Искры на кончиках пальцев

На рассвете маленький лес всегда полон чего-то неуловимого, невидимого и волшебного, чувствующегося кожей, которая в этом ощущении покрывается мурашками. Каждый уголок наполнен трепетом в ожидании нового дня, спокойствием и тишиной, но… Только не там, где Бомгю. — Как думаешь, нашему капризному Субину понравится? — хихикая, спрашивает он у сидящей на окне птички, заглянувшей в дом, и виляет семью пушистыми хвостами, пока подпаливает своим лисьим огнём лежащую в стороне от ничего не подозревающего спящего эльфа его рубашку. Отыгрывается. За то, что тот пару дней назад опрокинул дерево у его норы и завалил вход, пока пытался приструнить ужаленную пчелой косулю. В случайность Бомгю, конечно, верить отказался. Хитрый кумихо лишь состроил тогда невинную мордашку, чтобы теперь, с первыми лучами солнца пробравшись к ещё спящему Субину, превратить его тонкие шёлковые одеяния в сетку, с ювелирной точностью выжигая на ткани маленькие дырочки. Когда же эльф начинает ворочаться и сонно что-то бормотать, просыпаясь, Бомгю всё так же незаметно ускользает, превратившись в лиса. Он прячется в ветвях низкорослого молодого деревца неподалёку и терпеливо ждёт, пока наконец не слышит истошный гневный вопль, проклинающий «чёртову хитрую псину Чхве Бомгю» — только тогда он с довольным фырканьем убегает прочь, смахивая своими внушительными хвостами остатки сна с пробуждающегося понемногу леса. Субин, глядя на любимую вещь, которая теперь безнадёжно испорчена, с тихим ворчанием достаёт с полки своей хижины простенький светлый ханбок и кутается в него. За последние четыреста лет он даже не поправился, и одежда сидит на нём, как влитая, но по комнате всё же разносится вздох разочарования от осознания жуткой старомодности. Однако всё, чем теперь забиты мысли обиженного эльфа — натворить что-нибудь Бомгю в ответ. Если подумать, то никто из этих двоих и не вспомнит точно, когда между ними вспыхнула дурацкая вражда. Возможно, в тот день, когда пять веков назад ещё двухвостый Бомгю поселился в этом лесу, вторгшись на территорию, за которой присматривал юный эльф-маг. А может, и двумя столетиями позже, когда надоедливый кумихо настолько освоился, что полностью оккупировал восточную часть леса, а Субин потерял всякую надежду выгнать его отсюда. В любом случае, с чего бы это ни началось — вылилось оно в итоге в непрекращающуюся вражду и ревностную охрану двух территорий, а ко всему тому — ещё и в постоянную эстафету пакостей друг для друга. Выигрывал в них, увы, обычно хитрый лис, и лишь несколько десятков лет назад стал понемногу сдавать позиции, периодически то поддаваясь, то делая для Субина после очередной проделки какую-нибудь приятную утешительную мелочь. Субин же упорно всё отрицал и везде видел подвох и хитрость. Думал ли он когда-то, что может ошибаться? Вряд ли. Ханбок, который приходится носить за неимением ничего другого, делает из Субина совсем уж хмурую тучку. Он неудобный и очень закрытый, в отличие от той рубашки, которую спалил Бомгю, и несчастный эльф совсем перестаёт улыбаться, постоянно думая о том, как бы найти что-то на замену. Это не уходит от глаз хитрого и пронырливого кумихо, порой наблюдающего за ним незаметно со стороны. Не придумав ничего лучше, чем в очередной раз высадить возле норы Бомгю сорняки, Субин осторожно пробирается к нему через кусты черёмухи и всеми силами старается себя не выдать: за прошедшие века бесшумности и аккуратности он так и