Чушь

Комната наполняется приятным розовым светом. Стрелки настенных часов близятся к семи. Из открытого окна тянется свежий запах туманного утра, и только гул редко проезжающих по шоссе машин может нарушить эту по-детски наивную, трепетную тишину. Эндрю не утруждает себя подъёмом с кровати: он потягивается, приподнимаясь на локтях, присаживается, подтягивая к груди ноги, путающиеся в лёгком хрустящем одеяле, и зажимает сигарету меж губ. Глухо чиркает зажигалка — серебряная струйка дыма тянется под потолок, и рассветная свежесть тут же мешается с едким запахом табака. Вместо пепельницы Миньярд держит в руках стакан, кем-то бережно оставленный возле кровати, но белоснежные и изрядно помятые простыни все равно пачкаются, когда его запястье, крепко заключая в шероховатое кольцо, опускают вниз и заставляют делиться. Холодок кончиков пальцев, случайно касающихся чужих губ, заставляет что-то внутри Кевина едва ощутимо всколыхнуться. Сквозняк, в тот же миг дразнящим движением пробежавший по спине, — поёжиться, недовольно подтягивая одеяло ближе к ушам. Дэй цепляется ещё не совсем трезвым взглядом за отстраняющуюся ладонь. Эндрю внезапный порыв ветра, кажется, не тронул вовсе: он всего-то смешно поморщился, растирая свободной рукой основание шеи. В шёлковой рассветной акварели кровоподтёки на мраморной коже выглядели трижды обворожительно. Свет едва занимающейся зари красиво ломался об его спину. Обтекал, словно мёд, скульптурные лопатки и угловатые плечи и терялся радостно во влажных и спутанных волосах — Кевин может почувствовать, как от них ещё тянется сладкий парфюм, душнота ночного клуба и приторность тошнотворных коктейлей. Он перебирает собственные пальцы, будто пытаясь напомнить себе ощущения, с которыми ночью к ладони прижимались пшеничные пряди. Укладывается на бок и подпирает кулаком свинцом налитую голову. Смотрит. Его взгляд скользит по Миньярду совсем как рассветный луч — чутким и еле заметным взмахом. Кевин смотрит затаив дыхание и не может оторвать глаз ни от блеска потрескавшихся на ветру губ, ни от тонких изящных пальцев, дрогнувших из-за скрипнувшей лестничной половицы, ни от высоко вздымающейся груди, усыпанной еле заметными теперь дорожками пьяных бархатных поцелуев. Его волнение, смешанное с градусом и восторгом, вырывается слетающим с губ им обоим неясным вздохом. — Хватит, Кевин, — в его сторону Эндрю не поворачивается, даже когда бычок отправляется в пригодившийся наконец стакан. — Не смотри на меня такими глазами. — Не обольщайся, — отрезает Дэй недовольно — но не слишком убедительно — и дёргает плечом, демонстративно переводя взгляд за чужую спину. — Я просто был пьян. — Да ну? — брови голкипера всё-таки изгибаются в нарочитом изумлении. Кевин уверен, что на чужом лице снова начинает играть гаденькая усмешка, но переглядываться теперь не хочет сам. О выражении лица Эндрю остаётся только догадываться по скользнувшему с его губ не менее противному смешку. Невыносим. — Мне стоит напомнить, что ты и на трезвую голову?.. — Будь добр, Эндрю, — Кевин перебивает, цокая языком, и Миньярд вскидывает руки в примирительном жесте — его ухмылка не оставляет лица ни на долю секунды. Он позволяет себе победно вполголоса хмыкнуть: правда остаётся за ним. То, что Кевин делал «на трезвую голову» — как, впрочем, и на пьяную, — они обсуждать не привыкли: жаловаться было не на что, да и не то, чтобы Дэй слишком часто позволял себе такие дерзости, как не давать чужому дыханию восстановиться, после напряжённой игры вжимая Эндрю в холодные стены или — тут уж как повезёт — скрипящие кресла, или мешать чужим губам зажить полностью, когда они, поцарапанные, влажные и припухшие, снова попадут под порывистый осенний ветер. А всё остальное.. считалось ли? Наверное, нет. Кевин привык думать, что нет. В этом же не было ничего такого в конце концов, верно? Ни в сонных ночных прогулках до стадиона, ни в последней перевёрнутой