Между нами лишь атомы

Дмитрий Сергеевич искренне любил Серёжу. Любил его сонного, когда он покрывал будильник отборным матом, любил искреннего за поздним ужином, когда он рассказывал о чем-то столь важном для него, любил серьезного, когда он вслушивался в каждое слово своего начальника, полностью вникая в смысл своего поручения. Он любил его и тогда, после волнительного ожидания, когда Сергей появился на пороге с трясущимся Петровым и без малого спас запуск "Коллектива". Он долго обнимал его чумазого, испачканного кровью и счастливо улыбался, чувствуя как крепкие ладони благосклонно сошлись на спине, закрытой пиджаком. Будь его воля, он бы стоял перед ним на коленях, выцеловывая грубоватые руки, покрытые мозолями и шрамами, но Сережа обязательно поднял бы начальника на ноги и занял бы его место на дорогом ковролине. На любое непонимание они находили компромисс, уступая друг другу в любых, даже незначительных, мелочах. Поэтому стоило Нечаеву только заикнуться о болях в спине, как он оказался разложенным на столе. Хотелось бы конечно, чтобы этот стол оказался рабочим местом Сеченова и Серёжа был в более откровенной позе, чем сейчас, но всё это потом, когда-нибудь, но точно не сейчас. Сейчас искусные руки старательно разминали широкую спину, разогревая все забившиеся мышцы под довольное сопение. Хоть Дмитрий Сергеевич и учился в другом направлении медицины, массаж у него всегда получался мастерский. Он точно знал куда нажать и что потянуть, управляя человеческим организмом как собственноручно созданным роботом. -Почему бы не доверить меня штатным врачам? У тебя по любому куча дел, куда важнее, чем я. - Сережа приподнимает голову, желая взглянуть на спасителя своего позвоночника, но его мягко, почти ласково, утыкают в сложенные руки, призывая не двигаться без разрешения. -Поверь, Серёж, ты куда важнее всех моих дел. Считай, что ты пациент с привилегиями. Тихий смешок и какое-то по-детски наивное счастье. Все эти слова "важнее", "особенный" грели душу лучше всяких комплиментов и признаний в любви. Он любил их слушать между бесконечными кружками кофе, когда они засиживались со старыми фотоальбомами, листая уже пожелтевшие карточки, когда перед сном они с трудом забирались в постель и грели друг друга объятиями. Они радовали его не меньше приветливого взгляда любимых глаз или лёгких поглаживаний по голове перед уходом на работу в раннее утро. -А куда это ты ретировался с утра пораньше? Бросил меня голодного, холодного в пустой, шикарной спальне. Даже не поцеловал на прощание! На самом деле где-то далеко в душе он радовался, потому что на помятой подушке остался щебетарь с теплым приветсвием и пожеланием доброго утра. После этого даже будильник не казался таким ненавистным, а солнце светило ярче. В тайне от Димы, Нечаев коллекционировал каждое сообщение, с трепетом складывая железные коробочки с любимым голосом в общий ящик, частенько переслушивая их, невольно ловя себя на мысли, что он уже зависим от этих ласковых сокращений и приписки в конце " Твой Д.С." -Меня в срочном порядке вызвали в офис, но сейчас это уже не так важно. А вот про голод можешь даже не врать. Вчера ты "нажрался" так, что от тебя всю ночь несло перегаром. Голова не болит от такого количества водки? -Болеть она у меня может только от твоих подзатыльников! И вообще, я уже кучу раз извинился. Мне правда стыдно, что я доставил тебе неудобства, я не хотел столько пить. Вдруг теплые руки отрываются от своего занятия, с небольшим замахом давая очередной подзатыльник. -Заслужено? -Заслуженно. - С лёгкой обидой соглашается Нечаев, но тут же чувствует как его чувственно целуют в аккурат там, где ударили, извиняясь за свою грубость. Массаж они продолжают молча, каждый думая о своём. Кажется, Сергей готов поклонятся рукам Сеченова, целовать их и писать хвалебные оды. Боли отступили и ощущение, что он носил на своей спине целую роту, отпало. Костяшки с нажимом проходились по каждому позвонку, разминали затекшие лопатки и плечи, проводя по ребрам как по клавишам. Иногда фаланги заходили слишком далеко под белое полотенце, что едва прикрывало его голое тело, заставляя покрываться мурашками и протестующе напрягаться. Как и сейчас кончики пальцев нырнули под ткань, нагло оглаживая ягодицы. -Мне кажется или массаж изнутри в наш договор не входил. - По лицу расплывается нервная улыбка и Нечаев задирает голову, встречаясь с хитрым, почти жадным взглядом, что оглядывал голые бедра как преподнесённое