не научился. То запнётся, то зацепится за что-то своими небольшими и тонкими, но такими надоедливыми рогами — не сосчитать, сколько раз из-за этого падали в неравном бою с лисом его попытки конспирации. В этот раз всё идёт подозрительно хорошо, и даже шумящий листвою ветер играет Субину на руку: заглушает все ненужные шорохи. Эльф высаживает сорняки крошечными росточками в землю и колдует над каждым, ускоряя процесс роста, и уже практически заканчивает, когда прямо над острым ушком, опаляя чувствительную кожу, раздаётся тихим, томным шёпотом: — Попался. Субин подпрыгивает на месте от испуга с громким вскриком, оборачиваясь назад и тут же теряя равновесие, но упасть не успевает: Бомгю ловит его за руку и тянет наверх, помогая снова встать на ноги. Но почему-то именно в этот момент, именно тогда, когда он меньше всего ждал подставы от самого себя, Субин теряется от простого прикосновения и судорожно отдёргивает руку, которую, по ощущениям, словно от плеча и до самых кончиков пальцев пронзило разрядом грозовой молнии. — Иди ты к чёрту! — кричит он, сбито дыша. — Так и до смерти можно напугать! — Ну, к чёрту или не к чёрту, но пойдёшь ты, а не я, — ухмыляется Бомгю, вздёргивая обычно прижатые к голове пушистые бурые уши. — Ты на моей территории. Субин хмурится пуще прежнего и хочет уже разразиться бурной тирадой о том, что он думает про Бомгю, но тот не даёт ему сказать и слова. — Не дуйся. Не к лицу тебе, — с наигранным фырканьем говорит Бомгю, пальцем разглаживая складку меж бровей, отчего Субин замирает и на миг задерживает дыхание. — Топай лучше домой, может, перестанешь наконец за последние несколько дней быть таким хмурым. — За последние несколько дней?! — недоумённо тянет он, не понимая, как об этом мог знать Бомгю, но тот ничего не говорит — только молча щёлкает пальцами, высекая снопы бледных искр, и появившимся пламенем аккуратно сжигает свежие сорняки, не задевая траву. Субин же при всём своём желании возмутиться с трудом даже взгляд отводит от этого действа: Бомгю, мастерски владеющий своим волшебным огнём — зрелище действительно захватывающее. По крайней мере, так оправдывает себя сам Субин, потому что ему совершенно не хочется признавать тот факт, что он может так бессовестно залипать на этого доставучего кумихо в его незаслуженно красивом человеческом облике. Бомгю, глядя на Субина, склоняет голову и снова ухмыляется, а затем, кокетливо вильнув хвостами, ныряет к себе в нору, так и не ответив на его вопрос. Обиженно бурча, эльф всё же оставляет напоследок ещё один сорняк и уходит с гордо поднятой головой. Но только дома он наконец понимает, к чему была та странная фраза Бомгю про то, что он хмурится: прямо у порога его хижины красуется аккуратный небольшой свёрток светлой ткани. Пульс невольно учащается от волнения и интереса, Субин торопливо разворачивает её и восторженно ахает, увидев перед собой длинную накидку из тончайшего шёлка, которую, судя по всему, и принёс Бомгю. И у Субина в этот момент в голове только один вопрос: зачем? — Если этот паршивец снова что-то подстроил, клянусь, я его в пень превращу, — ворчит эльф, всё же не сдерживая восхищённого вздоха от того, как приятно ощущается шёлк на оголённом теле. Но где-то в глубине души, кажется, там, где изгибаются рёбра, он всё же чувствует какой-то укол тепла и благодарность, пусть Бомгю и спалил ему прошлую вещь собственными руками. Эта оказывается стократ лучше, как бы Субину ни хотелось это отрицать.

