Indigo Night

Он захотел нырнуть с головой, и это пошатнуло его разум. Распаханный как весеннее поле в надежде на первые всходы. Волнение заговорило внутри на знакомом языке. Впервые громче тишины вне пустой частоты сердечного ритма. На которую с охотой отзывалась голодная синева за бортом корабля, которая звала, привлекая голосом. Голосом, что он никогда не слышал. И не услышит. Если. Если не сделает шаг в том направлении, куда никогда не развернется стрелка Лог Поса. Отбросив ложь. Покачнувшаяся под ногами поверхность судна заставляет прижаться щекой к холодной мачте и закрыть глаза. Кругом сплошь вода без спасительных границ. Голос же внутри становится громче. Появляются эмоциональные возгласы, и пропадает изначальная неуверенность. Каждый новый день вытачивает притягательную форму. И огонь играет. Доверие к собственному рассудку лишилось любого смысла, когда спустя один лунный путь посреди израненной ужасающими звездами беспечной вселенной он научился отвечать. Тому, чьи шаги давно шелестели лишь в зеленой траве у бетонного монумента. Отвечать с дрожащей улыбкой, полной никому не нужной скорби. И океан задумчиво молчал. Вспыхивая иногда редкими маяками, чтобы Сабо удалось посмотреть на них в коротких приступах возвращающейся к нему реальности. Он не хотел, чтобы что-то менялось меньше, чем уже, пока он чувствовал кожей гладкое, змееподобное течение ранее незнакомого ветра. Что двигался теплыми потоками, волнуя его кожу и волосы на предплечьях, которые вставали дыбом. До пурпурной горячки, придуманной не кем-то под этим бессовестным небом, но им же самим. Сабо. Балтиго остался за спиной. Важной, изрезанной в темном горизонте фигурой. Вздыхал облегченно, прощаясь с Сабо. В бледности взмокшей кожи которого ощущалась сила дьявольского фрукта, разъедающего надломленный разум. Кислая. Горькая. Сладкая. Дымная. Отрава не переставала поддерживать с ним связь утраченным, но крепнущим с каждым днем голосом. Сабо реагировал очевидно – улыбался, сдерживая рвущееся наружу странное неистовство, потому что огонь убеждал – еще рано. Огонь срывался с кончиков пальцев тем, чем помнил. Луффи уверял, что это светлячки. А Сабо знал – это Эйс. И он хотел быть к нему причастен. Животным воем тоскуя о десятке несбывшихся лет. Неровными ногтями стесывая кожу под ребрами в чувстве самых глубоких и реалистичных снов. В отсутствии кислорода до противной рези, срывающей голосовые связки, в производной которой не рождалось ни единого звука. Зато с мокрыми глазами и разорванными фантомами слов губами. Тело, что в собственных мыслях выглядело врагом и предателем, плавилось в горячке чуждого ему огня ночь за ночью, пока каждое новое утро неизменно встречало пронизывающей до костей дрожью, а кровь становилась стылой. Превращалась в острые вены-иглы, от боли которых непременно возникал удушливый смех. Тогда растворялся страх, истончался воздух, пропитанный чужой горелой болью, прятались по самым дальним углам беспечные надежды, а над глубокими водами всходило проклятое утреннее солнце. Сабо узнал о Ночи Индиго от детей, потрошивших гладкого черного дельфина в деревне без имени на острове, где Лог Пос был не больше чем безделушкой. На каменистом берегу к вечеру влажно блестело от бурой ржи, растасканной на несколько метров вокруг. Пахло кровью, рыбой и водорослями. И не было ничего в мутном красно-белом зрачке мертвого дельфина. Ни мысли, ни боли, ни жизни. Как и у этих детей. Темными глазами четырех оборванцев на Сабо с искренним любопытством взирала причудливая молодая бездна. Искренность была ни к чему. Ведь