лакомство. Самое лучшее и любимое лакомство, несомненно. -А у нас был уговор? - С задором и явным сомнением спрашивает Дмитрий Сергеевич, отрываясь от своего занятного действа. Пару шагов, которые гулко отдались в сознании и прямо перед лицом оказывается чужая ширинка. Любопытный взгляд скользнул по зубчикам застежки, словно мечтая, что телекинез подействует без перчатки. Взгляд осторожно скользит выше, натыкаясь на чеширскую улыбку и ликующих чертиков в самых красивых и любимых глазах. Перед мужчиной опускаются на корточки, что бы быть на одном уровне и заискивающе перебирают темные пряди. -А ты разве против? Не нравятся мои ласки? От его цепкого взгляда некуда убежать и спрятаться. Перед носом витает запах цитрусов и дорогого одеколона, дурманя разум. От Сеченова всегда пахло приятно, даже когда он был по уши в машинном масле, к нему хотелось прижаться и уткнуться в шею. Серёже не нравился ни запах цитрусов, ни спиртовой дряни, которую мешали пафосные парфюмеры. Ему нравился Дима. Противен был и собственный запах, который ничем не вымывался. Запах пороха, крови и боли. Запах войны впитался под кожу и не беспокоил только тогда, когда его руки нежно целовали перед сном под тихий, успокаивающий шёпот. -Нравятся. Ещё как нравятся... - почти загипнотизировано соглашается Нечаев, хлопая зачарованными глазами. -Ну вот и чудно. - Его целуют в самый уголок губ, заставая врасплох. Мужчина краснеет от кончиков ушей до пят. Теперь он был гол не только телом, но и душой, полностью вручив себя в надёжные руки Дмитрия Сергеевича. Бутылёк с массажным маслом берут в руки, недолго его рассматривая и читая состав на этикетке. Выводом сложного хода мыслей служит недовольное выражение лица. Вероятно, брюнету что-то жутко не понравилось. Тогда Сеченов двигается к стеклянному шкафу с ещё парочкой десятков бутыльков, применение некоторых из них пугало. Выбор падает на прозрачный, запечатанный флакон. Дмитрий одобрительно кивает своим мыслям и скрывается вне поля зрения возлюбленного. Полотенце осторожно стягивают, оголяя ягодицы и хищно улыбаются при виде шикарных, накаченных форм. Резиновые перчатки небрежно сбрасывают, откинув их куда-то в сторону за ненадобностью. Пару секунд тишины в просторном кабинете, прерываемые только тяжелым дыханием, резко заканчиваются. Горячая, тяжелая ладонь с громким шлепком опускается на кожу. Один раз, второй, третий... С настоящим удовольствием садиста Сеченов растирал удары и бил снова, словно наказывая провинившегося ребёнка. Он быстро теряет к этому интерес, торопливо вскрывая бутылек с выбранным маслом. Прозрачная жидкость поблескивала, пока её грели в пальцах. -Встань на колени, сладкий. - Короткая, но такая красноречивая фраза, которая пустила по позвоночнику электрический разряд. Нечаев неуверенно приподнимает свое тело, пытаясь показаться менее неуклюжим, чем он есть на самом деле. Не успевает он привыкнуть к новой позе, как горящую кожу бёдер по-хозяйски оглаживают и слегка разводят в стороны. Первые, никчемные прикосновения вызывают бурю эмоций и, на удивление обоих, из горла Сергея вырывается четко различимый стон. Щеки заливаются румянцем и он прячет лицо в ладонях, жутко злясь то ли на себя, то ли на Диму. -Как ты себя чувствуешь? -Как шлюха на Тортуге. - Жалобно отзывается Майор, пытаясь оглянутся назад и взглянуть на своего мучителя. Несомненно, Сеченов занимал ведущую роль в их отношениях, это они выяснили ещё при первой совместной ночи, после которой они ещё долго боялись смотреть друг другу в глаза, а Нечаев ещё и садиться на твёрдые поверхности. Но когда Серёжа увлекался "беленькой" и выпивал на пару-десятков рюмок больше разрешённого, то Дмитрию Сергеевичу на время приходилось забыть о безоговорочном уважении к себе и прижиматься грудью к холодной стене, пока его гнули как могли и даже напоминания об осторожности не помогали ни капли. У них определённо были разные подходы к ласкам и прелюдиям. Сеченов медленно вводил хорошенько смазанные пальцы, закусывая от предвкушения губы. Горячо, невероятно горячо и грешно, что заводило ещё больше. Нельзя, неправильно, некультурно - все эти слова вертелись в голове, пока он имел своего возлюбленного парой пальцев от которых он скулил и изворачивался. Они давно позабыли все нормы и морали, потерявшись друг в друге. Будь их воля, они бы давно создали семью и пустились бы в кругосветное путешествие, наслаждаясь друг другом. Но им было нельзя. У одного было высокое положение в обществе