***

Очередное утро обещает быть добрым и светлым, когда Субин спокойно купается в прохладном озере, притупляющем ощущение давящего зноя. Солнце своими яркими бликами играет на воде, приятно охлаждающей тело, где-то звучат голоса просыпающихся птиц, и ничто не нарушает эту маленькую идиллию… И никто, кроме Бомгю, который случайно падает с ветки дерева на берегу озера, а затем едва кубарем не скатывается в воду. Субин, вздрогнув от неожиданности, буквально закипает, увидев, кого к нему принесла нечистая в максимально неподходящий для этого момент. — Доброго утречка, — как ни в чём не бывало улыбается Бомгю, на котором кроме коротких свободных брюк ничего нет. — Когда появляешься ты, утро добрым не бывает, — едва не кричит Субин, заливаясь краской и прячась под воду, пока Бомгю шагает по берегу своей привычной соблазнительной походкой от бедра. Единственное желание Субина — утопиться сразу, чтобы не умереть медленной и мучительной смертью от стеснения под невыносимым пронзительным взглядом чёртового лиса. — Не замёрзнешь? Вода вроде не сильно тёплая, — с издевательской улыбкой говорит Бомгю, усевшись на берегу аккурат рядом с одеждой эльфа и довольно потягиваясь после недавнего сна. Субин стыдливо отводит взгляд от перекатывающихся под его кожей мышц и ныряет под воду, выпуская пар гнева вместе с воздухом из лёгких. Невесть что кипит внутри вместе с раздражением, никак не находя выхода, и только когда перед глазами буквально темнеет из-за задержанного дыхания, Субин выныривает на поверхность и судорожно хватает воздух. Он торопливо плывёт обратно к берегу, выбегает из воды и намеренно брызгает ей на Бомгю, одеваясь, пока он отряхивается от его шалости. — Что ты здесь вообще забыл именно в это время? — спрашивает Субин, отворачиваясь и пытаясь заставить лиса отвести от него свой изучающий взгляд. — Ну, не тебе одному хочется освежиться в такую жару, — пожимает плечами Бомгю и тут же замолкает, когда видит Субина в новом одеянии, которое сам же ему и подкинул чуть раньше, но никак не думал, что оно настолько ему пойдёт. — А почему на моей территории? — напирает эльф, вскидывая кверху свои тоненькие рожки и складывая руки на груди. — Потому что с того берега, с которого я пришёл, начинается уже моя территория, так что всё справедливо, — отвечает Бомгю, склоняя голову набок и всё ещё восхищённо разглядывая Субина. — Это к тебе вопрос, почему ты на меня снова нападаешь. — Не мог бы ты пойти лесом со своими претензиями? — бросает эльф, вальяжно поправляя рукава своей накидки. — Мы и так в лесу, дурачок, — смеётся Бомгю, заставляя чужие щёки порозоветь. — Да всё равно, — фыркает Субин, намереваясь уже уйти прочь, но неожиданно чувствует несильную, но чертовски обжигающую хватку на своём запястье. Его начинает пугать, что уже во второй раз прикосновение Бомгю действует на него так странно. — Может, хочешь что-нибудь сказать? — с лёгким беззлобным смешком спрашивает тот, навострив уши и глядя снизу вверх. — Например? — тихо говорит Субин, проклиная неожиданно севший голос. — Ну… Что-то вроде «спасибо»? — улыбается Бомгю, невинно и наигранно часто хлопая глазками. — И не подумаю, — отвечает эльф, вырывая руку из плена чужих пальцев. — Ты лишь вернул мне то, что сам же испортил. — А, так ты об этом, — хитро ухмыляется Бомгю. — А о чём ещё? — хмурится Субин. Бомгю делает непонимающий вид и пожимает плечами, и Субин, тяжело вздохнув, всё же разворачивается и уходит подальше от озера — и только запястье ещё долго пылает от ощущения фантомного прикосновения тонких пальцев, будто они касались его с тем же пламенем, которое высекают щелчками со снопами искр.

Чувство дежавю возникает уже у дома: снова Субин находит то, что может быть только делом рук Бомгю. Не понимает только, как ему вообще пришло в голову подвесить на ветке одного из деревьев на верёвках бревно, чтобы получились качели. — Неисправимый, — качает головой Субин, гордо их игнорируя и принимаясь за свою работу.