сигарете, раскуренной на двоих в полумраке притихшей кухни, ни в сне на задних сиденьях машины по дороге в Колумбию, ни в общем плейлисте в машине Эндрю, пополняющимся ими обоими стабильно раз в две недели — ничего такого, что можно было бы назвать хотя бы тенью нормальных романтических отношений. Они не держались за руки — только когда у Кевина начиналась паническая атака, и Эндрю был вынужден закрывать своими пальцами шрам на левом запястье; не желали друг другу спокойной ночи — только потому что знали, что ни у одного из них ночь не будет спокойной; не пытались унять дрожи в теле, ртом хватая недостающий воздух, а цепкими пальцами — плечи друг друга, — только когда Аарон и Ники скрывались в цветастой мешанине танцпола, а от барной стойки Эндрю возвращался не раньше, чем в третий раз. И ещё они, наконец, не ложились в одну постель, моментом заставляя пуговицы выскакивать из петель и едва ощутимо расслабляя ремешки джинс, — только опрокинув в себя недельную порцию самых крепких алкогольных напитков. Ни об одном из этих многочисленных «только» и «но» Эндрю не заговаривал. Наверное, предпочитал не вспоминать. Ровно как предпочитал не вспоминать и о количестве ночей, проведённых вместе. Наполнялись они громкой клубной музыкой или сдавленным любовным шёпотом, сигаретным дымом или стуком мячей о паркет и ограждения поля — неважно. После каждой из них Эндрю вёл себя как ни в чём не бывало. Будто так поступать было правильно. Будто между ними так, в сущности, всё и должно было быть. Почти никогда Эндрю не проявлял инициативы. Хотя, если вместо него это делал Кевин, никогда и не отказывал: наоборот даже, соглашался охотно, с большим удовольствием. Со слишком большим удовольствием для того, кто предпочитал отмалчиваться. Кевин не раздражался, не обижался, искренне полагая, что им обоим на большее расчитывать не придётся, и вопросов не задавал, но в глубине души надеялся, что Эндрю не врал, когда говорил, что сожалений иметь не привык. Пересечься взглядами им сейчас повезло случайно. Погружаясь в мысли, Дэй не совсем следил за тем, куда именно было направлено чужое внимание, но, едва Эндрю, скользнув по очертаниям его скул, наткнулся на вопрошающий взгляд, он поспешно принялся изучать дальние углы отсмотренной не первый десяток раз комнаты. Его лицо оставалось скучающим и равнодушным, и Кевину с огромным трудом удавалось разглядеть в нём хотя бы… что-то. Не потому, что там и в самом деле нечего не было искать, — Миньярд просто не разрешил всмотреться. Он закрывал нижнюю часть лица ладонью, наверняка кусал губы и морщился — что-то обдумывал. Что — выяснять не то что бы очень хотелось. В его голову Кевин Дэй лезть не будет. В его жизнь, если тот пожелает, тоже — хотя и бороться с желанием придётся чуть ли не усерднее, чем с противником в полуфинальных матчах. — Тебе будет больно. Голос Миньярда оставался невозмутимо ровным, но в этот раз тишина разрывалась как-то совсем уж бесчеловечно — вдруг. — Что?.. Кевин встретился взглядом с Эндрю (на этот раз — намеренно), и остатки алкоголя наконец полностью покинули его голову. Свет доставал только до кончика носа Миньярда и не отражался теплом в его внимательных глазах, но Кевин чувствовал, как с каждой вязкой, долгой секундой всё глубже и безнадёжнее погружается в их прохладную глубину. Выбираться из неё ему совсем не хотелось. Даже если потом «будет больно». — Эндрю? — в ответ Дэя жестом призвали набраться немного терпения. Едва-едва в напряжении приподнявшись на локти, он послушно молчал. Миньярд руками изобразил в воздухе что-то расплывчатое и непонятное, будто это могло бы помочь ему найти выражение яснее и чётче предыдущего. Рассветная леность сошла на нет, и даже ещё стоявший в комнате бодрый запах сигарет не придавал ни капли приторного спокойствия. После нескольких утомительных мгновений, проведённых в молчании, Эндрю не нашёл решения лучше, чем просто снова не без труда высказать