у Сабо гудело под кожей, полыхало в груди и рассыхалось в голове, оставляя из всех разумных мыслей лишь те, что в конце концов стремились найти любое упоминание о Ночи Индиго. Кажется, она могла бы позвать его. Шепотом говорило пламя. И Сабо смеялся, размахивая руками. Дурная улыбка выглядела почти как всегда, в нее верили даже Коала, даже Хак, совершенно не представляющие, как обгладывает кости своего сознания Сабо, оставаясь наедине с Ним. Огонь полировал их и варил вязкое, мягкое сознание, действительно делая Сабо причастным. Больше, чем он мог представить. Мысли перестали иметь четкие границы времени и пространства. Полуночных сублимаций становилось недостаточно. Тогда просыпались злость и ярость. Сабо становился пламенем, которым на самом деле никогда не был. Календарь потерял еще несколько пронумерованных листов, и второй месяц после Дресс Роуз Сабо с трудом встречал на закате совсем далеко от Балтиго. Духота сковывала. В отсветах, отбрасываемых падающим солнцем, новый остров дрожал на горизонте, словно пропавший в теплом тропическом штиле. Как оказалось, люди здесь умирали десятками в сутки. Но их никто не видел и не знал. А ночью худой растущий месяц скалился откуда-то сверху, чтобы свет его бликами перекатывался по окружности полей черного цилиндра, забытого Сабо на узкой прибрежной полосе. С утробным весельем наблюдая, как он спустя месяц нашел женщину, потрошащую черного гладкого дельфина. Она тоже заметила Сабо почти сразу. Рассматривала его исподлобья, словно хотела что-то понять или вспомнить. В ее глазах бездна черная и скользкая выглядела совсем зрелой, заманчиво плотной, как будто через несколько секунд она вытечет совершенно непрошено, устремляясь вниз к ее набитому острыми зубами рту. Смешно. Но и этот остров на карте также не значился никак. А Лог Пос сошел с ума еще на подходе к нему. Огонь чувствовал голод в те минуты, в которые Сабо прекращал думать в пользу молчания. И успокаивать с каждым разом его становилось все сложнее. Вечер катился к чертям, соленая вода плескалась так тихо, что можно было подумать, будто они посреди Калм Белт. Хорошая обманка реалистично говорила сама за себя, и Сабо, показав женщине танцующие языки пламени на протянутой перед собой ладони, грустно улыбнулся, чувствуя себя хуже, чем валяющийся под ногами вскрытый дельфин. В ней сквозило большей уверенностью и знанием собственных действий, чем в тех детях, лица которых Сабо не запомнил. Это стало тем, что подняло интерес и где-то на подсознании вызвало отклик, а сама женщина стряхнула неестественно синюю кровь с испачканных до локтя рук, густыми крупными каплями роняя ее на босые ступни и чуть теплый песок. Кровь стекала медленно, лениво, совсем не впитываясь, образуя черные потеки и матовые бусины. Совсем не такие. Не красные. Он хотел бы спросить, что за тварь лежит рядом, в брюхе которой она отчаянно копошилась, но все, что женщина сделала – подошла и прижала к его лбу длинные липкие пальцы, размазывая синеву книзу по его ровному носу. Задевая слипшиеся светлые кончики волос, окрашивая их в цвет потемневшего на востоке неба. Вместе с этим тошнотворный запах сопревших водорослей достиг обоняния Сабо. Его собственные внутренности скручиваются в крепкий инородный жгут, желая вывалиться наружу и присоединиться к дохлому дельфину. Только рот женщины, уже закрытый широкой бесформенной тканью – недвижим, в то время как ее низкий голос внутри него, ничего не боясь, шепчет: "Ты чужой. И жизнь твоя больная. Я знаю, что тебе нужно". Узкие улочки под ногами Сабо кажутся ему