***

Очередное утро Субина с трудом можно назвать добрым. Просыпается он от собственного громкого чиха и чувствует, как что-то жутко щекочет нос. Рядом обнаруживается пыльца, и, судорожно ощупав себя, Субин понимает, что его рога обмотаны какой-то травой, куда вплетены, судя по всему, анемоны. Вскочив на ноги, эльф в гневе мчит к Бомгю, потеряв всякое терпение. Он находит его всё на том же озере, безмятежно плывущего по его поверхности на спине, и пугает своим недовольным криком. Но как только лис выходит на берег, то агрессивное требование Субина снять с него «эту неведомую дрянь» как-то незаметно становится жалким блеянием: перед Бомгю с голым торсом ему всё ещё до чёртиков неловко. — И чего тебе не нравится… — вздыхает тот, вытаскивая цветки и расплетая травяные узелки. — По-моему, тебе очень даже идёт. — Мои рога — не поле для твоих издевательств, — бормочет Субин, но неожиданно вздрагивает, когда Бомгю, вынимая цветок у лба, случайно касается его лица. — Ты чего? Больно где-то? — спрашивает лис взволнованно, и Субин впервые за их многовековое знакомство видит его перед собой в совершенно ином свете. Он хочет ответить, что всё в порядке и чтобы Бомгю побыстрее заканчивал, но вместо этого только мотает головой, из-за чего чужие пальцы снова касаются его кожи. Кажется, она всё же действительно пылает — по крайней мере, так очень сильно думается Субину. — С тобой всё нормально? — хмурится Бомгю, убирая остатки травы и цветков с рогов и светлых локонов румяного эльфа, температура которого резко подскакивает — от кожи даже без прикосновений чувствуется жар. — Да, — тихо отвечает Субин, не глядя лису в глаза: ещё несколько секунд рядом с ним и взгляда на него — и он точно закончит своё многовековое существование прямо здесь и сейчас. — Но больше не делай подобной ерунды. У меня глаз уже от твоих выходок дёргается, сил никаких нет, — выпаливает он, как на духу, жмурясь и не замечая, как устало опускает голову и упирается лбом в чужое плечо. Когда он открывает глаза и замечает, во что умудрился впутаться, то внутренне воет громче целой стаи волков. — Ладно, — поразительно спокойно отвечает Бомгю, чем повергает Субина в лёгкий шок, хотя на деле сам находится в не меньшем недоумении с его слов и действий. Шумно выдохнув, Субин отстраняется с лёгким головокружением и собирает по крупицам изнутри все остатки сил, чтобы заставить ноги двигаться и унести его прочь под обеспокоенный взгляд Бомгю. Тот на всякий случай идёт следом, провожая явно плохо себя чувствующего эльфа на расстоянии, и уходит, лишь убедившись, что Субин дошёл до дома. Оба расходятся в этот раз в смешанных чувствах. Субин, полдня пролежав почти неподвижно и под гнётом надоедливых мыслей, к вечеру выходит проветриться, и взгляд невольно падает на качели. Он грустно усмехается, но, немного поборовшись с собственными противоречивыми эмоциями, всё же садится и неторопливо покачивается с тихим шорохом от верёвки. Из крон деревьев слышны трели синиц, а листва шуршит под поглаживаниями ветра, и Субин понемногу успокаивается и приводит в порядок собственные мысли. Вспоминает о каждом прикосновении, оставленном на его коже этими обжигающими пальцами, о том, как уже лет эдак «-дцать» смотрит на это хвостатое безобразие, периодически нарушающее его покой, и не может понять, почему они должны так воевать друг с другом и почему его всегда невольно тянуло к контакту с Бомгю, даже если это была очередная ссора или ругань из-за территорий, которые с первой же их встречи несколько веков назад стали их яблоком раздора. Но главное, чего он никак не может взять в толк — откуда эта странная тяга и неадекватная реакция на самые простые случайные касания, если Субин этого лиса ненавидит каждой