорт, Томасу пришлось ускориться. Он поправил вязанный шарф и лямку рюкзака, понимая, что забыл надеть шапку перед уходом из дома. Поэтому на его светлые, слегка вьющиеся волосы падал пушистый снег, который он в спешке стряхивал.       Зима, как никак. Она была спокойной в этом году, хотя местами и морозной.       Подросток в последний момент успел сесть в автобус. Он перевёл дыхание, задирая голову к верху.       — Успел.       В голове был сплошной поток мыслей: они скакали от одной к другой с невероятной скоростью. Стараясь сосредоточиться на более важном, а именно обо всех знаниях про любимого писателя, о котором Томас, скорее всего, будет рассказывать первым, поэтому подросток пытался заучить произвольный монолог, и, в целом, прикинул, что готов.       Но почему-то вспомнился злосчастный образ преподавателя: когда учитель смотрел на подростка, всё внутри переворачивалось, и было невозможно сказать хоть что-нибудь. Томас честно не понимал, не мог объяснить «почему?».       Почему от взгляда преподавателя литературы у подростка подкашивались ноги? Почему от обращения «Томми», из его уст, мальчишка краснел? Почему из-за его рассказов и историй в животе порхали те самые «бабочки»? Том всё ещё не понимал этого.       И не желал, на самом деле, стараясь погрузиться в литературу, а не в учителя, что преподавал предмет слишком хорошо, чтобы что-то ещё сказать.

Но нет, мою любовь не создал случай.

***

      Когда автобус доехал до школы, оставалось ещё минут десять, чтобы ученик успел переодеться и дойти до того самого кабинета, где проходили его любимые уроки.       Уроки литературы.       И не только уроки, ещё и учитель, который так хорошо вёл этот предмет.       — Я успею! Я должен…       Подросток быстро снял всю верхнюю одежду, оставляя её в гардеробе. Не забыв захватить рюкзак, он, наконец, подошёл к шкафчику за учебником.       Остаётся пару минут до урока.       Пару минут, которые казались вечностью, потому что ожидание было мучительно-долгим.       Шаги становились всё тяжелее, когда Томас уже подходил к кабинету литературы. Взгляд сразу становился робким, когда он видел учителя, заполняющего какие-то бумаги или документы. И всё это не так важно. Самое главное, что одноклассники Томаса что-то обсуждали между собой, пока у Томми никого не было, чтобы просто поговорить.       Он был один. Один в этой толпе.       Свой среди чужих.       И стоило учителю поднять взгляд на вход в класс, где один белокурый подросток в белой мятой рубашке переминался с ноги на ногу, выискивая место, чтобы быстрее сесть, он поймал потерянные глаза ученика на себе и слабо улыбнулся.       Томас думал, что мог упасть прямо здесь в обморок, на входе, потому что этого взгляда учителя он боялся больше всего.       Сочувственного. Даже грустного и… Понимающего.       Учитель выдохнул и обратился к классу:       — Прекратите свой галдеж, вот-вот будет звонок, рассаживайтесь, — слова преподавателя заставили ребят замолчать и сесть за столы. Саймонс быстро нашёл место почти у выхода и сел там, хотя и не любил сидеть где-то в конце. Подросток больше хотел общаться с учителями, однако с этим преподавателем литературы, почему-то нормальных диалогов не задавалось. Впрочем, учитель здесь был только вторую неделю, так что к нему ещё сложно привыкнуть.       Из навязчивых мыслей вывел злосчастный звонок, трелью отдающийся по перепонкам. Томас достал наушники, подключил какую-то музыку и лёг на парту, сложив руки, чтобы удобнее лечь. Вряд-ли его сегодня могли спросить.       — Итак, тема урока… — преподаватель аккуратным, красивым почерком вывел на доске: — Уильям Шекспир.       Мужчина повернулся к классу, пытаясь найти на их лицах хоть каплю заинтересованности. Но всё, что он видел — абсолютное непонимание и даже косые взгляды в свою сторону.       — Что же, я задавал вам найти больше информации про писателя, чем то, что мы вчера разбирали. Кто готов? — в классе повисла гробовая тишина, пока учитель пытался найти хоть кого-нибудь, кто мог бы подготовиться.       Мужчина пробежал взглядом по последним партам, где сидел один светловолосый юноша в наушниках, ещё и спящий за партой.       — Саймонс? — подросток, как ошпаренный, подскочил с места, быстро снимая наушник.       Он пронзил Томаса взглядом отчаяния и слабой надежды.       Юноша неуверенно начал:       — Ну… Уильям Шекспир — писатель эпохи возрождения, — с опущенным взглядом в пол, хрустя пальцами, подросток заученно произнёс то, о чём точно знал.       Но знал он далеко не только это.       — Томми, мы все это знаем исходя из прошлого урока. Может есть то, что знаешь только ты? — и на этих словах учителя, Томас, затаив дыхание, секунду помедлил.       — Я точно знаю, что он был загадочной личностью, и что есть теория, мол, Шекспир не писал свои произведения, это делал кто-то другой… — и монолог Томаса превратился в увлеченный рассказ на пару минут.       Томми очень любил Шекспира.       И Уильям Голд впервые слушал кого-то так заинтересовано.       Этот подросток определенно понравился ему.       — Спасибо, Том, за твою вовлечённость в литературу, — с улыбкой отчеканил учитель.       Казалось, что земля вот-вот уйдет из-под ног Томми. Щеки давно покрылись румянцем, потому что его вообще заметили и, тем более, спросили первым. — Задержись после урока на пару минут.

О, будь моя любовь —

дитя удачи…