Je t'embrasserai le cœur

Порой мне кажется, что я совсем один.

Я одинок во вселенной.

Моя пустота заставляет меня жить,

Но она же меня убивает.

Дазай Осаму.

      В нашей жизни мы часто встречаем ярких личностей, которые буквально возгораются, передавая своё пламя другим; встречаем и тех, которых называем странными, — они могут сильно отличаться от других людей своей загадочной, таинственной харизмой, внешностью или мимикой, но мы их помним. А есть те, которых мы не запоминаем, просто не можем уложить их образ в своей голове, но это не значит, что их нет. Такие люди «обычные». У них нет необыкновенной внешности или заразительного смеха, они не обладают крышесносным юмором или необычными способностями и умениями. Они те самые частички «серой» массы. Такие же невзрачные и «неособенные». И таким ребёнком был Осаму. Он неприметен. Неприметен настолько, что порой появляется такое ощущение, будто он буквально не значит ничего. Он число, равное нулю. Оттого порой ребёнку становилось грустно буквально до тошноты. Представьте: вы пришли в детский садик, все дети играют в догонялки, в прятки, рисуют, строят башни из разноцветных кубиков, а вы сидите в уголочке со статуэткой маленькой лошадки, которую вам на днях подарил любимый папа, и просто смотрите на то, как другие дети развлекаются без вас. И им всегда будет хорошо без вас. Неважно, будете вы с ними играть в одной компании или молча уйдёте — никто этого даже не заметит. Если Дазай когда-то порывался поиграть с кем-то, то спустя время молча уходил. Когда он вместе с другими детьми играл в догонялки — его не ловили, за ним даже не бегали дети, громко смеясь и стараясь коснуться его своими крохотными ладонями; когда он вместе с другими играл в прятки — дети, находя его, никогда не радовались, а просто молча уходили, собираясь найти другого ребёнка. Ведь с другими было хорошо, с ними было веселее. Дазай никогда не обладал невероятно красивой внешностью, на которую западали девчонки. Он не умел завлекать людей, не умел быть шутом, хотя порой очень хотел им стать. Смотря на него, люди скорее сказали бы: «Ну да, нормальный мальчик, смазливенький даже», но не более. Общество никогда не видело в нём личности, не замечало его метаний или достоинств, как и недостатков. В нём буквально не было ничего. Осаму также не имел выдающихся способностей или интересных особенностей. Он не умел играть на гитаре, чтобы впечатлять своей игрой обычных подростков, не умел вязать, шить, рисовать, не играл и в спортивных секциях. Люди, видя его, ничего не говорили. Они просто его не замечали. Знаете тех самых детей, которых люди порой могут случайно сбить на улице или задеть локтём просто потому, что не заметят? Дазай был тем самым ребёнком. Желание выделиться и показать себя в одну секунду одолело мальчика настолько, что он начал увлекаться буквально всем и сразу: игра на пианино, бисероплетение, вышивание, футбол и даже хоккей! Но всё было напрасно: люди не замечали ни его, ни его достижений. И Осаму оставалось одно — уйти. Какой смысл пытаться показать людям себя, когда тебя не видят? Тебя будто бы нет.       Несмотря на свою обыкновенность, у Дазая не было проблем со сверстниками. Его никогда не обижали, не били, не обзывали. Всё было не так, как в классических американских фильмах, где есть ботан и толпа хулиганов, которые постоянно где-нибудь зажимают его, вырывая у него из рук книжки, разбивая очки и прочее. Осаму сам был пару раз свидетелем такой сцены, но ни разу он не был основной фигурой пьесы. Дазай был лишь наблюдателем, тайным зрителем, который видит всё, но его не видит никто.       Приходя домой после садика, школы или прогулки, про которые он благополучно врал родителям, будто он гулял со сверстниками, чтобы те не расстраивались из-за того, что у их любимого сына нет друзей, Осаму уходил к себе в комнату, запирался изнутри и садился читать, постепенно глотая солёные слёзы и чувство бессилия, зарождающееся где-то под рёбрами.       А неизвестный скрипучий голос, исходящий буквально из любой точки тела Дазая, твердил: «Ты неинтересен людям, Осаму. Мир не остановится, если тебя не станет».       Слова били и отдавали жуткой болью в висках. Собственная ничтожность убивала. Порой парню казалось, что он лишь галлюцинация. У него нет разума или рассудка, он всего лишь фантазия. Иногда ребёнок боялся засыпать по ночам, потому что думал, будто не проснётся следующим утром. Он просто исчезнет, а люди этого даже не заметят.       Первую попытку самоубийства Дазай совершил, когда ему было двенадцать. В тот день он не спал всю ночь из-за бессонницы и навязчивых мыслей, которые не давали сомкнуть глаза ни на секунду, встал с кровати, пошёл в школу, вернулся домой и порезал себе вены прямо на их светлой кухне. Просто так. Без истерик и паники, без дрожащих рук и горьких высказываний. На кухне, где его мать вчера готовила вкусную, как уверен был Осаму, яблочную шарлотку, пританцовывая под её любимые песни в стиле блюза; где сегодня его отец попивал свой утренний зелёный чай, параллельно читая американскую классику, которую он столь любил, поедая ту самую шарлотку. Дазай не чувствовал в тот момент ничего. Единственное, что крутилась у него в голове, было: «Я устал, я так устал». А голос в голове твердил: «Ты не способен даже жить».       Двенадцатилетний ребёнок прошёл на кухню, вытащил нож из верхнего ящика, где у его семьи лежали столовые приборы, сел на холодный кафель и полоснул себе по запястью. Один раз, второй, третий. Осаму не остановился, когда уже весь пол был залит его собственной кровью, не остановился, когда их собака, перед чьим носом он закрыл дверь в кухню, начала лаять в коридоре, почуяв спёртый запах. Дазай остановился лишь тогда, когда почувствовал, что по его детским пухлым щекам стекали горячие слёзы. Он не рыдал. Даже не плакал. Лишь солёные слёзы бессилия стекали и обжигали нежную кожу. В тот момент он выронил кухонный нож на пол, послышался оглушающий лязг металла о кафель и пришло осознание. Осознание того, что он, двенадцатилетний ребёнок, у которого всё в порядке в школе, с родителями и относительно со сверстниками, только что пытался убить себя, пока его родители, любящие его до потери пульса, были на работе. На Осаму не накатила паника, стыд или страх за то, что он сделал. Он просто поджал свои хрупкие худощавые колени к груди и, уткнувшись в них носом, стал ждать, когда он отключится, потеряв сознание.       