частичкой своей души? Или он опять где-то ошибся? Из тяжёлых мыслей его выводит всё тот же до нервного тика знакомый голос Бомгю где-то неподалёку. — Где твой домик? — ласково спрашивает он у кого-то, чьим ответом служит тихий писк, который Субин слышит, осторожно шагая на звук. — Тебе больно? — в ответ снова жалобный писк — громче первого. Пищит маленький серый птенчик: его Субин видит в руках Бомгю, сидящего на коленях в высокой траве, откуда и достаёт несчастного малыша. Он смотрит на птаху так пронзительно, так внимательно вслушивается в его абсолютно неразборчивые чириканья, задумчиво склоняя голову вбок, и с такой нежностью гладит его по крошечной желторотой головёшке, что у Субина у самого едва не вырывается наружу тихий несдержанный писк. — Сюда? — спрашивает Бомгю, поднимаясь с колен и вытягивая руку с птенчиком вверх к дереву. Тот пищит, и Бомгю, пробормотав что-то виноватым тоном, тянет его к другому дереву. Птенец тут же немного оживляется, и лис, посадив его себе на макушку меж ушей, решительно залезает на дерево, ловко подтягиваясь и прыгая на ветках, и наконец слышит бодрое одобрительное чириканье. Бомгю останавливается и, устроившись на ветке поустойчивее, аккуратно берёт птенца и усаживает его в маленькое неприметное гнездо, в сторону которого тянулся малыш. Он издаёт ещё один короткий писк, словно благодаря за спасение, а Бомгю, ярко улыбнувшись, прощается с ним, в несколько умелых движений спускается обратно на землю, и, бросив ещё один взгляд наверх напоследок, с чистой совестью и теплотой на душе убегает, превратившись в лиса и ныряя меж кустов. Субин, затаив дыхание, до самого конца не может оторвать глаз от происходящего, притаившись в зарослях черники. Он уходит обратно к себе сразу после того, как Бомгю скрывается из вида, но в памяти после всего увиденного невольно всплывают яркими картинами все те моменты, когда лис самоотверженно спасал застрявших где-то зверушек и птиц, помогал потерявшимся малышам и лечил каждое раненое существо, трясясь над ним, как над собственным дитём, и Субину становится стыдно. За то, что всегда видел в Бомгю только хитрость, расчётливость, мстительность и наглость, не понимая, что и сам грешил тем же самым, пусть и в меньшей мере. И то, как он всегда бережно и трепетно относится к каждой животинке, заставляет эльфа чувствовать странное тепло внутри, словно отступают в сторону ненависть и злость, освобождая от тени свет под собой, который, унывая в неволе, ранее всё никак не мог вырваться на свободу. Теперь же, кажется, и у него, и у Бомгю появился шанс.

***

С самого утра Субин трудится у двух маленьких, но очень проблемных озёр. Их берега давно осыпаются и расширяются, угрожая растущим рядом с ними деревьям, и эльф вот уже несколько часов как упорно колдует над тем, чтобы подтянуть берега в другую сторону и сделать их покрепче, но на рабочий лад так после пробуждения до сих пор и не настроился. Потому что ночью ему, вопреки всем здравым и не очень смыслам, снится чёртов Чхве Бомгю. Слава богу, хотя бы одетый. Не слава богу, что во сне он гладит уши Субина — его самое чувствительное место, и ему даже вспоминать боязно эти ощущения. Он и на обычные-то прикосновения реагирует слишком эмоционально, а тут и вовсе наверняка бы сошёл с ума. Впрочем, кажется, он уже и так понемногу начал: вместо того, чтобы чуть вытянуть озёра и подлатать берега какой-нибудь породой покрепче, Субин случайно придаёт им формы сердечек, сверкающих водной гладью на солнце посреди сочной зелени травы и деревьев. Он в полнейшем недоумении смотрит на то, что получилось, постепенно осознавая причину такого косяка, как вдруг откуда-то сверху из-за спины раздаётся неудержимый хохот, за которым следует треск веток и