Исповедь

Под ногами хрустят мелкие камни. Джейсон ругается себе под нос, осторожно переступает через зеленые ветви ядовитого плюща, разбросанные по земле в хаотичном порядке. Не хватало еще случайно пройтись подошвой и привлечь внимание крылатых тварей. Он догадывается, что они рядом. Минутой позже, когда они с Салимом выходят ближе к выступу, он в этом убеждается. Коконы с упырями прямо по курсу, и одному только богу известно, что произойдет, если кто-то из вампиров решит пробудиться. Салим распахивает глаза в неподдельном изумлении и ужасе. Бубнит что-то на своем, и Джейсон, с полной уверенностью в том, что иракец ругается, подписывается под каждым словом. – Это... что за ад? – чуть позже говорит он вновь, – это реально? К сожалению, да. И, на скромный вкус Колчека, это не просто ад. Это полный пиздец. – Мы перед судом. Аллах наказывает нас всех за совершенные ошибки. Салим присаживается на корточки. У Джейсона появляется непонятное желание стиснуть чужое плечо, чтобы удержать в случае, если тот случайно повалится корпусом вперед. Одно дело, когда сам Джейсон наклоняется к бездне, сплевывая вязкую слюну, совсем другое – когда Салим подбирается так близко. Вместо этого американец ведет плечом, прогоняя херь в голове. Это глупо, Осман вполне себе держится на ногах. Джейсон предпочитает думать, что очень не хочет остаться один в этом богом забытом месте. – У меня никого нет, кроме Зейна, – начинает свою исповедь Салим. Джейсон сверлит взглядом лёгкие кудри на его затылке. – Я посвятил ему жизнь, когда жена ушла. Хотел дать все, чего не было у меня. – Отец-одиночка. Это непросто. Это больше, чем "непросто", но Колчека никто не учил тому, как правильно поддерживать людей. Он пытается выразить сочувствие по-своему, потому что Салим, до безумия терпеливый и чуткий, обладающий невероятным умением подбирать нужные слова, заслуживает сочувствия как никто другой. – Да, но, – судя по лёгкому кивку, Салима все устраивает, – я очень горжусь своим мальчиком. Он едет в Лондон, в университет. Только б не воровал... Я так по нему скучаю. Тело Джейсона отзывается тупой болью. Он сжимает кулаки, с силой впивается ногтями в кожу. Им нужно выбираться отсюда. Продумать план действий и уносить ноги поскорее, пока– – Твоя совесть чиста, Джейсон? Невеселая ухмылка едва трогает губы. Вряд ли в нем есть хоть что-то истинно чистое. Ему кажется, что он вылеплен из мусора и грязи. Как малыши играют с пластилином, а потом несут взрослым свою кривую-косую поделку. Джейсон точно такая же поделка. Подделка. Подобие человека. И все же глаза предательски пощипывает. Морпех бегает взглядом по устрашающим коконам, косится вбок, поджимает тонкие губы. Ощущение такое странное, словно его вот-вот вырвет, хотя по факту рвать и нечем - нормально поесть перед заданием не вышло. Чем больше он об этом думает, тем отчетливее осознает, что подташнивает его от жгучей вины. Чиста ли его совесть? Нет. Если бы можно было набить ответ прямо на бледной коже, Джейсон бы сделал это. Закрасил бы черными корявыми буквами орла на руке, растянул бы предложение от запястья до самой ключицы, а потом пошел бы дальше, пока все тело не скроется под чернилами. Но произнести вслух сложнее. И, почему-то, больнее. Джейсон тысячу раз отвечал на этот вопрос отражению в зеркале, когда его накрывало снова, когда приходилось запираться в туалете, закусывать губу и кожу на предплечье до выступившей крови, и ни разу не говорил другому человеку. Даже близкому другу Никки, который последние три недели ходил как в воду опущенный, терзая себя мыслями о том случае на КПП. Салиму, этому сорокалетнему арабу, без пяти минут союзнику, он тем более не сказал бы ничего. Это даже звучит смешно. Салим терпеливо ждет, не отводя глаз. Джейсону совсем не весело. – Я... блять, – Колчек шипит сквозь зубы, отворачивается. – Я проебал всю жизнь, Салим. Я натворил слишком много херни. – Расскажи мне, – Осман держит дистанцию, мягко просит. Джейсона прорывает. Он вываливает подчистую все, что так рвется из груди, сбивчиво тараторит про зеленую зону, про ту женщину с продуктами. Если бы Ник был тут, то узнал бы, что эти сраные три недели не только для него оказались