По словам врача, он лишь чудом остался в живых.        Собака настолько громко лаяла, что соседка позвонила родителям и рассказала, что их пёс мешает ей работать. Когда ни мать, ни отец не смогли дозвониться до сына, который уже, к слову, должен был быть дома, то отец сорвался с работы, почуяв неладное. Дазая кое-как откачали. Мать с отцом ещё очень долгое время были настолько благодарны псу, что практически каждый день покупали ему всякие вкусности.       После того дня Осаму возненавидел собак.       Потом, когда Дазай очнулся, первое, что он увидел, это светлый потолок, белоснежные бинты на левом запястье и жалостливые взгляды родителей. У его матери на глазах застыла мутная пелена, а у отца под глазами появились тёмные синяки.       — Зачем ты сделал это, солнышко? — всхлипывая и пытаясь утереть глаза рукавом чёрной водолазки, мать упала на колени перед его койкой, пытаясь поймать взгляд сына.       — Я не знаю. Прости меня, но я правда не знаю, — поджав губы, ответил мальчик, отводя глаза в сторону окна, где виднелось бескрайнее море. Он бы хотел жить около моря, встречая рассветы и провожая закаты, окидывать взглядом просторную водную гладь, лежать спиной на холодном песке, ощущая каждую впившуюся песчинку в нежную кожу. Погружать тонкие лодыжки в холодную солёную воду и дышать морским воздухом, слушая бриз и крики летающих чаек. Он хотел бы оказаться где угодно, но не здесь.       Вторая попытка Дазая произошла, когда ему было тринадцать. Тогда было лето, каникулы и просто убийственная жара. После того инцидента родители наняли Осаму молодую нянечку, в которой он не очень-то был заинтересован. Мальчик в основном сидел в своей комнате и читал, а Сирия, его нянечка, периодически заходила к нему, спрашивая, не хочет ли Дазай поесть, поиграть с ребятами на детской площадке и прочее. Ребёнок только молча мотал головой и продолжал утопать в книгах.       В тот день он пошёл набирать себе ванну, сказав Сирии, что ему очень жарко и он буквально готов умереть от жары. Нянечка лишь кивнула ему и сообщила, что к тому времени, как он закончит, она может заказать доставку пиццы, чтобы они после вместе посидели и посмотрели какой-нибудь интересный фильм в жанре фантастики. Осаму тогда лишь кивнул ей и, улыбнувшись, скрылся за дверью. А дальше — Дазай очень хотел себя заверить, что это было так — всё было как в тумане: блестящее лезвие бритвы, стекающая по лодыжкам кровь и розовая вода. Проблема была в том, что тумана не было. Осаму понимал, что делал; понимал, что будут последствия. Он всё понимал и осознавал, хоть и был лишь ребёнком.       И всё повторилось вновь: рыдающая нянечка, скорая, покрасневшие глаза родителей и горькое разочарование, зарождающееся где-то в недрах желудка.       После этого родители решили отправить его к психотерапевту.       Осаму не пререкался, не ругался и не пытался отговорить родителей в этом решении. Он просто молча принял это.       Сначала был один сеанс, потом второй, третий.       Молчание, разочарование и колючая боль в желудке.       Затем диагноз: большое депрессивное расстройство.       Плач матери за закрытой дверью родительской комнаты и приступ астмы у отца побуждают в Осаму чувство вины. Он сидит в своей комнате на кровати, упираясь спиной в холодную стену, и слышит горькие всхлипывания мамы и пугающие хрипы отца, который не может нормально вдохнуть. Руки Дазая начинают дрожать, когда он пытается выпить стакан воды, стоящий рядом на деревянной тумбе, чтобы успокоиться. Половина воды вытекает и падает огромными каплями на чистую постель.       И вновь этот голос в голове: «Видишь, Осаму? Ты делаешь людям больно, из-за тебя они страдают. Почему ты не прекратишь это?».       — Заткнись! Прошу тебя, заткнись! — шептал, едва шевеля губами, ребёнок, уже сидя на кровати и зажимая себе уши руками, будто это поможет. Будто это заставит голос в его голове замолчать.       «Ты слаб, Осаму, мы оба это знаем. Не отгоняй меня от себя, когда я единственный, кому ты нужен», — продолжал твердить голос с насмешкой. От него у мальчика под желудком больно скреблись кошки, царапая кишечник своими острыми когтями, а поджелудочная железа судорожно сжималась. Голос пронизывал Дазая всюду.       Ему было страшно.       Потом были антидепрессанты. Сначала первый курс одних препаратов, после курс других. Эффекта мало, а сеансы психотерапии утыкаются в никуда. Дазай мало говорит, много думает и с каждым днём хочет исчезнуть всё больше.       — Осаму, понимаешь ли, ты очень закрыт даже от самого себя. Не стоит зацикливаться на других. Ты должен сам научиться быть счастливым, — по-доброму улыбаясь ребёнку, говорила ему психотерапевт.       Как мне быть счастливым?       Что мне делать?       Скажите, что мне делать?!       Меня никто этому не учил!       Иногда мне кажется, что мне не нужно счастье.       От частых смен препаратов у Осаму начались побочные эффекты: частая тошнота, заставляющая его часами сидеть около унитаза, пока его мама, захлёбываясь в слезах, держала его волосы и смотрела на то, как его рвёт теми небольшими порциями еды, которые он ест; постоянная бессонница, заставляющая его не спать сутками напролёт, а его отца сидеть с ним и так же не спать, — после первой попытки самоубийства отец отказывался надолго оставлять Дазая одного, — у обоих появились мешки под глазами и навечно лопнувшие капилляры глаз. Из-за постоянного недоедания вес Осаму снизился настолько, что в один момент он чуть не свалился в обморок, когда спускался вниз по лестнице. Из-за этого мать с отцом насильно заставили его съесть целую порцию карри. После вновь была тошнота, всхлипы и тихие извинения матери, звучащие шёпотом где-то над самым ухом, которая всё так же держала его волосы, а затем вкус рвоты во рту.       