ненастоящими, сказочными, ведущими во все направления света. Их старые мощенные камнями дороги поблескивают то красным, то льются вокруг синим, то горят чем-то черным, сжигая каждый след идущей впереди него женщины. Ему дурно. Ему плохо. И огонь, снова голодный, облизывает остатки подсохшей крови на его лице, со слишком пьяным удовольствием лаская кожу Сабо. Ему нравится. Ему тесно. Женщина ничего не видит. Ни его пошатывающейся походки справа налево, ни прикрытых век, ни движения наугад, ни даже того, что у него нет собственной тени. Пламя – его тень. И пламя – его свет. Оно кусает и ест его изнутри. Сильнее. Старательнее. Глубже. Захватывает все на своем пути без разбора, пока Сабо радуется, отдаваясь бездумно, с легкостью. Эйс смеется, Эйс говорит шепотом, что любит Сабо. Сердце Сабо уже medium rare, но в волнительном трепете пока еще конвульсивно бьется. Еще гонит жидкую по жилам. Не как у дельфина. Красную. Женщина ничего не слышит. Так он думает. Шаг ее все также ровен и тих, она не оборачивается, идет выверенно, прямо. Вдоль пустых, полных чистого безмолвия домов. Вдоль запертых дверей и заколоченных окон. Здесь никто не живет будто. Пространство рябит сизой поволокой, подобно матовому бархату. Но это обманка. И по странной причине именно это заставляет Сабо чувствовать себя тем, кто контролирует ситуацию. Тем, у кого на спине на уходящую луну, распарывая кожу, растут совсем не крылья белоперых чаек. У безликой серой лачуги, одной из сотен, женщина замирает и остается на пороге. Она знает, что под черепичной крышей мрачная ересь приобретет совершенно другой оттенок. Поэтому. Оборачивается, смотрит неясно, подозрительно и невидимым движением распахивает дверь вовнутрь, в непроглядную тьму дома. Туда, куда огонь боится ступить. И Сабо, моментально пораженный, слышит, как огонь визжит, орет изнутри, корчится и безжалостно палит ему руки до самых кончиков пальцев, разъедая кожу. Боли нет, но Сабо вдруг становится страшно. Боязнь встревает ему поперек горла, тело не позволяет шагнуть дальше и пересечь порог. Его сковывает по рукам и ногам. Заливает тяжелым раскаленным металлом и страхом не за жизнь, а за боль тысячеградусного пламени, единственного оставшегося тепла в его жизни. Но пути назад нет. И рука женщины с напором в спину позади дает тому отчетливое подтверждение. Толкая Сабо вперед, она не колеблется, но захлопывает дверь сразу, отсекая свет от тьмы. Сабо проваливается в никуда, теряя разум и опору. Происходит кульбит временного потока и хаоса. Впервые за последние месяцы Эйс внутри замолкает. Здесь огонь не имел силы. Когда у него получилось открыть глаза, он увидел трепещущее марево бело-синего дыма, стекающего водопадом вниз по деревянным перекладинам, поеденным пятнами гнили и серой плесени. Вместе с легкими потоками он опустил голову. Под сердцем ощущалась знакомая ранее гнетущая, мерзотная пустота, которую Сабо тут же постарался обхватить рукой, с силой смяв рубашку в районе сердца. В лицо плеснуло паникой вместе с тем самым дымом, пахнущим сожженной травой. Перед собой он увидел ту женщину. Приложив в читаемом жесте палец к улыбающимся серым губам, она призывала его не шуметь, указывая другой рукой на маленькую табуретку у своих ног. На ней догорала свеча, дымили едкие сушеные травы, на битом блюдце глянцево блестело ярко-синее бесформенное нечто. Оно дышало. Сабо слышал его вздохи. Кроме увиденного им дыма, оплетшего деревянные стены подобием невесомого барьера, он слышал, как снаружи бунтует, рвет и мечет его огонь, почему-то оставшийся за пределами этого места. У Сабо