try to feel

Возвращаться домой не хотелось от слова «совсем». К слову, Трэвис понятия не имел, вернулся ли отец или, как это часто бывало, задержался в своей церкви. Трэвис, хоть убей, не понимал, почему отец так возится с ней. Казалось, он уделяет больше внимания ей, чем родному сыну, хотя, в принципе, это так и было Он вздохнул, подняв взгляд к небу. Ещё совсем темно — солнце едва заметно, оно только начинает понемногу согревать землю, стирая с травы едва уловимый иней. Уже холодало. Если задуматься, отец не всегда был таким. Трэвис с трепетом хранил воспоминания о своей семье. О своей полной семье. Тогда была жива мама, и отец был другим. Он говорил, как помнил Трэвис, что ближе жены и сына у него никого нет, и клялся их защищать. А потом… Она ушла. Навсегда. И вместе с этим из жизни семьи Фелпсов ушло счастье. Первые два или три года — Трэвис уже не помнил точно — всё было более-менее нормально. Он видел, как тяжело отцу, и сам страдал не меньше. Его пятилетняя психика была к этому не готова. Как, впрочем, и сам Трэвис. Тогдашний ребенок просто не понимал как пережить обжигающую его сознание травму. Как перекрыть ту боль, что стала его незаменимым спутником, не стесняясь сдавливать грудь и заставлять сердце колотиться с невероятной скоростью, доводя до часовой истерики. Тогда отец начал ходить в церковь неподалёку. И уже примерно через месяц он начал оживать, понемногу возвращался к жизни, возвращаться в жизненный стой. Трэвис помнил что отец молился — много молился. Трэвис не понимал этого, но радовался, что Кеннет, спустя столько времени, наконец отпустил мать. Ровно до того момента, пока не произошло это... …Кажется, это был обычный летний день. Трэвису тогда едва исполнилось восемь. Отец, как обычно, ушёл из дома, оставив сына одного. Но ничего — он привык. Кеннет взял со стены дробовик, сказал, что пойдёт «поохотиться» для успокоения, и велел вести себя хорошо. Трэвис не возражал. Никогда не возражал. Он знал: отцу плохо, и если ему нужно отвлечься, он подождёт. Обязательно. Тогда отец похвалит его за терпение и за то, что стал таким взрослым. Он мечтал, что отец однажды возьмёт его с собой — погулять по городу, на охоту… Он ждал, но ничего не происходило. «Ничего», — только и думал Трэвис, когда отец в очередной раз игнорировал его. Ему нужно подождать. Помочь. Тогда всё станет как раньше. Что делал в тот день, Трэвис не помнил — видимо, мозг стёр все воспоминания. Но одно забыть он не мог. Тем же вечером, ближе к ночи, отец вернулся. Он улыбался. Казалось бы, Трэвис должен был этому обрадоваться. Но он не почувствовал ничего, кроме леденящего душу страха. Страха перед тем, какой именно была эта улыбка. Жуткая, почти безумная. И фраза, что выковалась стальным, раскалённым металлом где-то в глубине мозга, звучала гулко, пробирая до дрожи: — Поймал. С того момента хрупкое равновесие в семье Фелпсов разрушилось навсегда. Трэвис не знает, да и не хочет знать, чем тогда занимался Кеннет. Он понял: это больше не его отец. Он перестал цепляться за него, как за спасательный круг, найдя другие увлечения. Ему было необходимо заполнить пустоту внутри, ту пропасть в которую он грозился упасть с каждым днём все больше и больше. Одним из таких развлечений стало рисование. Не то чтобы Трэвис умел рисовать. Совсем нет. Просто когда отец тащил его в церковь, рассказывая с безумным блеском в глазах о своих «откровениях», Трэвису становилось невыносимо. Больно. Стыдно. Страшно. Отец сломался. Или, может, никогда и не был другим? Может, всё это время он просто скрывал своё настоящее лицо? Трэвис не знал. А потом — и знать не захотел. Именно в такие моменты он открывал для себя рисование. Сначала — каракули на мятых бумажках, схваченных наспех перед очередной церковной "вылазкой". Сектанты, как он их называл. Они и правда больше напоминали секту, чем «детей Божьих». Ему было уже всё равно. Он абстрагировался. Но позже у Трэвиса появились неплохие такие рисунки, некоторые из них он пытался показать отцу. Кажется его детское "я" все еще билось в предсмертных конвульсиях, пытаясь достить так горячо ожидаемого внимания от семьи. Ничем хорошим эта попытка очевидно не закончилась. Трэвис был не удивлен, но больно было. Не сказать, чтобы на него не влияли сектантские нравоучения отца. Любимая фраза Кеннета: "Бог никогда не полюбит тебя" — она всегда была сказана с таким отвращением, что Трэвис, который думал, что подобное его больше не цепляет чуть не разревелся прям на глазах у отца. Фелпс вздохнул, пряча руки в карманы. Холодно. Интересно, сколько сейчас времени? Судя по небу — около пяти. Мимо проехала чёрная машина, и водитель выбросил что-то в окно. Трэвис не был паинькой, но мусор его раздражал. Поэтому его комната всегда была как с обложки журнала — идеально чистая. В любом случае, он убеждал себя тем что это нравилось ему, а не было сделано для того чтобы отец похвалил его и заметил старания. Да и не к чему вспоминать, как очевидно это не сработало, но привычка у него осталась. Недовольно цокнув, Трэвис подошёл к бордюру и поднял коробку. Увесистая. Странно. Он не любил лезть в чужие дела, но любопытство оказалось сильнее. Поджав губы, он оглядел улицу. Светало слишком быстро. Надо бы домой. Такие ночные походы отца заканчивались в разное время, один раз он может прийти в пять утра, разбудив задремавшего на кухне Трэвиса, он никогда не признается но всегда ждет когда отец вернеться, только когда увидит что Кеннет дома, что в безопасности, только тогда пойдет спать, и не важно что через два часа вставать в школу. А может так и не объявится, прийдя аж послезавтра. Он взглянул на коробку, потом — на очертания дома вдалеке. Он и не заметил, как почти дошёл. Оставалось меньше двухсот метров. Не сумев преодолеть любопытство Трэвис присел, быстро уложив коробку на пол он откинул крышку. Пару секунд не знал, что сказать. Внутри были… три пирамиды. Он взял одну, покрутил в руке. Обычная металлическая (или нет?) пирамидка, как из сувенирной лавки. В этом не было никакого смысла. Купили — и выкинули? Кажется вопросов у Трэвиса было слишком много. И ни на один он не мог найти внятный ответ. Фелпс лишь потер переносицу, положив пирамиду назад он с тихим шуршанием закрыл эту злосчастную коробку. Уже сто раз пожалел, что влез в это. Он не знал что делать с этой коробкой, но оставлять ее здесь почему-то категорически не хотелось, и что это с ним? Поморщившись, Трэвис поднялся на ноги и презрительно посмотрел на коробку, будто она была во всём виновата, фактически это так и было. Он перевёл взгляд на дом. Осталось только надеяться и… молиться (что иронично), чтобы отец не пришёл раньше. Вздохнув, Трэвис пошел к дому, пирамиды в коробке тихо шурали, как будто напомная его решение, взять их с собой. Парень закрыл глаза, нахмурившись. Черт бы побрал эту вечеринку.