падение пушистой хвостатой тушки на землю с удивительно точным приземлением на лапы. «Не лис, а кошак какой-то», — думается Субину, пока Бомгю принимает человеческий облик и отряхивает хвосты от листьев и обломков веток. — Кажется, кто-то думает совсем не о работе, — иронично подмечает он, заинтересованно поднимая одно ухо. — Кажется, кто-то опять на моей территории, — игнорирует его слова Субин, пока щёки неумолимо становятся пунцовыми. — Слишком хотелось тебя повидать, — бессовестно улыбается Бомгю, явно радующийся чужой реакции смущения. Субин демонстративно хмыкает и отворачивается, шагая прочь от него вдоль берега; если так и дальше продолжится, он точно не выдержит. — Никогда не думал о том, чтобы зарыть топор войны? — неожиданно говорит Бомгю, чем заставляет Субина обернуться и бросить на него удивлённый взгляд. — И в чём опять подвох? — недоверчиво косится эльф в его сторону. — В том, что его нет, — фыркает Бомгю, — почему он вообще должен быть? — Потому что у тебя по-другому не бывает, — отвечает Субин, продолжая попытки поправить берега озёр, но ничего не выходит. — А вот сейчас обидно было, — тянет Бомгю, ускоряя шаг вслед за отдаляющимся от него всё быстрее эльфом. — Неужели ни капли не веришь, что я — не пустой тёмный сгусток хитрости и злобы? Субин молчит. Он понимает, он знает, что Бомгю прав, но не хочет этого признавать. До последнего борется с самим собой, но собственное сознание играет против — подкидывает ещё совсем свежие воспоминания, разрывающие все его шаблоны в клочья. Субин прямо здесь и сейчас готов расплакаться от этих противоречивых чувств. — Боже, ну перестань уже бегать, нам же давно не по сто двадцать лет, — тихо говорит Бомгю, догоняя своенравного эльфа и прижимая его к массивному старому дубу. Он смотрит на Бомгю с вызовом и демонстративно вскидывает свои рожки, пока между ними обоими всё так и искрит, и хотя гордый Субин до последнего не желает сдаваться — он не в силах оставаться спокойным, пока его касается этот надоедливый лис, никак не покидающий его мысли. Слишком много эмоций, слишком много Бомгю. — И что дальше? — уже на грани истерики спрашивает Субин, чувствуя, как учащается пульс из-за ладони лиса на его талии, отчего неприкрытая накидкой кожа вот-вот готова воспламениться. — Мне кажется, нам обоим есть, что сказать друг другу, ты так не думаешь? — тихо говорит Бомгю вкрадчивым, спокойным голосом без малейшей лукавости и игривости, ещё больше разжигая диссонанс внутри Субина. — Ну и что, что ты хочешь, чтобы я сказал?! — резко говорит он, не выдерживая и срываясь. — Что никогда не хотел тебе верить, но в итоге пал под твоими чарами? Что непростительно и неосознанно порой пялюсь на тебя, когда ты не видишь? Что из раза в раз умираю от твоих прикосновений до искр по коже? Что всеми силами пытался тебя ненавидеть, но получилось лишь сильнее в тебя влюбиться? Ты это хочешь услышать? — почти кричит Субин на одном дыхании и затихает так же резко, как и начал, устало прикрывая глаза и признавая своё позорное поражение, о котором уже готов жалеть весь остаток этой жизни. — Хотя… Только что ведь и услышал. Теперь доволен? Бомгю смотрит пронзительно — так, как умеет только он — и заставляет Субина дрожать под своим взглядом, словно листву на ветру. — Честно говоря, я услышал даже больше, чем ожидал, — признаётся Бомгю, улыбаясь уголком губ. — Кажется, у меня и моих где-то примерно восьмидесятилетних чувств к тебе всё же есть шанс, а? — спрашивает он с надеждой в голосе и лёгким движением заправляет прядь светлых волос Субину за ухо. Неожиданный тихий стон в ответ на мимолётное прикосновение к нему звучит красноречивее любых слов. — Чёртов лис, — хнычет Субин, едва не плача, жмурится и стыдливо опускает