непонимание и вопрос в усталых голубых глазах. Несказанное на сухих губах. У него время и стынущее безумие в жилах, но женщина улыбается. В этот раз ее зубы обычные, как у всех, и она подносит к его лицу руку с мерцающим в ней лезвием ножа. Он даже не успевает дернуться, вздохнуть. Серый блик, словно потерявший цвет, скатывается по металлу за считанные секунды. Срывается и падает в пропасть темноты под ногами, как белесая прядь его волос опускается в ее жилистую худую ладонь. Волосы - не то, что Сабо могло быть жалко. Но он все еще не понимал, зачем, беспомощно наблюдая за происходящим. Фигура женщины темным силуэтом склоняется над табуреткой, поджигает срезанную прядь и, не медля ни секунды, сразу же кидает ее, тлеющий, пахнущий жженой роговицей, поверх синей, дышащей на блюдце массы. Сначала все выглядит так, будто ничего нет. Тишина колеблется вокруг. Гладит слух, лижет нервно поджатые губы. Все исчезло, погасло, успокоилось. А после, спустя минуту, мерзкий горелый запах пропадает вовсе. Вместо него Сабо чувствует сладость и горечь багульника, чувствует вдруг усталость, сонливость и пот, пробирающий тело. Рассыпанный ворохом по битому блюдцу пучок его выгоревших на морском солнце волос вспыхивает неожиданно ярко жадным холодным пламенем синего цвета и продолжает гореть, но уже по-настоящему. Скручиваясь, распадаясь, оплавляясь. И будь он трижды проклят, если синяя субстанция, объятая инородным не этого мира пламенем, не сжирала голодно пепел только что сгоревшей органики, растекаясь вширь по глазурованной посуде. Сабо перестал понимать вообще что-либо. Но неотрывно глазел, не в силах повернуть голову. "Смотри. Ведь ты за этим пришел. Смотри. Это то, что нами зовется – Индиго. Способность и возможность говорить. И видеть. С теми, тех, к кому тянется душа. Кому принадлежит сердце. Смотри. Это пламя живое. Теперь оно тебя знает. Помнит. И покажет тебе путь к твоему огню. Который ждет тебя там, снаружи. Смотри. Он сильный, неистовый, очень жадный. Я видела, как он заполняет твой разум. Но твой огонь – не ты. Не забывай. Смотри. На меня..." В ее глазах мерцало пламя свечи, волосы, как змеи, путались под черной вуалью одежд, но рот был по-прежнему недвижим. Губы, истончившиеся, изобразили опасную улыбку. Женщина говорила в его голове, вновь касаясь неприятными пальцами его покрытой испариной кожи. Оставляла синие отметки на висках. Сабо чувствовал усталость. Чувствовал тяжесть в затылке и пронизывающую тоску без горячности внутри себя. Его клонило в сон, веки тяготели друг к другу. Дымность багульника сменилась знакомой терпкостью тлеющей коры дуба. Пространство закручивалось сильнее, а в горле першило все меньше. "Это опасное... Связь с тем миром. Смотри. У черных дельфинов есть синие сердца и синяя кровь. Но время их бессмертной жизни цвета не имеет. Оно прячется там, рядом. Смотри. Не каждому дано увидеть его. Я даю тебе самое сильное время. Самое полное. Потому что огонь твой – страшный. Он сожрет тебя, если не отпустишь свою потерю. Раз и навсегда. Смотри. Лишь одна ночь в месяц достаточно темна, чтобы увидеть его. Новолуние. Ночь Индиго. Это когда ты говоришь со своим сердцем. Со своим безумием. Смотри. Жги багульник. Жги кору дуба. Сандал в пыль, а полынь пей в крутом кипятке сваренную. На том будет твой оберег. Не сделаешь так, забудешь – вернуться не сможешь. И разум забудешь, и сердце. Люди так умирают..." Скрип и треск наполнили тесную комнатку. Темнота сбилась, откололась ото всех углов, шипя, рыча, волнуясь. Снаружи вдарил огонь в полную силу, круша, разнося стены в