актер погорелого театра

      холодная зима. слишком холодная для всех, исключительно хёнджина и минхо. им, знаете, холод вместе не страшен совсем. если они вместе, то, пожалуй, и зима будет уже не такой холодной. раздельно было бы тяжело.       — а ты умирать не боишься? — держа в руках кружку с горячим чаем с лимоном, задумчиво спросил хёнджин.       — до встречи с тобой не боялся. сейчас боюсь, что усну и не проснусь, и больше не увижу тебя. о-о, а тебе было бы наверняка одиноко без меня, да? — отхлебнув свой чай без лимона (он его на дух не переносил), улыбнулся минхо.       — конечно, а как же иначе? до тебя все было совсем плохо. знаешь... прям совсем ужас, но это ничего страшного, сейчас же ты рядом, — усмехнулся в ответ хван.       — у меня тоже было все плохо, — хо, допив содержимое кружки, снова мягко улыбнулся. — допивай свой чай и пошли в постель, — и он ушел.       хёнджину всегда было страшно, что он вот так уйдет и... не вернётся. абсолютно всегда. он потерял много родных, близких, но он по прежнему оставался позитивным. играл в монополию, заливаясь диким хохотом во время игры; гулял всегда в припрыжку; думал, что не все так плохо, что он справится, когда он на тот момент потерял родную сестру; всегда говорил: «вперёд-вперёд идём, на грусть смело мы плюем!» — сам придумал в 10 лет. до сих пор говорит.       нет, он, конечно, безоговорочно доверял хёну, но тут даже не о доверии речь, не о том, что он, якобы, думал, что минхо ему изменяет, что тот его не любит и тому подобное — он уверен в чувствах старшего. тут именно о страхе потерять. он слишком сильно его любит.       зависеть плохо — он это понимает, но ничего сделать с этим не может. он, правда, зависим от минхо. он нуждается в его смехе, в его улыбке, поцелуях, объятиях, в кофе, приготовленное ли, с утра. он нуждается в самом минхо всегда, когда его нет рядом, но он всегда был здесь, сидел, вот, рядышком, любил.       хёнджин по-быстрому помыл две кружки, поставив их на полку, и побежал к любимому. открывает дверь в комнату, забегает на радостях, и прыгает в лино-объятия, — крепкие обнимашки лино перед сном. это они придумали, пока лежали в таких объятиях, но пока не имеющих названия.       — ты как кот, хванни, — нежно хихикнул минхо, целуя в область за ухом.       — весь в тебя, ли минхо, — приласкиваясь к поцелуям старшего, мило поморщил нос джинни.       и вот эти поцелуи. хо целует нежно-нежно, сладко-сладко. смертельно больно. обжигает. каждый поцелуй остаётся на коже хвана ожогом. приятным ожогом. он на грани смерти бы не отказался от его поцелуев. никогда и ни за что.       — знаешь, джинни... я давно хотел сказать кое-что. это касается наших отношений и моих чувств. ты только не бей меня, ладно? — усмехнувшись сквозь боль, прошептал хо.       — ...не обещаю, — хёнджин принял сидячее положение на бедрах парня. он готов поклясться, что прямо сейчас заплачет. атмосфера стала невероятно напряженнной. стало страшно.       — тут такое дело... блять, не знаю даже, как сказать... — тяжело выдохнув, сказал ли и положил руки на бедра младшего.       — прямо и скажи. как есть, — джин уже все понял.       — ладно. фух... короче... я тебя очень сильно люблю, джинни, — минхо улыбнулся. а хёнджин заплакал.       — да ты... ты... ты вообще конченный?! — он, зажмурив глаза, ударил ли кулаком по груди. ударил сильно, чтобы знал.       — ай! — хо, смеясь, закашлял. — извини, извини, любимый мой, я больше так не буду.       — вот и моло...        — наверное.       — я сейчас тебе ещё раз втащу, гад!       такая любовь у них была. немного с причудой, но зато искренняя. огненная, жаркая. и огонь был искренним. и все у них по-настоящему.       хёнджин обратно улёгся на грудь хёна, обнял крепко и закрыл глаза, намереваясь уснуть. минхо погладил его по волосам, поцеловал в лоб, и пристроил голову на подушку, так же закрыв глаза.       — я тебя тоже очень сильно люблю, минхо, — прошептал джин и уснул. минхо улыбнулся.