Кевину правду: — Я сказал, что тебе будет больно со мной. — Я знаю. Глаза приоткрылись шире от неожиданности: нет, Миньярд ждал не таких ответов. Совсем не таких. «Знаешь». Он резко и шумно потянул носом воздух, будто раздражаясь от того, что его не хотят услышать. «И не боишься?» Кевин, мать его, Дэй — иногда до того упёртый, что аж воротит. «И продолжаешь быть со мной? Выбирать меня? Доверять мне? Что за чушь». Пальцы в оцепенении опустились от челюсти ниже — Эндрю вцепился в собственное плечо, его брови сошлись на переносице. Он не видел перед собой чужого лица. «Как?» Полумесяцы ногтей останутся надолго — что ж, хотя бы не будут выбиваться из общей картины. «Зачем?» В горле ком — не получается даже засмеяться. Блять. «Почему?» Почему? Почему? — Эндрю. Он не ответил. Через окутавшую его плотную тревожную пелену голос Кевина, кажется, хотя и пробивался с особым усердием, звучал совсем несмело и робко. Его будто опустили под воду: он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни откликнуться, ни шевельнуться. Тело обволакивало чем-то липким и мерзким, с садистским наслаждением сжимало изо всех сил все органы изнутри, когда уголок губ истерически-нервно дёргался, а взгляд переставал фокусироваться. Тогда через оглушающую тишину снова послышалось: — Эндрю. В этот раз он среагировал контрастно стремительно: на щёку Кевина опустилась ладонь, и Миньярд тотчас потянул его лицо вверх, насколько выходило бережно и крепко придерживая за подбородок. Дэй оказался достаточно близко, чтобы почувствовать краешком носа неглубокие и редкие вдохи, обратить внимание на сжавшуюся линию бледных уставших губ. Говорить убедительно твёрдо и тихо стоило ему больших сил. — Я не боюсь боли. — Не боишься? — Да. И тебя я тоже совсем не боюсь, — пальцы на его подбородке сжались настойчивее. Эндрю смотрел в глаза Кевина неустанно долго, безвозвратно и непоправимо теряясь в них очередную тысячу раз. Он рассматривал рисунок блестевших на солнце глубоких зелёных чёрточек, ловил каждое дрожание изгиба длинных ресниц и ни секунды не думал над тем, чтобы взять передышку. Он смотрел, смотрел и смотрел, будто никак не мог надышаться вдоволь, будто в глазах Кевина заключалось всё спокойствие мира, всё тепло и всё понимание, которое Эндрю мог бы принять в свою сторону. Которое Эндрю больше не мог бы не принимать. Кевин не знал, что в его глазах так отчаянно пытался отыскать Эндрю, но от отдавал, отдавал, отдавал: всю уверенность и честность, на которую был способен; все клятвы и обещания, в которые Миньярд мог бы поверить; всю надежду и надёжность, даже если самому себе не осталось, — дарил, не жалея для него ни одной-единственной капли. — Веришь мне? Молчание продлилось ещё несколько по-жестокому долгих минут. Наконец, большим пальцем мазнув по неуклюжей двойке на скуле, Эндрю одними кончиками ногтей очертил линию челюсти Дэя, как в первый раз, и отпустил. В глазах прозрачным янтарём наконец блеснуло что-то по-родному разморено-хитрое — по-настоящему лисье. — Верю, — Миньярд пожал плечами. — Хотя и несёшь ты, Кевин, откровенную чушь. Кевин театрально закатил глаза. — Ты невыносим. — О терпении поговорим с тобой в другой раз. Прежде чем в окончание диалога Эндрю успел щёлкнуть Кевина по носу, он взглядом скользнул на левую руку, по грязному шраму, оставленному Рико, но не задержался там ни одной лишней секунды, будто бы и делал это совсем не нарочно. Спрашивать Кевин не стал — если Эндрю сказал, что верит, причин сомневаться в его словах нет. Босые ноги опустились на пол. Импровизированная пепельница оказалась в руках, и, оттолкнувшись от края кровати, Миньярд выскочил к приоткрытой двери. Только задерживая ладонь на изношенной ручке, обернулся внутрь комнаты, прикрывая один глаз от дорвавшегося до него в конце концов заревого солнца. — Одевайся и поднимись разбудить Ники с Аароном, а то продрыхнут снова до часу дня. Пора возвращаться. — Ага.