щепки, сжигая дотла все то, что мерещилось. Свеча потухла под натиском ветра и жара. Растеклась, испаряясь. Сабо забыл, как дышать. Глаза закатились, и он рухнул, теряя сознание. Эйс был рядом. Через восемь дней Сабо нашел себя лежащим в кровати в штаб-квартире. Дезориентированным, потерянным, опустошенным. В его комнате было тихо, холодно и темно. Тени косо лежали черным поверх серо-синего на высоких книжных стеллажах, похожие на черные кайты. Не было контраста, цветов больше не было. И запах клеевого паркета вместе с бумажной пылью едва ощутимо наполнял воздух. Сабо вздохнул. С трудом. Теснило в груди. Почему-то молчал Эйс. Пока не перемкнуло в сознании – щелк. Убирая предохранители. Никто не говорил Сабо, как он здесь очутился и что было после того, после той... женщины. Никто. Совсем ни один человек не знал об этом. Только Сабо. Его тайна имела насыщенный синий цвет, запах горелых трав и чувство дразнящего предвкушения. Он поднял руку над кроватью, обратив ее рыже-красным пламенем, и едва не застонал в голос, вовремя зажимая себе рот другой рукой. Хитро нежась, ласкаясь по нервам, Эйс шептал в мыслях Сабо гадости. Такие, от которых у него вся кожа переживала постапокалиптический мандраж. Эйс не здоровался, он говорил Сабо о своих желаниях. От тошноты и дурноты Сабо уносит на ватных ногах себя прочь из кровати. Добирается до стола и в свете темного безлунного неба, и без того безмолвный, теряет дар речи. На него пусто смотрят вставшие старые часы со стрелками между пятью и шестью, несколько быстро исписанных листов на краю стола да бесполезно огромное окно, зачем-то закрытое. Закупоренное. Сабо чувствует себя джинном в бутылке. Тесно. Душно. Глухо. Бессмысленно. Его губы так и не зажили. Они сухие, в корках, царапаются, когда сильно сжимаются. А потом во рту неизбежно разливается солено-сладкий привкус. Сознание совсем не статично. Но не от этого. Осоловелый, потерянный взгляд Сабо находит на стене отрывной календарь, с которого на него смотрят двузначные числа месяца. В эти дни он покидал Балтиго. Поэтому сейчас календарь точно врал. Зло кинувшись к стене, Сабо лбом врезается в противоположную стену комнаты, расплескивая собой, высекая яркие искры в стороны по вертикальным поверхностям. Тишина вспыхивает, но не горит. А Сабо скребет ногтями по деревянным панелям с остервенением, загоняя под них щепки-занозы, сдирая тонкую кожу пальцев, пока она не краснеет, а руки не дотягиваются до лишенного более ста шестидесяти листов бумажного календаря. Пока он не срывает, сминая один за другим, еще пятнадцать таких же, с черными цифрами, напечатанными на сером, утонувших ранее где-то возле остроконечных берегов. 12 – цифра, забавная в своем сочетании. Смех Эйса шорохом будто за спиной, будто совсем у кромки уха и о том, что это число идеально складывается из дат их дней рождения. Сабо думает так же, кивает, соглашаясь, а сам неотрывно смотрит на черный круг в самом углу календаря, просверливая его насквозь. Новолуние. Смятые первые, шестые, девятые, тринадцатые, как кленовые крылатки, летят вниз из его разжатого кулака, кружатся, мятые, с отпечатками крови из-под ногтей. Тлеют по истрепленным граням, светятся красно-розовыми угольными линиями. Скользкие мысли Сабо медленно просачиваются через решето времени, все же догоняя действительность. "Лишь одна ночь в месяц достаточно темна, чтобы увидеть его..." Эхо, кажется, кружится совсем рядом, и Сабо ловит его будто под крылья. Эти слова. Загребая руками спутанные волосы назад, подальше от лица, Сабо выглядит почти бешеным. Загнанным. У него