голову. Он весь словно сжимается и старается раствориться прямо в воздухе, но Бомгю кончиками пальцев поднимает его лицо за подбородок и снова прожигает взглядом. Субин хватается за его ладонь и готов поклясться, что меж пальцев по их рукам действительно пробегают настоящие жгучие искры, от ощущения которых на своей коже он, кажется, становится зависимым. — Ты придушишь меня, если я продолжу тебя касаться? — тихо спрашивает Бомгю, медленно ведя ладонью по дрожащему телу от талии вверх. — Я прибью тебя, если ты этого не сделаешь, — бросает Субин, облизывая пересохшие губы. Зря. — Тебе когда-нибудь приходилось видеть самоцветы розового кварца? — шепчет Бомгю в жалких сантиметрах от чужого лица, опускаясь на горячую щёку ладонью, и Субин только растерянно кивает. — Тогда, думаю, ты должен знать, что даже их красота и блеск меркнут на фоне твоих губ. Субин ответить не успевает: Бомгю нежно и невесомо целует его, не оставляя шанса на отступление. Хотя Субин им бы и не воспользовался — нет желания сопротивляться. Вместо этого он сам отвечает на поцелуй, чувствуя, как невыносимо приятно покалывает губы, и накрывает пальцами блуждающую по его телу ладонь, прося больше ласки и прикосновений, до которых просыпается неутолимый голод. Бомгю улыбается в поцелуй и углубляет его, пока Субин жадно прикусывает его губы, и самыми кончиками пальцев снова касается его острого ушка. Субин вновь несдержанно стонет и вздрагивает, дыша часто и сбито. У Бомгю в глазах начинают плясать чертята. — Кажется, я нашёл твою маленькую слабость, — шепчет он с дьявольской улыбкой, от которой у Субина голова идёт кругом и ноги подкашиваются, и не падает он только благодаря Бомгю, всем телом прижимающему его к дереву. — Только попробуй использовать её против меня, — угрожающе шипит Субин и тут же вновь громко стонет, когда Бомгю против всех правил тянется к его уху зубами и легонько его прикусывает. — Не думал, что ты настолько чувствительный, — тянет лис, бесшумно усмехаясь и продолжая свою сладкую пытку, от которой Субину понемногу становится нечем дышать, а ноги совсем слабеют и заставляют его буквально повиснуть на Бомгю. Тот, оторвавшись на мгновенье, подхватывает разомлевшего эльфа под бёдра и вместе с ним опускается на землю, укладывая его на мягкую траву и нависая сверху. Субин от этого словно встряхивается и прогибается Бомгю навстречу, когда он скользит поцелуями и лёгкими покусываниями от шеи до талии, заставляя узел внизу живота скручиваться и тяжелеть. Субин зарывается пальцами в его волосы, задевая уши, которые тут же дёргаются и поднимаются. Бомгю смотрит на него потемневшим, хищным взглядом, но Субин совершенно не сопротивляется и только толкается бёдрами вверх, проезжаясь по чужому наметившемуся возбуждению своим. Бомгю приподнимается и стягивает с него брюки с накидкой, с ухмылкой наблюдая за тем, как розовеют его щёки. Но когда скидывает свою одежду, то сам оказывается в плену чужого взгляда и рук, принимающихся жадно исследовать его тело. — Пялился, когда я не видел, говоришь? — жарко выдыхает Бомгю в губы Субину, снова его целуя, и осторожно погружает в него пальцы, вырывая короткий задушенный вскрик. — Заткнись, — огрызается Субин сквозь стоны, пока в нём двигаются длинные изящные пальцы, от искр которых — теперь он уверен — действительно разгорается нешуточное пламя. Бомгю усмехается и продолжает его растягивать, но Субин настораживает его своей нетерпеливостью. Он царапает чужую спину и просит больше, и у еле держащего себя в руках лиса отказывают все запасы выдержки. Он до лёгкой боли вцепляется в напряжённые бёдра Субина, ещё сильнее прижимает его к земле и входит сразу на всю длину. Субин захлёбывается стоном, Бомгю выдыхает шумно и с лёгким