Шрам

И, закрывая глаза, я новый рисую шрам.

Когда я чувствую боль, мне легче.

Не верят моим словам разбитые зеркала,

Я в их осколках останусь навечно…

Все закончилось, Агентство оправдали. Наступило затишье, лишь изредка мелькало что-то несложное, с чем приходилось разбираться. Впрочем, Дазаю уже было все равно. После битвы со Смертью Небожителей он сам будто был одним из них, уже умершим. Не радовало ничего. Какая теперь разница, что происходит, если не происходит ничего? Как будто время словно чьей-то способностью отмотали обратно. Только в этом времени уже не было ни Небожителей, ни грядущей войны, ни… Осаму ощущал, как выгорает. Что там говорил Достоевский? Добро не может существовать без зла и нельзя разрушать эту связь. Что ж, кажется, ее не просто разрушили, а стерли как само существование. И Дазай чувствовал, что этот мир - не его, вся эта мирная жизнь - чужая, еще более остро осознавал, насколько этот мир неприятен ему и он сам неприятен этому миру. Потерянный неполноценный человек в мире, которому он даже не принадлежит. Никто словно не замечал происходящих с ним перемен. Все тот же дурачок и лентяй с глупыми шутками. Ацуши, как прежде, просил советов. Рюноске, которого лишь чудом удалось спасти, и то, благодаря проклятию Стокера, что полностью восстановило тело, теперь ходил хвостом за суицидником на пару с Ацуши. Нет, это не раздражало. Не того они лидера выбрали, но попробуй донеси до них. Проще было просто скрыться. И в последнее время Дазай знал, куда уйти, чтобы его не нашли. Квартира, которую он по праву считал домом какое-то время. Нет, с Одасаку она была не связана. А еще, пребывая там, безумно хотелось новой шахматной партии, снова почувствовать запах крепкого черного чая и табака, снова услышать такое родное “Сдаешь позиции, Осаму”, ощутить прикосновение теплых губ к своей шее, когда на ней уже нет бинтов, пить каждый момент как, мать ее, живую воду из сказок. Только все, что происходило, было не сказкой. Откатившаяся реальность, где было мирное небо над головой. Такая ненужная и такая бесполезная. Нужным было другое - полумрак квартиры, рассыпавшиеся шахматы на доске, запах табака, прикосновения холодных рук, блеск необычных глаз цвета аметиста… Только всего этого больше нет, словно и не существовало. И так хотелось обратить все снова, чтобы сохранить этот чёртов мир и вернуть то, что отняли. Если бы Дазай признался в этому кому-нибудь, его бы под трибунал отправили. Возможно, Рампо уже что-то подозревал, только суициднику было все равно. И, к слову, на полноценный суицид Дазай так и не смог решиться. В самый ответственный момент все срывалось, заканчиваясь нелепой ситуацией, почти как тогда, когда его выловил из реки Ацуши… Сейчас Осаму снова был в той самой квартире. Тут словно остались тени того, что было раньше. Так иной раз смотришь в угол, где было место любимого пса, а сейчас там нет ничего. Но все равно помнишь, где была лежанка, стояли миски с водой и кормом. И будешь это помнить всегда, из раза в раз посещая это место и бросая обреченный взгляд в тот угол. Только тут был не угол. Вся эта квартира была пропитана таким горьким и таким желанным прошлым, которое так хотелось вернуть. Осаму упал на знакомый диван, застеленный серым клетчатым пледом. Шахматы были сложены, но так хотелось их расставить заново. Едва рука потянулась к коробке, захотелось кричать, словно вонзили канцелярский нож куда-то под ребра, и часть этого ножа отломилась и застряла. Одернув руку, Дазай заметил на краю книжной полки тот самый канцелярский нож, который в своих мыслях использовал для сравнения. Больше ничего не мешало. Бинты лентой легли у подножия дивана. Лезвие легко входило в кожу, как в масло, оставляя причудливые красные рисунки, а Осаму, ощущая какую-то небывалую легкость во всем теле, продолжал выписывать на собственной руке линию за линией. Старые шрамы создавали почву для новых, давая волю воображению для рождения новых красных линий странного рисунка, который, стекая по запястью, перетекал на пол. Второе запястье вскоре тоже обрело красный рисунок из линий. Дазай лишь смеялся, словно кто-то рассказал смешную шутку. Скорее бы увидеть то, ради чего он приходит сюда снова и снова, каждый раз не решаясь перейти эту границу и прекращая рисовать красные линии на своих запястьях. Однако, в этот раз ему не хотелось останавливаться. Уже было все равно на то, сможет ли он, шатаясь от потери крови, уйти отсюда. Даже глубина надрезов уже не играла роли… Нож со звяком упал на пол, а Осаму выглядел совершенно расслабленно. Липкая бордовая кровь окрашивала пол возле дивана, часть одежды и пледа. Но Дазаю было все равно. Становилось будто легче, будто он наконец-то смог сдвинуть с места вечно запертую дверь. Смог приблизиться к желаемому. Уже совсем скоро, так близко… - Ну что же ты, Осаму? Так мало тебя хватило на все это, - Фёдор улыбался. Так тепло и язвительно одновременно. Прямо как тогда, когда они останавливали время здесь, в этой комнате, чтобы просто забыть обо всем, наслаждаясь обществом друг друга. - Я скучал, - легкая улыбка мелькает на лице Дазая. Но он не знает, как продолжить разговор. Более того, в этот раз ему не хочется завершать все и уходить, как бывало уже много раз до этого. - Верю, - Фёдор наклоняется и коротко касается губ Осаму. - А ты уверен? - Ты же сам говорил, что добра не может существовать без зла. Вот я и не могу существовать. Ты оказался прав. Впрочем, что говорить, если я думал также. - ответил Дазай, подмигнув Достоевскому. - Но твое время еще не вышло ТАМ, - холодно отвечает Фёдор, ощущая, как суицидник со спины обнимает его за талию. - Мне не нужно все то, что ТАМ. Меня ТАМ нет. Нет мира, где есть совершенное добро, значит, и мне там не место. - Вот как. - Достоевский словно о чем-то призадумался. - Когда демон долго живёт с ангелом, кто-то из них становится похожим один на другого. Ты так похож на меня, Осаму. Больше, чем думаешь. Снова, улыбнувшись той родной хитрой улыбкой, Федор притягивает Дазая к себе и целует. Долго, глубоко, словно вспоминая этот вкус. Тех вечеров, всего, что было стерто и забыто. Наконец, прервав поцелуй, Осаму вновь смотрит в эти завораживающие аметистовые глаза. Они затягивают, словно в другой мир. И не хочется этому сопротивляться. - Если я и ангел, то изгнанный с небес. И плевать, что скоро стану демоном…