что-то срывается шепотом с приоткрытого рта. Шелестящим речитативом. Как псалом, как сутра, как молитва. С отчаянным безумством во взгляде, что уверенно пронзал затопленную густой ночью осточертевшую комнату. Ночь Индиго. Ночь сегодня. Огонь Эйса замолкает. И почему-то не понимает. Сабо не хочет думать, в чем кроется причина, он хочет думать о другом. В его грудной клетке волнительно дребезжит предвкушением, учащенным сердцебиением и сквозь кожу изнутри просвечивает, горит космическим солнцем, ожидающим своего рождения, в момент, когда Сабо распахивает настежь створки окна, а комнату наполняет соленый, щиплющий легкие воздух. Ветрено. С воды несет морской влагой с запахом песка. По пути цепляя запахи извести и железа, кидая ими в обитое ночью пространство, желая утопить, замедлить. И чувствуя это, Сабо торопится еще больше. Срывается рука. Рассыпается пылью золото по шершавому столу, метет в ночи мерцающей волной до самого края, опадая на пол. Наблюдая завороженно, Сабо не замечает, как схватывается пламенем спички ломкий багульник. Травяная горечь вновь наполняет сознание, разбавляя его, расшатывая, как только белая струйка дыма, коснувшись потолка, опускается вниз по стенам липким водопадом. А потом еще одна, и еще. Затем в спину Сабо от окна ударяет последний порыв ветра, вздымая парусами тяжелые, стянутые подвязками гардины. Свистит по полу, тревожит влажные волосы, но вскоре резко смолкает. Плотная тишина, затопив, кусает в загривок, стекает по шее дрожью, потом. Мокнет смятая тонкая ткань распахнутой рубахи. Теплеет. Зажженная свеча, как в тот раз, колышется маленьким огоньком. Плачет первыми восковыми слезами на старой оторванной книжной корке и рисует легкие тени вокруг. Совсем мягкие, не резкие, но оттого не менее черные. Багульник дымит. На языке и сладость, и горечь одновременно. Сандал и золото пыльной взвесью лежат по кругу, замыкаются. Вздрагивают частицами в воздухе, когда ловят свет от пламени свечи, как крохотные звезды, моментально угасая. Синее нечто, что дышало и было движимо на блюдце в тесном доме той женщины, сейчас выглядело статично. Мертво. И брошенная поверх подожженная прядь волос не зашлась огнем, не сгорела. Просто рассыпалась белесыми волосами поверх. Замерла. Неистово, напряженно. Сабо смотрел на стол, свечу и Индиго во все глаза. Ждал. Сжимал в руке перочинный нож, тяжело дышал. Исходил волнением, пока в голове мутнело. Укачивало вне моря. Но багульник продолжал трещать, кора - опадать первым пеплом, а Индиго - молчать. Глаза Сабо жадно, зло шарили вокруг в пределах освещенного малого круга, ожидая изменений, и беспокойно останавливались лишь на нетронутом пучке полыни, лежавшем поодаль. Смотрели на него несколько секунд и возвращались к сгоревшей наполовину свече. По всей видимости, нет никакой разницы. Либо то был обман, либо он недостаточно сильно хочет? Неправда. Сильнее в жизни он ничего так не хотел! Сильнее всего на свете. Увидеть. Услышать. Сказать. Его ладонь замирает над пламенем огарка свечи, тревожа его. Совсем низко, совсем близко, не обращая плоть огнем, а принимая боль от него, жгущего четко посередине. До черноты, до волдырей, до первой сукровицы, до первой крови. Рассматривая прожженный круглый участок руки, он закусывает губы и сильно сжимает пальцы в кулак, неожиданно вздрагивая от режущей, внезапной боли. И лишь сейчас Сабо осознает, что один. Он оглох. Или Эйс молчит? Все это время? Где ты? Красная капля стекает к краю ладони. Дрожит. Я тебя не слышу! Красная капля срывается вниз. Синее ловит красное. Сабо слышит вздох. Резко