хрипом. Оба на несколько мгновений замирают, переводя дух, и Бомгю наконец делает первый толчок, заставляя Субина вздрогнуть. Он входит размашистыми, но плавными движениями, и чувствительного эльфа просто размазывает по траве. Тот подмахивает бёдрами навстречу, умоляет быть быстрее и потихоньку сходит с ума, с каждым движением медленно, но верно теряя способность ясно мыслить и отдавать себе отчёт в происходящем. Бомгю о таком Субине, признаться честно, и помыслить никогда не мог. Всё то, что он вытворяет, с треском рушит все представления в голове лиса. И, что греха таить, Бомгю такие открытия очень даже по душе. Однако когда Субин в порыве страсти, отпустив его плечо, вцепляется в один из его огромных пушистых хвостов, раскиданных вокруг, то открытие делает уже он, а не Бомгю. Потому что лис от этого громко рычит и воет, толкаясь несдержаннее и грубее. — Кажется, я тоже нашёл твою маленькую слабость, — игриво шепчет Субин, мягко поглаживая хвост и замечая блеск эйфории в чужих глазах. — Только попробуй использовать её против меня, — возвращает Бомгю Субину его же слова, но лишь на мгновение их смешит возникшее вдруг чувство дежавю. Потому что Бомгю тут же остервенело впивается в губы эльфа и снова их покусывает, целуя жадно и до сбитого дыхания. Он входит в него ещё глубже и резче, пальцами одной руки лаская самый кончик уха, а второй принимается мучительно медленно и нежно, вразрез со своими грубоватыми и быстрыми толчками, надрачивать ему, размазывая капли смазки по всей длине. Субину от такой пытки хочется кричать и плакать. Он стонет и хнычет в поцелуи, ни на секунду не замолкая, пока наконец не содрогается от оргазма и не изливается в чужую ладонь. Бомгю даже не останавливается — он продолжает водить пальцами по его стволу, смешивая смазку с семенем, и вбивается в него ещё быстрее. Субин смаргивает с глаз выступившие из-за сверхчувствительности слёзы и сходит с ума от ощущений, чувствуя в себе горячую пульсирующую плоть, и не без труда осознаёт происходящее, когда Бомгю кончает в него с ещё одним тихим рычанием и едва не до боли стиснутыми челюстями, а затем с тяжёлым вздохом опускается ему на грудь. Субин, чуть придя в себя, протягивает обе ладони к чужой взлохмаченной макушке и принимается одной перебирать тонкие пряди, а второй — поглаживать очаровательные лисьи уши. Теперь очередь Бомгю теряться в ощущениях: от нежности чужих пальцев он буквально готов растаять. — Я могу расценивать это как положительный ответ на свой вопрос? — тихо спрашивает он, впервые глядя на Субина неуверенно и с лёгким опасением в глазах. Изумлённый эльф лишь вскидывает брови и покачивает головой. — Ну ты и дурак, конечно, — вздыхает он. — Тебе серьёзно нужны ещё какие-то подтверждения? Бомгю виновато улыбается и смотрит большими блестящими глазками, словно выпрашивающий лакомство щенок, и Субин сдаётся. — Ладно, да, хорошо, можешь, — тараторит он, отмахиваясь от лиса, и без того заставляющего его чувствовать слишком многое. Тот издаёт довольное фырканье, обнимая Субина, и перекатывается на спину, меняя их местами. Эльф расслабленно потягивается и разминает шею, но, повернув голову к воде, издаёт громкий обречённый вздох. — Из-за тебя мне ещё озёра приводить в порядок, — бурчит он, глядя на красивую, но совершенно неестественную форму их берегов, а щёки снова покрываются лёгким румянцем от мыслей о том, к чему его в итоге привели навязчивые мысли о Бомгю, преследовавшие его с ночи. — Оставь так, красиво же, — улыбается тот, кончиком хвоста щекоча щёку хмурого Субина, но тут же поджимает губы и поднимает руки в жесте капитуляции, когда эльф сердито сжимает его хвост и метает взглядом предупреждающую молнию. — Я точно прибью тебя. — Как скажешь, цветочек.