таким же кошмаром. И хотя Джейсона грызет совесть из-за контрольно-пропускного пункта, это далеко не первая вещь, осевшая на плечах тяжелым грузом. Первая – изгаженные отношения с семьей. С Салимом о таком говорить некомфортно. Американец опускает голову. Блять, рядом с ним стоит мужик, который ради своего сына уничтожит всех тварей в пещерах, голыми руками придушит любого, кто только встанет у него на пути. Зейну точно повезло с отцом, ведь Салим просто воплощение любви и силы. Джейсону тоже повезло со своим отцом. Только вот в свое время любовь его обессилила. – Твой Зейн реально мозговитый пацан, – мужчина прочищает горло, вытирает мокрые ладони о ткань штанов. Автомат за спиной, нечем занять руки, скрыть нервозность не удается. – Я таким в свои... сколько? Шестнадцать? Семнадцать? Хер знает, в общем, я таким не был. По Салиму видно, как сильно он хочет поспорить. Он же хуева Мать Тереза, голос разума в этой разрухе, но Джейсон качает головой. Смышленый парень не променяет любящих родителей ни на какое дерьмо на свете. Смышленый парень не понесется со всех ног, как только его поманят рукой. Джейсон променял. Джейсон понесся. Все начиналось безобидно. Ему стукнуло семнадцать, подростковые прыщи сошли со щек и лба. Старшие классы, новые знакомства и вечеринки каждую неделю. Джейсон – обычный школьник, и ему, как и всем ровесникам вокруг, хочется напиться на тусовке какого-то знакомого. Родители с пониманием относятся к его желаниям и отпускают на все четыре стороны, сами такими же были. Только говорят вернуться домой не сильно поздно, потому что волнуются. Колчек радостно кивает, обещает прийти к двенадцати, максимум к часу. Ему хватит нескольких часов, чтобы хорошенько оторваться вместе с друзьями, может, сыграть в бир-понг, а дальше оставаться не имеет смысла – любая вечеринка ближе к концу превращается либо в унылое дерьмо, либо в какой-то притон. Белобрысая макушка мелькает в толпе, привлекая внимание не только смазливых и заносчивых девчонок, но и Джейсона. Кевин Смит. Капитан баскетбольной команды и один из самых популярных парней в школе. Стрелка часов переваливает за десять, и в этот момент его зовут на второй этаж. Спальня забита до отвала. Ребята постарше заняли большую кровать, стервозная Стейси, вешающаяся на Кевина с начала учебного года, пялится на Джейсона исподлобья и намеренно касается бедром сидящего рядом Смита. Тот с интересом крутит пустую бутылку в руке. – "Правда или действие" или "бутылочка"? – голос Кевина заглушают радостные возгласы остальных. Джейсон робко присаживается на пол, приобнимая одно колено руками. Он не знает, почему его вообще пригласили сюда, но он очень этому рад. В животе пархают бабочки от одной только мысли поцеловаться с Кевином. До поцелуев не доходит. Вместо этого дружки Смита подставляют друг друга, заставляя выполнить какие-то совсем несуразные и позорные задания. Самому Колчеку никакой жести не достается – какая-то девчонка спрашивает, были ли у него отношения, на что он честно отвечает "нет". – Тогда что ты здесь забыл? – Стейси по-змеиному шипит, накручивая каштановую прядь волос на палец. – Остынь, – Кевин встревает раньше, чем Джейсон успевает придумать ответ. – Хорошим мальчикам тоже нужно развлекаться, не так ли? На последних словах парень подмигивает ему. Южанин глупо моргает, думает, что ему показалось. Кевин не отводит изучающего взгляда и ухмыляется чуть шире. Не показалось. Он. Подмигнул. Ему. Подмигнул ему? Подмигнул ему! Уже одиннадцать часов. Парни паровозиком затягиваются тем, чем не должны затягиваться дети. Это должно напугать и вызвать отвращение, но Кевин периодически заинтересованно разглядывает его. Джейсон уже не так рвется домой. – Ну что, Джей? – блондин смотрит на него снисходительно, держит самокрутку большим и указательным пальцами. – Ты с нами или хорошим мальчикам пора в кроватку? У Джейсона всего одна секунда на раздумья. С одной стороны, родители точно не оценят возвращение блудного сына позже обычного, да еще и обдолбанного, а с другой... Кевин дрянной, бросающий вызов и такой ошеломительно красивый даже с лопнувшими капиллярами. И это первый раз на памяти Колчека, когда парень проявляет