Личное

Ремни натирали. Натирали сильно, до крови, а потом вскрытая кожа зарастала - и снова нещадно сдиралась ремнями, опять и опять - пока не перестала восстанавливаться. Все, все тело Армина было в этих уродливых, темных полосках, которые смотрелись просто страшно. Да, это была плата. Плата за то, что солдаты носили гордое имя защитников человечества, плата за то, что они получали свое жалование, плата за то, что они могли… Летать. Но в какой-то момент Армин испугался. Он перестал, перестал чувствовать боль - эти темные полосы, что покрывали все его тело, они… Они были мертвыми. Они не могли принадлежать человеку, живому человеку. - Я ничего не чувствую. Я ничего не чувствую, Эрен, понимаешь? И Эрен понимал. Ни прикосновения, ни тепла. Ни боли. Ничего. И, боже, как же он хотел, чтобы Армин снова смог чувствовать… Чувствовать все - дуновение ветра, тепло солнца, боль от пореза… Все, ведь именно это чувствует живой человек. И у него были свои методы. Армину было стыдно. Стыдно, но так сладко, так приятно подставляться под ласковые прикосновения… Прикосновения, которые он пока что ощущал. В этом было что-то… Даже более личное, чем соитие - боже, настолько личное, что он никому не мог об этом рассказать. Рассказать, что каждый раз Армин позволяет Эрену раздеть себя, раздеть донага - и опрокинуть на скрипящую постель. Невинного, девственного, но уже изуродованого этими тугими ремнями - и такого желанного. Взять на первый взгляд хрупкую ножку - и поцеловать, поцеловать каждый пальчик, а потом коснуться языком темной полосы. Лизнуть, нетерпеливо - а потом медленно, мучительно медленно проскользить по отмершей коже. Влажным, шершавым языком вылизать каждую полосочку, каждый след от этих чертовых ремней - везде, везде. На изящных ногах, покрытых еле заметным светлым пушком… На узких бедрах, даже на внутренней их стороне - не касаясь ничего лишнего, но близко, томительно близко… На впалой груди, иногда, забываясь, обхватывая влажными губами напряженные соски - и получая низкий, глубокий стон в ответ… На ключицах, худых плечиках, так соблазнительно подрагивающих… На впалых боках, обводя языком каждую косточку… На пояснице, спинке с острыми лопатками… Везде. Шершавым, узким, влажным языком, задевая уже отмершие нервы, играя на них - и заставляя Армина краснеть, отчаянно краснеть и кусать губы. И Армин все это чувствует. Слава богу, пока еще чувствует, пока еще ощущает - и ласковые пальцы Эрена он тоже чувствует, когда они после всего мягко поглаживают темные линии. И он не хочет прекращать, чтобы… Не стать мертвым, черствым полностью.