обернувшись за спину, он взволнованно, с гремучим страхом наблюдает то, как наполнивший комнату полупрозрачный, уже не белый, а сизый дым стелется, лижет невидимый барьер открытого окна от потолка до пола и тянется к его ногам. Сработало. Но. Сабо дернулся от ощущения ядовитого холода, касавшегося его босых ног, быстро подавшись назад, чтобы влететь поясницей в стол, пошатнув его. Свеча опрокинулась прочь. Погасла. Разорвался рассыпанный золотой круг. Отчетливо запахло сандалом, и исчезли ароматы багульника и коры. Они затлели, намокнув в синеве растекшегося по столу липкого Индиго. Полынь утонула в нем, забытая. Ненужная. На востоке едва зарделось, но недостаточно. Небо, полностью окрашенное цветом насыщенного Индиго, улыбнулось Сабо по ту сторону окна, готовое рассмеяться. А он, схватившись за край стола, тут же отдернул руку, почувствовав, что вляпался во что-то мокрое и холодное. Во что-то очень синее. Иссиня-черное, судя по тому, какой стала его ладонь, когда он поднес ее к лицу. Матовый не блестит. Но шевелится. Индиго живо обволакивал подрагивающие пальцы Сабо. Только сейчас он заметил, что стало темно. Света не было. Свеча! Он обернулся резко и, совсем не ожидая ничего, столкнулся в темноте сизых сумерек нос к носу с Ним. — Я здесь. Тело Сабо понимает быстрее, чем его разум, и потому делает рывок, отшатываясь назад, но ему мешают. Осязаемая рука возвращает его обратно крепкой хваткой за белый ворот рубашки. Притягивает ближе. — Идиот, — говорят ему в лицо, рассматривая. В дыхании нет тепла. Только стылый холод. А в голосе нет эмоций. Ровный. Мертвый. Сабо смотрит на Эйса, и дурацкая улыбка режет ему губы. У него получилось. Реальный. Настоящий. Осязаемый. С катастрофических размеров дырой в груди. Насквозь. Сабо кидается на Эйса, обнимая. Сабо спасается от своей боли, даже чувствуя его исключительно холодное тело. Спасается, даже не различая стука сердца, ведь оно давно остановилось. Спасается, даже чувствуя, как собственные горячие слезы ползут по щекам. Он чувствует их соленые во рту. Как и кровь из потрескавшихся губ. Миллионы и миллиарды слов рождаются, спутываются в голове Сабо, в его мыслях. Язык горит оттого, сколько хочется всего сказать, объяснить, донести, спросить. Прожитое без Эйса время безудержно рвет его изнутри разбившимися осколками, кажется неважным по сравнению с этим моментом. Единственным в своем роде. Сабо сильнее обхватывает его шею, виснет, почти болезненно вжимаясь в недвижимое, лишенное тепла тело, будто способен его согреть. И не знает, продолжать ли ему глупо плакать или начать смеяться. Ведь Эйс не любил плакс. А он не хочет, чтобы Эйс его не любил. Он хочет наоборот. Поэтому у Сабо вырывается нервный неуверенный смешок. — Я скучал, — говорит он. И вдруг его обнимают в ответ. Сабо довольно ластится. Он чувствует себя живым как никогда. Нужным. Хотя это не так. — Ты сошел с ума. Ты знаешь это? — Да. — Идиот, — повторяется Эйс. — Ты говорил это, когда нам было шесть. — Отличие в том, что сейчас это правда. С огромным усилием отлипнув от Эйса, Сабо отклоняет голову назад, напрягая шею. Внимание перехватывает движение, росчерком озарившее ночную темень комнаты. За спиной Эйса вдруг сверху начинают сыпаться алые угли. Сначала мелкие. Потом крупнее. Горячие. Их шипение о слой паркетного лака лишает пространство отсутствия звуков. Сабо глядит вверх. В ставших синими глазах застывает непонимание. Перекрытие потолка над их головами расходится сеткой алых светящихся трещин. Так, будто сдерживает напор чего-то сверху. За стенами рождается протяжный низкий