Кружево

Тонкое кружево цвета пыльной розы мягко скользило в его руках. Оно притягивало взгляд, заставляло касаться и чувствовать электрический ток, и Какаши знал: виной всему нежная кожа, которую не возможно было скрыть комплектом белья столь открытым, как это. Полупрозрачное, с кучей завязок, которые шли от талии и крепились на крепких бедрах, словно бы должны были держать чулки. Но сегодня чулок на ней не было. Медленно касаясь кончиками пальцев кожи, скрытой кружевом, чуть ниже груди, Какаши чувствовал, как Сакура дрожит, лежа под ним. Одно ласковое движение пальцами вниз, и краем уха он ловил тихий вздох. — Какаши… Хрипло, почти в мольбе Сакура позвала его или его имя было, как стон, срывающийся с губ, покрасневших и влажных от его поцелуев. Прикусив нижнюю губу, Сакура была прекрасна, слегка взъерошенная, тяжело дышащая, подрагивающая от легкого прикосновения. С комплектом розового цвета или без него она завораживала, и Какаши требовалась вся его сила воли, чтобы не взять ее сразу. Казалось, он мог прожечь в ней дыру от одного только взгляда, голодного и темного, как ночное небо, потому что на Сакуру хотелось смотреть. Каждая завязка, каждый вздох и выдох, от которых ее грудь приподнималась, каждая деталь розового комплекта притягивали его. Какаши смотрел и, тихо рыча, едва ощутимо касался кончиками пальцев, словно бы она была произведением искусства, хрупким и ценным, притрагиваться к которому без перчаток было непозволительно. Какаши улыбнулся. Едва-едва. От одной только мысли, потому что перчатки вместе с маской он снял давно, хотя все еще был одет. Сакура потянулась поближе к нему, как ластившаяся кошка, и, предвкушающе облизнувшись, протянула руку к мешающей черной водолазке, которую она так и не сняла — Какаши быстрым движением ее перехватил. — Нет, не двигайся. Неторопливо он коснулся соска, скрытого под розовым кружевом, легкими поглаживающими движениями обхватил небольшую грудь, и когда его губы опустились на чувствительное место, Сакура подпрыгнула и тихо застонала. Какаши глубоко вздохнул, ощущая своим чутким обонянием запах возбуждения и легкий шлейф духов, которые она так любила наносить на тонкие запястья и ложбинку, которую создавали ее ключицы. Мучительно медленно его губы касались оголенной кожи, проводя дорожку из поцелуев. Первый поцелуй пришелся на место чуть ниже груди. Даже сквозь тонкое кружево его поцелуй был мягким, неторопливым — Какаши никогда не торопился, — полным любви и обожания. Он прижался губами и скользнул языком ниже, пробуя ее на вкус и обжигая своим дыханием. Какаши изучал ее тело, одетое в тонкое полупрозрачное белье, хотя и так знал его вдоль и поперек; знал куда поцеловать, чтобы заставить ее рвано дышать и сорвать с ее губ стон; знал, с какой силой сжать ее бедра, чтобы Сакура выгнулась дугой. Он знал, что, если перевернет ее на живот и оставит поцелуй возле лопаток, она подпрыгнет, а кожа ее покроется мурашками — одна из ее эрогенных зон. Какаши хорошо знаком топографией ее тела. С каждым прикосновением он наносил заметки на карту в своей голове, даже без шарингана он мог воспроизвести то, что Сакура любила больше всего — обхватить ее сосок так, чтобы она тихо охнула и прикусила нижнюю губу, а затем обхватить ее бедра и войти быстро, зная, что она уже мокрая для него. Но сейчас неспеша он изучал ее в этом белье; то, как пыльная роза оттеняла ее кожу; как кружева скользили по каждому изгибу тела; то, как смотрелась ее грудь в полупрозрачной чашке, не скрывая нежно розового цвета затвердевшие соски; как ее ноги и талия смотрелись в хитро переплетении лент. Его руки подрагивали, и Какаши мог с уверенностью сказать — он даже не дышал, боясь спугнуть тонкую вуаль, окутавшую заряженный воздух между ними. Глубокий вдох — и все его рецепторы возбудились, обострились, как после боевых пилюль, — и сердце, кажется, сделало кульбит, а затем замерло, выжидая тот трепет, который приходит с каждым прикосновением, кожа к коже, так, словно он и она — они — были единым целым. Оставив влажный поцелуй чуть ниже ленты, обхватывающей талию, рука спустилась к трусикам и замерла — трусиков не было, заставив Какаши тихо зарычать и остановиться на мгновение. Вернее, они были, но с удобным разрезом, из-за которого на большом пальце собралась вся влага. Сакура была такой мокрой. Медленно Какаши коснулся клитора, дразня, и Сакура приподнялась, выгибаясь в спине, и громче, чем до этого застонала. Это была смесь стона, хрипа, мольбы и мурлыкания, которая отозвалась у него в паху. Джонинские брюки неприятно натирали, но Какаши не спешил. Неторопливо он спустился губами ниже, прямиком к разрезу на ее трусиках, и зубами схватился за розовую ленту, отодвигая ее в сторону, так, чтобы она не мешала провести языком и заставить Сакуру дернуться и закрыть глаза. Он провел пальцами по внутренней стороне бедра, касался так, как он хотел, и казалось, что каждое прикосновение было везде — от тонкой талии до чувствительного места, где она хотела, чтобы он касался ее больше всего. Какаши, держа ее в руках, ощущал, как напряжено ее тело и как сильно оно хочет притянуть его к себе, но Сакура не двигалась, как он приказал, лишь приоткрыла красные от поцелуев губы в красивой букве «о» и схватилась за подушку над головой. Он чувствовал, как она возбуждена, и когда его палец проник во внутрь, стенки влагалища крепко его обхватили, а мурлыкание донеслось до его ушей — не сдержалась. Сакура была узкой, и всего на мгновение Какаши представил, как член входит в нее и жар ее тела окутывает его, и этого было достаточно, чтобы заставить заскрежетать зубами и потерять остатки самоконтроля. Она была такой прекрасной. Такой притягательной. И Какаши рвано вздохнул, крепко сжимая рукой ее бедро. — Раздвинь ноги, — скомандовал он хриплым от возбуждения голосом. — Для меня. Громко причмокнув, Сакура сделала это; так, чтобы Какаши мог поместиться между ее ног. Он был все еще одет. Черная водолазка не скрывала, как напряжены мышцы на руках, пытающиеся справиться со ширинкой, и это было единственное на что его хватило — молния опустилась, и твердый член медленно прошелся по мокрым складкам, дразня. Потому что Какаши знал — Сакура любит это до дрожи в коленях, которую он ощущал, закидывая ее ноги к себе на плечи. Волосы растрепались, создавая розовый ореол вокруг ее головы, и в свете Луны они сияли, как и ее зеленые глаза, которые закатились от удовольствия, когда Какаши медленно толкнулся. Он вошел в нее и замер. В ней было восхитительно приятно, и то, как она тяжело дышала, окутанная кружевом в сумерках комнаты, пленило его. Толчок. Затем еще один. Какаши смотрел, как подрагивала грудь от каждого движения, как Сакура откинула голову назад, отдавая себя в его умелые руки, которые ласкали кожу, оттенённую пыльной розой, ощущая разряды тока на кончиках пальцев, словно это была искаженная его техника. Рваный вдох, и Сакура была в этом запахе, проникала прямо в его легкие, наполняла собою и казалось, что с каждым вдохом и выдохом она оставалась там и пускала корни где-то внутри. Какаши наклонился ближе, не прекращая толчки, и прижался губами туда, где с бешенной скоростью бился пульс; прижался и не хотел отстраняться, как будто это было самое восхитительное место, как рай, окутавший его запахом Сакуры, ее возбуждения и легкого шлейфа фруктовых духов. Единственное, что заставило оторваться от ее шеи — громкие стоны, которые он ловил поцелуями, едва касаясь губами ее. Жар их близости отдавался где-то в груди вместе с биением сердца, с каждым толчком, быстрым, рваным и в то же время нежным. Сакура давала ему так много, и Какаши искренне надеялся, что дает ей столько же. В лучшем случае — в несколько раз больше, потому что она этого заслуживала, как никто другой. Трепет, который приходит с каждым прикосновением, с шорохом кружева на ее теле и черной водолазки на его, растекался по венам, вызывая желание прижаться кожа к коже; просто прижаться к ее телу. Потому что Сакура прекрасна в кружеве и без него.