и неотразимая репутация, другой имел неоспоримые знания и военный опыт. Ни один из них не мог позволить себе лишиться всего и попасть под преследование. Но даже это не могло помешать им наслаждаться друг другом, проявляя влюбленный садизм в укусах, тумаках и долгих поцелуях. Они давно разучились дышать друг без друга, затянув на шее тугой поводок. Грудь едва успевала вздыматься от стонов после того как подушечки наконец нащупали комочек нервных окончаний и целенаправленно давили на него. Глаза радовала выгнутая спина и едва способные стоять ноги. -Прекращай меня мучать... -Ох, я мучаю тебя? Какая жалость... - Нечаев готов был поклясться, что смешок принадлежал как минимум Сатане, а не его любимому Диме. -И что же ты хочешь, мой милый? -Чтобы ты заменил пальцы чем-нибудь покрупнее. -Я могу просто прибавить их количество. У меня их как минимум десять. -А есть другие варианты? -Ммм... Бутылёк с маслом? -Это становится уже не смешно. Просто трахни меня. Серёжа почти слышит как Сеченов улыбается, добившись своего и спустя момент пальцы покидают горячее, возбуждённое тело. Сзади шуршит мягкое полотенце, впитывая остатки масла с пальцев, а затем гремит бляшка ремня. Возбужденный член наконец-то освобождают от брюк, даже не спуская их с бёдер. Горячее тело пристраивается сзади, а цепкие пальцы хватаются за волосы, заставляя подняться и послушно опереться на Дмитрия Сергеевича. Бельё небрежно стягивают, небрежно массируя головку пальцами. Член без проблем проскользнул внутрь, а руки пробрались к шее, стремясь сжать её. -Больно? -С балеринами своими нежничать будешь - Огрызается Нечаев, повернувшись лицом к лицу с Сеченовым, почти физически ощущая, как между ними затрещало напряжение. Ладонь всё-таки сжимается плотным кольцом вокруг шеи, жадно прижимая тело к себе. Губы провели долгую дорожку из поцелуев от плеча к небритой щеке майора. Милая, но весьма надменная нежность, учитывая что бедра уже с хлопками ударялись друг об друга, а ладонь задерживала стоны, вдохи и в принципе все звуки. Попытки высвободится от удушья возлюбленного приводят к тому, что Сергея всё-таки отпускают, наугад укусив где-то у шеи. Короткий толчок и они меняют позу. Дима вновь прижимается к спине, стоящего на четвереньках Нечаева, который пытался отдышаться, сжимая ладони волшебника, боясь получить ещё одну порцию таких крепких "объятий", и на удивление целует кончики искусных пальцев. Казалось, что между их тел и вовсе нет ни миллиметра свободного места, а если и были, то исключительно атомы. Крошечные, никчемные, в отличие от их любви, которая могла привести эти атомы к взрыву, покончившему со всем человечеством в считанные мгновения. Шёпот о ненависти к друг другу прервался стонами, громкими комплиментами и приказами. Вздохи почти походили на всхлипы, когда из Нечаева выбивали последние силы, заламывая руки и затыкая поцелуями. И откуда только столько силы в хрупких руках нейрохирурга? -Хочешь кончить? -Хочу! Очень хочу, Дим... - Натурально рычит Майор, дёргая конечностями, но из такого капкана он точно не выберется. Его запястья вновь отпускают и отстраняются. По спине пробегает холод, но не на долго. Не прекращая вбиваться в и без того растянутого Нечаева, Дмитрий Сергеевич вводит пальцы, слыша скулёж и призывы иметь совесть. Но нет, имеют сейчас только Сергея. В глазах темнеет на секунду и на стол стекает семя, пачкая два трясущихся от эйфории тела. Продолжительная отдышка, сопровождаемая только молчанием и шуршанием упаковки льда. К синякам на шее и красному пятну от пощечины старательно прикладывают морозящие кожу кубики, игнорируя замерзшие фаланги пальцев и другие мелочи жизни. Они наконец целуют друг друга с чувством спокойствия как мученики, боровшиеся за искренность. Сеченову кажется, что его любимый похож на медведя. Нет, на медвежонка. Такой же неповоротливый, грузный и нервный, когда свободы резко становится меньше. -Лю? - Сеченов даже не открывает глаза, уткнувшись кончиком длинного, точеного носа кудо-то в волосы. -...блю. -Заканчивает за него майор. Когда Сергей возвращается из душа, Дмитрия Сергеевича уже и след простыл. Как напоминание остался лишь безупречный порядок. Перфекционист хренов. С стекла шкафа снимают идеально белый стикер с четкими, анатомически правильными формами человеческого сердца. В самом углу краткая, вызывающая прилив нежности, приписка "Твой Д.С." -Я уже не выберусь... Записку прячут в карман комбеза, задыхаясь от нежности и синяков на шее.