После этого Осаму возненавидел карри.       Потом были каждодневные головные боли, жуткая потливость, из-за чего Дазая, незаметно кривясь, отец отправлял в душ два раза в день, так как от Осаму постоянно пахло спёртым и резким запахом пота.       Но всё это время все побочки, психотерапии и глотание всех видов препаратов сопровождались чувством беспомощности, продолжающим прорастать в сердцевине солнечного сплетения. Дазай терялся, он не знал, что ему делать, как быть, как вести себя. Оставалось одно — научиться лгать даже самому себе.       Пока другие дети играли на детских площадках, Осаму стоял напротив зеркала в своей комнате и учился улыбаться. Он мог часами стоять или сидеть напротив зеркала, поднимая уголки губ то вверх, то вниз. Он ходил по комнате и учился смеяться. Смеяться так, чтобы больше никогда не делать больно другим людям.       Обычно всё заканчивалось его ненавистным взглядом, которым он смотрел на собственное отражение, и горячими слезами, стекающими по ноющим от вечно фальшивых улыбок щекам.       — Я ненавижу тебя, — тыкая тощим пальцем дрожащей руки прямо в отражение, Осаму хрипел и вторил слова ненависти. — Ты ошибка. Ты ничего не значишь, и собой ты заставляешь всё становиться таким же незначимым.       Я ненавижу себя.       Я делаю людям больно.       Я сгорю в своей пустоте один. Но я всегда буду значить ноль.       Когда психотерапевт сказала, что его родителям надо как можно больше проводить с Осаму времени, мать решила отправиться с Дазаем в парк аттракционов. Они провели вместе весь день: гуляли, ели яблоки в карамели, катались на аттракционах. Мама рассказывала юноше про то, как она в детстве втихую крала с соседского участка яблоки, а потом со всех ног бежала по полю, пока её соседка, старая ворчливая женщина, бежала за ней с веником в руке, надеясь догнать проказницу. Мама смеялась. Громко, заливисто, весело. А Осаму молча наблюдал за ней, кивая головой и стараясь слушать как можно внимательнее. Сколько Дазай себя помнил, его мать всегда была такой: слишком яркой, слишком весёлой, слишком живой. Осаму никогда не считал, что это плохо, даже наоборот. Ему хотелось быть таким же. Он завидовал. Хотелось смеяться и радоваться, плакать или горевать. Но единственное, что мог чувствовать ребёнок, это пустоту, которая разъедала его изнутри.       Когда Дазай с мамой уже вернулись в машину, женщина молча посмотрела на сына, а потом заплакала. Совсем тихо, лишь иногда всхлипывая носом и пытаясь успокоиться.       — Тебе ведь совсем не было весело, правда? — мать вновь хотела утереть появившиеся на глазах слёзы, когда Осаму молча взял её мокрую от слёз руку и слегка сжал её. — Тебе очень больно?        — Мама, не плачь. Я не страдаю, я просто не умею быть счастливым, но я хочу научиться, — Дазай поднёс к сухим губам тыльную сторону ладони матери и нежно поцеловал. Настолько нежно, насколько мог. — Я очень бы хотел тебя любить, но проблема в том, что я не знаю, как полюбить даже себя.       Женщина мягко провела свободной рукой по распушившимся волосам сына. По её щекам всё ещё катились слёзы, но на губах уже была тёплая, родная улыбка.       — Поехали домой, милый.       Я бы хотел найти свой дом.

***

      Высокий шатен направлялся по улице к забытой всеми библиотеке. В его волосах застревали ярко-жёлтые, красные и оранжевые листья, падающие с деревьев прямо на макушку и красиво мерцающие в свете уличных фонарей. Ещё было рано, примерно семь часов утра, машин на дорогах ещё мало, а люди только начинали просыпаться, открывая свои пластиковые окна и вдыхая новый день. Но Осаму не спал.       Его утро началось с чашки горячего кофе, пирожного с заварным кремом, которое он забыл съесть ещё вчера, и тревоги, скрутившейся тугим узлом у него в желудке.       Уже начинало светать, небо кристаллически переливалось, а на горизонте не было видно ни облачка.       Поморщившись от резкого потока ветра, пробравшегося под ткани тёплого пальто, Дазай уткнулся носом в воротник и, добравшись до массивной деревянной двери, судорожно попытался открыть её, пару раз умудряясь промахнуться ключом в скважину из-за дрожащих рук. Когда юноша решил, что ему надо учиться жить без антидепрессантов, он не думал, что это будет так трудно.       Ворвавшись в помещение, Осаму заходит в подсобку и скидывает своё пальто на вешалку, снимает ботинки и надевает самые обычные тёмно-коричневые тапочки с мордочками котиков на носках, которые у него всегда лежат рядом со входом за дубовой тумбой.       Подойдя к щитку, Дазай включил электричество и свет, который тут же разлился и осветил собой высокие и длинные стеллажи. Пыль, осевшая на книгах, блекло сверкала и летала по помещению в лучах искусственного света. Осаму обратил внимание на дальний деревянный стеллаж и тяжело вздохнул — на нём было настолько много книг, что полки под ними уже начинали провисать, что становилось страшно, будто дерево прямо сейчас затрещит и развалится на мелкие кусочки. Придётся сегодня разобрать его и переставить какие-то книги на другие стеллажи, при этом не перепутав и не поставить, к примеру, Камю к Кафу Нагаи.       Дазай подошёл к радио, стоящему на рабочем столе, который был завален документацией, отчётами и формулярами, и включил его, настраивая на любимую станцию. Когда из него послышались помехи, юноша отправился в подсобку и включил чайник, стоящий на крохотной табуретке, укрытой вязаной салфеткой, которую Осаму купил у безымянной бабушки на вокзале, когда только переехал.       Из динамиков послышался счастливый и тёплый голос девушки.       — Доброе утро, Йокогама! Сегодня нас всех вновь ждёт незабываемый день! — из динамиков полились тихие хихиканья, сладко греющие душу. Дазаю всегда казалось, что эта вещательница могла найти радость даже в самый дождливый день Японии. Осаму хотел бы уметь так же. Поэтому он всегда включал только её станцию. Может, когда-нибудь частичка её радости передастся и ему. — Товарищи синоптики сегодня пообещали нам юго-западный тёплый ветер и безоблачное небо. Днём температура поднимется до 8 градусов по Цельсию, а солнце будет светить над нашими головами вплоть до шести вечера, — улыбку в её голосе мог услышать, а точнее почувствовать, даже глухонемой.       Осаму оставил радио играть, а сам раскрыл плотные портьеры. Солнце уже начало выглядывать из-за верхушек домов, позволяя своим лучам проникать в библиотеку и греть собой.       Пора начинать новый день, который ничем не будет отличаться от других.       Горячий чёрный чай на краю стола, от которого исходит полупрозрачный пар, тёплый вязаный кардиган на плечах, душевный смех Мали, радиовещательницы, которая рассказывает про открытие нового кошачьего питомника, и документация перед глазами.       Хоть Осаму и не любил все эти бумажки, но они позволяли занять руки, которые постепенно переставали так сильно дрожать, будто он какой-то законченный наркоман. Хотя, отчасти это было правдой.       Через окна библиотеки Дазай видел, как просыпался город: люди выходили из домов и мчались по улице на работу, крохотные школьники с перевесом в виде рюкзаков за спиной, бежали по тротуару на занятия, а одинокая кошка громко мяукала, запрыгнув на нижний карниз окна, и таращилась своими глазами прямо Осаму в душу. Её глаза были нежно-голубыми, как небо, или как тайский чай анчан, который Дазай очень любил пить по вечерам.       После того, как кошка, состроив жалобные глазки, которые замерцали, словно снег под палящими лучами солнца, прислонилась своей хрупкой лапой к стеклу окна, Осаму не смог удержаться и, встав со стула, двинулся к двери. Может, он слишком сентиментальный по утрам, но это не так важно.       Как только Дазай отворил дверь и уже хотел выйти на улицу, чтобы взять кошку на руки и перенести в помещение, она сама быстро вбежала в библиотеку, виляя своим хвостом.       Юноша ещё немного постоял с открытой дверью, наблюдая за тем, как эта наглая зверушка бегает между стеллажами, носясь по всему залу. Осаму, хмыкнув, закрыл дверь и сел обратно за стол, перед этим прибавив звук к радио — Мали задавала вопрос неизвестной ему женщине, которая, как понял Дазай по контексту, являлась одним из волонтёров того кошачьего питомника.       — Итак, мисс Лань, что бы вы хотели сказать нашим слушателям перед тем, как отключитесь? — задавала вопрос вещательница.       — Ну, я бы сказала только одно, — голос мисс Лани был охрипшим, но всё же мелодичным и не резал слух, — друзья, не бросайте наших пушистых товарищей на произвол судьбы. Пока они могут стать для вас важной частичкой жизни, вы для них — целой жизнью. А ещё хотела бы поблагодарить мисс Мали за то, что пригласила на свою передачу.       Дальше Осаму уже перестал слушать благодарности женщины, ведь кошка, до этого носящаяся по библиотеке, наконец успокоилась и, подойдя к столу юноши, грациозно запрыгнула на него, оглядывая огромные стопки бумаг.       Дазай, всё это время следящий за ней взглядом, даже на секунду потерял способность дышать. Она была очень красива: на чистой белой шёрстке были вразнобой раскиданы пятна рыжего и чёрного цветов, а на аккуратных и хрупких лапках были точно такие же пятна, напоминающие чем-то обычные человеческие носки, такие тёплые-тёплые, которые люди обычно надевают холодными вечерами, когда на улице метель, а где-то внутри сердце начинает потихоньку остывать, её нос забавно морщился, когда она пыталась принюхаться к кружке чая, к которой Осаму так и не притронулся. Когда кошка подняла свои небесно-голубые глаза, Дазаю резко захотелось притронуться к ней. Просто почувствовать её шерсть под своими пальцами, уловить вибрацию от тихого мурчания, почесать за ухом и робко поцеловать в холодный розовый нос.       — Ты ведь не уйдёшь, я прав? — слегка хриплый голос Осаму, от которого он даже сам непроизвольно вздрогнул, заставил кошку сначала дёрнуть хвостом, а потом мяукнуть её высоким голоском. — Значит, не уйдёшь, — протянув свою руку, обмотанную белоснежными бинтами от самого запястья до локтя, Дазай наблюдал за тем, как кошка тут же потянулась к ней своим мокрым носом и тут же ткнулась им в самую сердцевину ладони. Если бы Осаму мог, то звонко рассмеялся прямо сейчас. Если бы он мог, то он бы непременно был счастлив. — Так как же тебя назвать, принцесса? —кошка на это, само собой, промолчала, но довольна потёрлась о тёплый кардиган и, слезая со стола на колени юноши, встала на задние лапы, оперевшись передними на его грудь. Её нос довольно уткнулся в чужую щёку, а из груди послышались тихие урчания. — А что, тебе подходит. Будешь Маленькой Принцессой.       Чтобы слышать Маленькую получше, Осаму потянулся и выключил радио, из которого уже лилась спокойная мелодия, но тут же оборвалась.       Пока Принцесса тихо мурчала, а Дазай аккуратно проводил пальцами по её гибкой и пушистой спине, его взгляд наткнулся на кожаную сумку, валяющуюся около стола, которую он вчера закинул в библиотеку, чтобы не таскать тяжесть туда-сюда к себе в квартиру и обратно.       У Осаму обычно весь день идёт по расписанию: дом, библиотека, университет, дом. И так постоянно, ничего не меняется. Кто-то бы сказал, что это дикость — жить так каждый день, не давая себе продыху. Таким образом и до эмоционального выгорания недалеко. Но у Дазай вопрос один: как можно получить выгорание того, чего у тебя нет? — правильно — никак.       