гул. Нарастая, он трубит, словно самый громкий гобой. И бьется, бьется в дверь снаружи. Эйс на Сабо смотрит со странной смесью видимых эмоций. Разочарование и неизбежность? Грусть и смирение? Он оставляет на щеке Сабо синий отпечаток ладони, небрежно проведя по ней, ощупывая шрам. — Какой ты идиот. — Что это? — взгляд Сабо вверх. — То, почему ты идиот. Становится дымно. Но это уже не кора и не багульник. Те давно разнесло трухой по полу. Дым сочится из потолка, из дверных щелей. Даже из-под паркета. Ночь Индиго светлеет на востоке, и чернильная синь теряет дарованную ей силу. Окно по-прежнему оставалось отделено барьером, и пегий дым не мог выйти наружу. Он наполнял. — Что-то пошло не так? — родилось внутри плохое предчувствие. Рывок вновь гаснет под силой рук Эйса. Сабо смотрит с немой просьбой. — Да. Ты. Ты сошел с ума, — повторяя движения пальцев женщины, Эйс зябко касается кончиками сначала носа Сабо, затем висков, рисуя знаки. — Ты тупица, Сабо. Полынь – это защита. А ты наплевал на нее. Позвал меня, вытащил к себе оттуда, где нет места живым, и разорвал круг. Теперь мне нет пути обратно. Но мое место не может пустовать. Всему есть равновесие. И в живом мире. И в мире мертвых. Там, где прикасался Эйс, безжалостно жгло. Внутри загорались раскаленные добела вены и артерии, просачиваясь пузырящейся кровью через стигматы, оставленные на белой коже. Сабо завопил от боли. Сломал пальцы в попытке вцепиться в пол, когда Эйс опустил его вниз, с треском проламывая податливую грудину. — Тише. Тише. Сабо. Сначала больно. Очень. А потом станет неважно. Потом проще. Зрение подводило. Перешагнувший острый болевой шок организм больше ничего не чувствовал. Сабо почти не мог дышать, легкие без минуты, кажется, сварились внутри него самого, и смех застыл спекшимся комком крови в горле. Но то, что Эйс плачет, он понял по его всхлипам, вонзающимся под ребра крепкими пальцами, и по упоительно холодным слезам, падающим на лицо. Говорить Сабо больше не мог. Голосовые связки порвались от истошного крика. Единственное – он еще мог слушать. — Я не хочу этого делать. Как же я тебя за это ненавижу, — Эйс рыдал бы вслух, если бы мог. Дыра в его груди плавилась, опадая на белую рубашку Сабо темно-синими и плотными, как битум, каплями, прожигая насквозь ее и розовую вареную кожу. Сабо лишь слышал, как горели его внутренности, как хрустели сломанные в нескольких местах ребра и как мокро хлюпало где-то за ними, внутри, пока Эйс нащупывал еще бьющееся по неведомой причине сердце. Об этом Сабо не думал, когда начинал говорить со своим огнем. Об этом он не думал, разрешив ему играть с собой. Об этом он не думал, теряя рассудок. И об этом он не думал, узнав про Ночь Индиго. Все, о чем он думал – Эйс. Все, что испытывал – тоска. Все, чем наказывал себя – вина. По этой причине. Мог ли он представить себе, что просто не встретит рассвет двенадцатого дня восьмого месяца, но проводит короткую ночь, наконец не ощущая себя одиноким? Не чувствуя ничего, кроме легкости и правильности происходящего. Мог ли он знать, что выражение "отдать свое сердце" способно стать таким буквальным? Эйс не забирал. Сабо сам отдавал его в мерзлые синие пальцы, разнеженной и робкой улыбкой встречая желто-розовый рассвет. Ночь Индиго растворялась, не оставляя следов. Ничего не было. Только морской бриз дохнул соленым, вязким запахом утренней воды, сдувая с обшарпанного стола золотую взвесь. Комната опустела. Штаб-квартира Революционной армии замерла, затихла в преддверье утра. Завтра на Гранд Лайн станет одной листовкой меньше. … Или нет?