Сегодня ему надо было хотя бы открыть тетрадку и пролистать конспекты, которые он писал во время пары, но, скорее всего, он вновь будет занят — надо разобрать стеллаж, разобрать документацию в ящиках, а потом ещё решить вопрос с Принцессой. Если в маршрутке не будет огромной толкучки, то он даже, возможно, соизволит открыть тетрадь и прочитать что-нибудь, если у него, конечно, не расплавятся мозги от всех этих цифр.       — Вы очень очаровательно выглядите, — Осаму вздрогнул, когда услышал перед собой хриплый мужской голос. Обернувшись, юноше показалось, что он чуть не икнул, как и Принцесса. Перед столом стоял высокий парень, почти такого же роста, как Дазай, напоминающий собой пламя. Нет, даже не так, он напоминал полноценный пожар: хаотичный, резкий, яркий. Его огненно-рыжие волосы были заплетены в хвост на затылке, а чёлка и некоторые пряди были окрашены в нежно-фиолетовый цвет, почти лавандовый. Волосы парня буквально воспламенялись в лучах солнца, которые попадали сквозь открытые окна. Осаму уверен, если бы они жили в средневековье, этого парня определённо сожгли бы на костре. Его светлая кожа слишком сильно контрастировала с кожей других азиатов своей бледностью. Дазай сам был очень бел из-за вечной нехватки витаминов в крови, но даже он не мог посоревноваться с парнем напротив. Может, он наполовину иностранец. Аккуратный прямой нос без горбинки, острая линия челюсти, небольшой лоб и веснушки. Веснушки, напоминающие падающий снег в холодную стужу. Они были разбросаны по румяным, несмотря на бледный цвет кожи, щекам, по носу, лбу, векам. Если бы Осаму мог, он бы сосчитал каждую из них. Когда Дазай уже хотел было что-то сказать, но тут же, наткнувшись на взгляд парня, который пристально смотрел на него, закашлялся. Его глаза были подобны подводным лабиринтам: в них потеряться слишком легко, но это так завораживает, что ты просто не можешь отказаться. Они ярко блестели и переливались, будто освещая собой весь мир. У Принцессы глаза не такие. Они у неё яркие, светлые, похожие на небо. А у него… он был похож на мечту. На мираж.       Прокашлявшись, Осаму подорвался и, пересадив кошку со своих колен на стул, на котором до этого сидел, и повернулся обратно к парню, который улыбался. По-доброму, но со скрытым смехом в блестящих глазах.       — Извините, вам чем-то помочь?       — Да. Не подскажите, в какой небесной канцелярии раздают таких милашек? — юноша перед Дазаем по-птичьему наклонил голову и ещё больше расплылся в улыбке, самодовольно и мило щурясь. Как Осаму и думал — парень был ниже буквально на пару сантиметров.       — Прошу прощения, — щёки Дазая вмиг заалели, а волосы на руках под кардиганом в эту же секунду электризовались, — вы сейчас подкатываете ко мне?       — Да, милый, именно это я и делаю. А ещё я сказал, что вы с вашей кошкой просто очаровательны! — сложив руки на груди, парень посмотрел на Осаму с какой-то родительской теплотой. — Спасибо, что заметил.       — Оу… — именно так Дазай себя чувствовал — пристыженным ребёнком. — Простите, мы могли бы переиграть, — Осаму правда пытался улыбнуться хоть этому парню. То ли он располагал себе, то ли он всё-таки ведьма.       Осаму думает, что он был бы не против улыбаться этому парню.       — Ты хочешь переиграть мою попытку подкатить к тебе?       — Да, а что в этом такого? — пожав плечами, ответил Дазай.       От парня напротив послышался тихий смешок, а потом и хрипловатый смех где-то из самых недр груди.       Осаму думает, что он был бы не против слышать его почаще.       — Хорошо, мне нравится твоя идея, — парень опёрся бёдрами о дубовый стол и, повернув голову в сторону Дазая, ярко улыбнулся, смотря на него. Осаму только сейчас заметил, во что он был одет: поверх чёрной футболки NASA сидела огромная фланелевая рубашка с закатанными рукавами, на которую были прикреплены различные значки: на одном из них было выгравировано лицо Аристотеля, на другом был изображён космонавт с землёй в руке и звёздами за спиной — Осаму думает, что они выглядят очень красиво, — а на последнем была обычная фраза: «Мне не нужен смысл». Отчего-то Дазаю действительно захотелось улыбнуться. А ещё на парне были обычные светло-голубые джинсы, разорванные на коленках, светлых бёдрах и даже на голенях. Взгляд Осаму непроизвольно зацепился за белёсую чистую кожу.       — Как ты хочешь, чтобы я подкатил к тебе? — Осаму, выйдя из транса, посмотрел на парня, который уже стоял ближе к нему.       — А есть варианты?       — Ну, конечно. Первый — как байкер, второй — как джентльмен, третий — как дрочер-девственник, который не вылезает с реддита.       Дазай усмехнулся со всех вариантов и приставил палец к подбородку, делая вид, будто он решает вопрос, от которого зависит, упадёт ли сегодня астероид на планету или нет. Впрочем, решать вопрос по поводу того, как к тебе будет подкатывать симпатичный парень, действительно важно.       Осаму думает, что незнакомец и вправду симпатичный.       — Даже не знаю. А что вы порекомендуете?       — Я порекомендую вам дать мне ваш номер телефона, потом сходить вместе в планетарий, затем мы бы могли устроить пикник на берегу моря — я знаю отличное место, которое находится далеко от порта, так что мы не задохнёмся от выхлопных газов, — а потом уже можно будет сходить куда-нибудь вкусно покушать. Ну, или на крайняк взять и стырить из какой-нибудь забегаловки картошку фри.       — Почему картошку фри? Вы её любите?       — Нет, я подумал, что её любишь ты.       Осаму, не выдержав, тихо засмеялся, закрываясь отросшей чёлкой от собеседника, перед этим заметив, как незнакомец тоже склоняет голову вниз, но только для того, чтобы увидеть из-под волос улыбку Дазая.       — Да, — сквозь смех послышались тихие кряхтения Осаму, — вы правы, я люблю её.       Дазай никогда не любил картошку фри.       — Так и знал!       — Вы явно перечитали бульварных романов!       — Но вам понравилось, — гордо подняв подбородок, незнакомец заправил фиолетовую прядь чёлки за ухо, а после сам рассмеялся.       — Хорошо, я согласен, мне нравятся ваши идеи, — наконец перестав смеяться, Осаму утирает указательным пальцем солёные слёзы и застывает. Он плакал не из-за боли, разочарования или бессилия. Он плакал, потому что было весело. Потому что ему было хорошо. И он смеялся. Без зеркала перед собой, без лжи и обмана. Это ощущалось приятно. Хотелось сделать так ещё раз: хотелось ещё раз звонко засмеяться, почувствовать смущение и тайну. Крохотную тайну его необычного знакомства с неизвестным парнем, чьё имя он не знает, да и вряд ли когда-нибудь узнает вообще. — Но, — Дазай запнулся, — какой это был из вариантов ваших подкатов?       — Это, — прекратив смеяться, незнакомец посмотрел на Осаму с неизмеримой мягкостью, — это мой.       Осаму хмыкнул.       — Он мне нравится.       — Я польщён, сударь, — прижав правую руку к месту, напротив которого находилось сердце, парень сделал низкий поклон, играючи подмигивая Дазаю.       Принцессе, видимо, наскучило то, что на неё не обращают никакого внимания, поэтому она, громко мяукнув, спрыгнула со стула и, гордо махнув хвостом, подошла к Осаму и начала об него тереться всем телом, смотря необычному парню прямо в глаза, будто говоря ему: «Эта территория уже занята, жалкий человечишка», а потом, в последний раз обведя двоих парней прищуренным взглядом, словно в чём-то подозревая, отвернувшись, молча ушла, виляя хвостом туда-сюда.       — Я же говорю: вы выглядите невероятно очаровательно, — хмыкнул незнакомец, устремляя свой взгляд в сторону длинных стеллажей, где скрылась Маленькая.       Дазай, вдруг резко засмущавшись, прокашлялся. С лица вновь спала улыбка, без которой мешки под глазами от частых бессонных ночей стали видны слишком хорошо.       — Так, вам чем-то помочь? Подсказать, может?       Парень вновь развернулся и, засунув руки в карман, сдунул прядь чёлки, которая опять выпала.       — Да, мне нужна книга «Диалог о двух системах мира» Галилео Галилея. Она у вас, случаем, есть? Я уже просто в трёх библиотеках искал — нигде не было. Вот, вы уже четвёртая.       Если бы Дазай был слишком эмоциональным, то у него бы непременно округлились глаза от подобного выбора литературы. Нет, не то чтобы он посчитал парня перед собой каким-то распиздяем или лодырем, но он действительно не ожидал, что тот выберет подобный жанр. Хотя, если учесть его значок на рубашке с космонавтом, то можно было бы предположить, что он является кем-то, кто увлекается физикой и астрономией. А если вспомнить Аристотеля, то ещё и философией в придачу.       — Если я не ошибаюсь, то была. Посмотрите на третьем стеллаже с правой стороны, буква «Г» раздела физико-астрономического, или вас проводить?       — Да, — тут же закивал парень, — лучше проводить. Я плохо воспринимаю информацию на слух.       — Хорошо, пройдёмте, — Осаму развернувшись, направился в сторону стеллажа, надеясь, что незнакомец пошёл за ним. В этот момент Принцесса, заметив, что скучный людской диалог окончен, буквально прискакала к Дазаю под ноги, постоянно пытаясь заставить юношу остановиться, чтобы погладить её или хотя бы дать ей возможность потереться о его ноги. Осаму никогда бы не подумал, что бывают такие смелые, настырные и ласковые уличные кошки.       За своей спиной он слышал добрые смешки парня, который, наблюдая за ними и за тем, как Дазай отчаянно пытается не наступить принцессе на хвост или лапу, вдыхал приятный для него запах кофе и неизвестных ему медикаментов от Осаму, чей шлейф был слишком остр и заметен.       Чего уж греха таить — Дазай ему понравился. Даже очень. Он был милым, привлекательным, а ещё, что очень удивительно, не послал парня с его тупым юмором и идиотскими подкатами куда подальше, выгнав его в придачу из библиотеки. Это уже было достижением.       — Боже, Принцесса, ты слишком наглая для принцесс, — остановившись, Осаму взял кошку на руки, которая, начиная довольно мурчать, уложила свои хрупкие лапки на плечо парня, периодически выпуская когти и сжимая ими кардиган, пока юноша аккуратно чесал её за ушком.       — Принцесса? Тогда неудивительно, что она так себя ведёт. Если бы меня, к примеру, назвали Принцессой, то я бы себе потребовал, — парень сделал акцент на последнем слове, — золотую кровать и бриллиантовый туалет.       — Ты хочешь, чтобы я купил ей золотую лежанку и бриллиантовый лоток? Прости, я обычный студент, подрабатывающий библиотекарем, а не Илон Маск, — закатив глаза, Дазай поравнялся с парнем, который до этого шёл позади него, чтобы смотреть в его глаза, пока они разговаривают. Никто из них не заметил, что они просто ходили кругами вокруг стеллажей.       — Студент? Ого, класс! А на каком ты курсе учишься? А на какой специальности? Ты на бюджете, да ведь? Ты выглядишь очень умным. А в каком ты университете, вдруг мы учимся вместе? — парень просто завалил Осаму множеством вопросов. Его завораживающие глаза в одно мгновение загорелись ярким жизненным огнём, которого Дазай никогда не встречал.       Осаму думает, что никогда не встречал человека, в чьих глазах будет так много жизни.       Отчего-то Дазаю захотелось улыбнуться. Тепло и искренне. Улыбнуться так, как улыбаться он не умел. Но попытался. Заметив, как парень буквально начинает подпрыгивать от перенасыщения эмоций, у него на губах расцвела улыбка, совсем крохотная, едва заметная. Когда незнакомец увидел её, то тут же улыбнулся сам, ещё шире, чем до этого, а после тут же стушевался.       — Чёрт, прости, я слишком активный. Думаю, я перегибаю палку. Ещё раз прости, со мной часто бывает что-то не так.       — Что?! Кто тебе сказал, что с тобой что-то не так? — несмотря на свою неподвижную мимику, с лица Дазая тут же спала улыбка, а брови поднялись в удивлении. Серьёзно, кто решил сказать этому солнцу, что с ним что-то не так? Неужели существуют настолько чёрствые люди?       — Ты разве не думаешь, что это плохо? — парень вновь убрал выбившуюся прядку за ухо и устремил взгляд в пол, будто не хотел смотреть на Осаму, будто ему было стыдно перед Осаму.       — Нет! Это классно. Ты классный.       — Оу, — в этот момент щёки парня залились ярким румянцем, схожим по цвету с наливным яблоком из мультика «Белоснежка», — спасибо. Это мило.       Осаму думает, что он был бы готов наблюдать за тем, как смущается этот парень, вечность.       — Я на первом курсе экономического факультета. И да, — Дазай застенчиво пожал плечами, — я учусь на бюджете, но я не так умён, как кажусь, мне просто повезло.       — Почему все хорошие люди такого низкого о себе мнения? — задал вопрос незнакомец, наигранно закатывая глаза.       — Ты не знаешь меня, мы мало знакомы.       — Но ты мне нравишься.       Осаму, вот честно, чуть не споткнулся от такого заявления. Ему, конечно, приятно, но не надо же так резко об этом говорить!       — Да, ты тоже мне нравишься.       После чего воцарилось молчание, прерываемое только тихими звуками их шагов и грудным мурчанием Принцессы, которая уже начала засыпать у Дазая на руках.       — А на каком ты курсе учишься? Что за специальность?       — Ой, точно, я совсем забыл, — парень выбежал вперёд, заставляя Осаму остановиться, гордо ставя руки в боки и поднимая подбородок вверх, будто он сейчас будет рассказывать Дазаю о том, что это именно он был первым человеком, вступившим на Луну, а не какой-то там Нил Армстронг, — перед вами великий и неподражаемый Накахара Чуя собственной персоны! Физик-ядерщик, четвёртый курс. Приятно познакомиться, — Чуя протянул свою руку, украшенную разноцветными фенечками на ней, и ярко-ярко улыбнулся.       Осаму думает, что у него наверняка есть младшая сестра.       — Дазай Осаму, — Дазай, отняв одну руку от уха Маленькой, получив от неё на это недовольный мявк, протянул её и пожал руку Накахаре. Она у него была до одури холодной. Было такое ощущение, будто её засунули в колбу с сухим льдом. У Осаму руки всегда были тёплые, даже несмотря на его болезненный вид. — Мне тоже приятно познакомиться с тобой, Чуя.       Накахара хотел было уже что-то сказать, как его оборвал звук хлопка двери.       — Дазай-сан, здравствуйте! Дазай-сан, вы где?       Осаму аккуратно отнял руку от чужой, напоследок проведя подушечками пальцев по внутренней стороне ладони Чуи. В глазах Накахары стояли понимание и некое сожаление.       — Извини, мне пора. Вот стеллаж, — повернувшись, Дазай указал рукой. — Лестницу сможешь взять около четвёртого стеллажа.       — Хорошо, спасибо, Осаму, — Чуя улыбнулся и кивнул. Осаму молча кивнул ему в ответ и скрылся из виду.       — Ацуши-кун, здравствуй.       Ацуши Накаджима был их постоянным клиентом, любящим читать детские сказки, сидя где-нибудь в тёмном углу библиотеки, или же тяжёлые книги на тему психологии человека. Ничем не примечательный, тихий и спокойный. Иногда Дазай даже разрешал школьнику сидеть в его крохотной коморке и читать там, если во время его посещения Осаму разбирал какие-то полки или убирался, чтобы Накаджима пылью не дышал да всякие химикаты от старых книг не вдыхал.       — Ой, здравствуйте, Дазай-сан, — выходя из той самой коморки, принадлежащей Осаму, Ацуши неловко чесал свои белые волосы на затылке, — извините, я думал, вы у себя. Просто вас не было на месте, вот я и подумал, — под конец предложения голос школьника притих, а в его глазах, которые внезапно для него наткнулись на Маленькую Принцессу на руках Осаму, зародились интерес и некое восхищение. — У вас появилась кошечка!       Дазай сначала вздрогнул от неожиданного вскрика парнишки, но после, глянув на Принцессу, которая заинтересованно смотрела на нового человека и пыталась его понюхать издалека, протянул кошку Ацуши, да так нежно, будто она была самым драгоценным сокровищем, которое он когда-либо вообще держал в руках.       — Если хочешь, то ты можешь подержать её, думаю, она будет не против, — протягивая Накаджиме Маленькую, Осаму наблюдал, как школьник, трепетно беря кошку на руки, восхищённо смотрит на её маленькую мордочку.       Эх, Дазай, правда, не знает, как он будет объяснять Ямаде-сану, хозяину библиотеки, о том, что теперь в ней будет жить ещё одно очень милое и пушистое существо, потому что первым существом является сам Осаму, а вторым юный Ацуши, который прибегает в библиотеку практически всегда, когда у него появляется хотя бы одна свободная минутка. Но, пожалуй, он будет думать об этом потом.       — Она очень милая, не правда ли? — проходя мимо Накаджимы к столу, Дазай садится на стул и поворачивается к ящикам с документами.       — Да, она очень хорошая, — пока Ацуши тыкался своим носом в пушистый лоб Принцессы, Осаму в этот момент искал в ящиках отчёты Накаджимы и формуляр Накахары.       — Чуя! — Дазай кричит в глубь библиотеки, пока Ацуши удивлённо смотрит на него, а потом на пол, думая, что Осаму зовёт ещё одного кота, которого, возможно, успел завести. — Чу-у-я!       — Да иду я, иду! — из-за стеллажей появляется рыжеволосый молодой человек, который был слегка выше самого Ацуши. Накаджима, когда парень посмотрел на него, лишь кивнул.       — Здрасьте, — тихо просипел школьник, аккуратно прижимая к себе Принцессу и неловко водя носком ботинка по полу.       — И тебе не хворать, малой, — Чуя приветливо поднимает руку, но тут же переводит взгляд на Осаму, который уже был практически с головы до ног обложен различными бумажками. — Чего ты орал? Книгу я, к слову, нашёл, — положив увесистую книжонку на стол Дазая, Накахара упирается локтями в стол и, кладя голову на скреплённые руки, впивается глазами в Осаму, внимательно следя за ним; за его руками, которыми он перебирает скреплённые листы; за его глазами, которые быстро бегают по строчкам, вчитываясь в мимолётные имена; за его блестящими волосами, которые изыскано переливались на свету, отдавая золотом. Дазай был красивым, даже очень красивым.       — Ты заполнял формуляр?       — Не-а, я вообще впервые сюда пришёл.       Осаму, открыв ящик стола, достал оттуда небольшой бланк.       — На, заполни, там быстро.       — Как скажешь, радость моя, — беря в руки бланк, Накахара взял ручку, лежащую на столе, пока Дазай оформлял книгу. Все благополучно решили сделать вид, будто не услышали ласкового прозвища в сторону Осаму. Ну, как сказать, что не сделали: Ацуши нервно закашлялся, отворачиваясь лицом в противоположную сторону; у Дазая вмиг заалели щёки, которые он попытался скрыть за густыми волосами, а Чуе хоть бы хны — стоит и улыбается, такой ещё довольный, аж до скрежета зубов.       — Ацуши-кун, ты пришёл возвращать книгу?       — Да, Дазай-сан, сейчас.       Ацуши поставил кошку на пол, перед этим погладив её шёрстку на загривке, и достал из рюкзака за спиной книгу, протягивая ту Осаму.       — «Маленький принц»? Хорошая сказка, мне нравится, — заметив книгу в руке школьника, Накахара одобрительно хмыкнул и продолжил заполнять бумажку.       — Никогда её не читал, — просто вкинул Дазай, принимая книгу и вновь отворачиваясь к отчётам, что-то помечая.       — Что?! — по библиотеке разразился громкий крик Накахары. — Прям никогда? А хотел?       — Да нет, я другое просто читал.       — Ты хочешь сказать, что никогда не хотел отправиться познавать мир так же, как Маленький Принц? Или то, что ты никогда не хотел стать лучше всех и пойти наперекор обществу, как чайка Джонатан Линвигстон?       В тишине Дазай только просто пожал плечами и продолжил заполнение отчётов.       — Нет. Я, честно, никогда не читал сказки. В детстве мои родители читали мне японскую классику на ночь или различные энциклопедии. Энциклопедия анатомии человека, энциклопедия про бабочек и прочее. Очень, кстати, интересно.       — Тебе была интересна энциклопедия про бабочек?       — Я люблю бабочек. У них красивые крылья.       — И очень хрупкие.       — Их крылья прелестно блестят на солнце.       — Но у них страшные рожи, а ещё волосатые, — скептично заметил Чуя, выгибая бровь.       — Ну, не повезло им, что уже поделать. И вообще, — подняв голову от отчётов, Осаму упёр руки в боки и с вызовом глянул на Накахару, — хватит осуждать бабочек. Волосатые и волосатые. У мужчин тоже борода есть — ничего же.       — Да не осуждаю я их! И, между прочим, борода и волосатое лицо — это разное!       — Дазай-сан, я могу идти? — от спора их отвлёк тихий голосок Ацуши, который продолжал стоять и смотреть на них огромными глазами, держа свой рюкзак в руках, не решаясь обратно надевать его на плечи.       — А? Да, Ацуши-кун, ты можешь идти.       Накаджима молча кивнул и поспешил выбежать из библиотеки, а то мало ли, вдруг к нему ещё решат придраться.       Осаму, пока Чуя отвлёкся на быстро ретирующегося школьника, оформил ему книгу, параллельно гладя за ухом Принцессу, которая после того, как Накаджима пропал, очень недовольно потопала к Дазаю на колени.       — Всё, можешь брать книгу. Я знаю, что она тяжела в прочтении, да и страниц в ней немало, так что оформил сразу на три месяца, если что-то случится с книгой, то придёшь и мы решим, что будем делать.       — Окей, я тебя понял, радость моя, — беря книгу в руку, Накахара отсалютовал двумя пальцами и в последний раз улыбнулся Дазаю.       — До встречи, Осаму.       — До встречи, Чуя, — Дазай попытался улыбнуться Накахаре в последний раз, тут же вновь скрываясь в горе документации. Он не хотел видеть, как Чуя уходит. Знаете, порой бывает так, что мы встречаем нужных людей в нужное время — даже не так — мы встречаем наших людей. Встречаем тех, с которыми нам комфортно; тех, при которых не стыдно ошибиться; тех, кто не осудит тебя, и ты это прям нутром чувствуешь. Сердцем знаешь, что это то, что тебе нужно. Осознаёшь, что этот человек — тот, которого тебе нельзя отпускать просто потому, что такого человека ты больше никогда не найдёшь. Но мир устроен не так. Осаму не может сейчас же побежать за ним и сказать: «Хей, слушай, я ощущаю каким-то шестым чувством, что мне нельзя тебя отпускать. Прости, что я тебе, возможно, нахер не сдался, но я хочу, чтобы ты был рядом». Это не так легко, и порой Дазай очень завидует детям в этом плане. Раньше было достаточно подойти к рандомному ребёнку в песочнице с ведёрком, до верху заполненным песком, и сказать: «Привет, меня зовут Дазай. Давай дружить? Хочешь шоколадные конфеты? Мне мама сегодня дала парочку». Но так уже нельзя сделать, ведь когда люди взрослеют, то слишком любят всё усложнять. И Осаму явно не тот человек, который решит пойти наперекор обществу.       Дазай оставалось только тяжело вздохнуть и, скривив губы, продолжить копаться в отчётах.       Руки вновь начинали трястись от внутреннего страха и чувства безысходности.

***

      После смены и того, как Осаму быстро и вкратце объяснил хозяину библиотеки ситуацию с кошкой, которую, к слову, тот принял сразу, словно родную дочь, юноше надо было бежать на пары в университет, на которые он уже опаздывал.       Натянув ботинки и пальто, Дазай крикнул Ямаде-сану слова прощания и умчал.       На улице стояла прекрасная погода: птицы летали над городом и горласто щебетали, разноцветные листья мягко падали с деревьев, а солнце ярко слепило в глаза.       Засунув руки в карманы, юноша нащупал какой-то клочок бумаги и обёртку. Вытащив ладонь, Осаму раскрыл её и увидел там малюсенькую бумажку, а рядом с ней, в прозрачной упаковке, лежал черничный леденец.       «Хей, ты классный! Давай дружить? Вот мой номер ***. Напиши мне. Je t'embrasserai le cœur».       Единственное, что оставалось сделать Осаму, это вновь сжать ладонь в кулак в тихо засмеяться в воротник пальто.       Осаму думает, что Чуя дурак.       Осаму думает, что он никогда не встречал таких людей, как Чуя.       Осаму думает, что Чуя особенный.       Осаму думает, что Чуя невероятен.       Осаму думает, что ему было слишком хорошо сегодня.       Осаму думает, что он никогда за всю свою жизнь не хотел так сильно улыбаться.       Осаму думает, думает, думает.       Он слишком много думает.       Но руки перестают так сильно трястись, а в солнечном сплетении зарождается неизвестное чувство, которое не приносит боли.