к нему интерес. Джейсон тянется вперед. От первой затяжки глотку дерет сильно. Он надрывно кашляет, затыкая красногубый рот дрожащей ладошкой. Позади него раздается громкое девичье улюлюканье, и Джейсон чувствует, как в груди разрастается стыд. Ему хочется спрятаться, убежать от этого чувства, и южанин почти подрывается с места, как вдруг на его плечо ложится мужская рука. – Ты молодец, Джей, – Кевин тоже смеется над ним, но Колчек видит скрывающиеся за этими смешками доброту и самую настоящую гордость. – Для первого раза очень хорошо. Насмешки от девочек за спиной исчезают. Джейсон замечает это не сразу, залипает на старшеклассника, прям как сопливая девка. Тот тоже смотрит своим фирменным нечитаемым взглядом, пробегается сверху-вниз, хмыкает чему-то своему. – А вторую-то выдержишь, малыш? Выдержит. Конечно же выдержит, а если и нет, то хотя бы сделает вид, что его не слишком накрыло. Лишь бы растянуть этот момент, лишь бы заслужить еще крупицу внимания. И когда Кевин вставляет косяк меж джейсоновых тонких губ, Колчек послушно затягивается вновь. На этот раз успешно и очень уверенно. Я такой же молодец, как Стейси? Я могу стать лучше? В одурманивающем тумане ты любишь все и всех. Мутные глаза напротив тоже любят, а руки, которые в трезвом состоянии не опустились бы даже на плечо, ползут к ширинке. В одурманивающем тумане как-то все равно, что тебе слишком сильно давят на затылок. Ты и сопротивляться толком не можешь – руки-ноги ватные, в голове охуительно пусто. Джейсон давится и пускает слюну. А хочется ли вообще сопротивляться? А получилось бы? Он возвращается домой поздней ночью. Это больше похоже на какой-то квест, на самом деле: сначала пришлось кое-как забраться по водосточной трубе, умудрившись при этом не свалиться с нее и не сломать копчик, затем застирать футболку и рубашку, чтобы никто из членов семьи не почувствовал этот стойкий запах травы. В конце концов, застирать самого себя – руки и шею, отросшие волосы и румяные щеки. Под утро Джейсон падает на кровать, совершенно вымотанный и довольный. Может, его еще не отпустило действие наркотика, а может, все дело в Кевине. Оба варианта оказываются верными. В следующую пятницу Кевин зовет его к себе потусоваться, и до ужаса счастливый Колчек не может не согласиться. Постепенно "пятница" перетекает в "любое свободное время", потому что Кевин непредсказуемый. Он пишет когда ему вздумается, спрашивает, найдется ли у Джейсона часик-другой. Разумеется, найдется. Джейсона затягивает с головой, до самой макушки. Встречаться с кем-то – приятно. Зажиматься в душной комнате, потому что больше негде, прижиматься к горячему телу, проводить носом по шее и ниже. Целоваться до потери пульса, кошмарно распухших губ и легкого головокружения. Теперь становится понятно, почему все вокруг треплются об отношениях, почему Джо так меняется в лице, когда идет куда-то со своей девушкой за руку. Джейсон немного завидует. Ему тоже хочется рассказать своим школьным друзьям о своей личной жизни, хочется пройтись по коридору со своим (кем? парнем?) почти-парнем за ручку, но все "хочу" разбиваются после первой попытки заговорить с Кевином. – Ты прикалываешься, малыш? – старшеклассник хохочет во весь голос, запрокидывая голову назад. Джейсон ерзает на нем сверху совсем не от дурацкого возбуждения. – Да ну, мы же классно тусим. Или тебя это не устраивает? – Устраивает, устраивает, – Колчек кивает болванчиком, проглатывая "не" в самом начале, – забудь. Кевин, как и было сказано, забывает. Снова ухмыляется, стискивает бедро правой рукой, левой же закидывает в рот таблетку совсем не от кашля. Подмигивает. Джейсон не забывает. Просто он боится потерять то, что имеет, своими идиотскими требованиями и нытьем. Все-таки отношения у всех завязываются по-разному, у кого-то спустя три дня, у кого-то спустя несколько лет. Просто у них сейчас период такой, как его... конфетно-букетный, вот. Сколько он там длится? Месяц? Джейсон готов подождать. Конфетно-букетный период растягивается почти на четыре месяца. Если быть точным, на ровно три месяца и двадцать один день, но что толку от этой точности, когда на душе так скверно? Парень тоскливо провожает широкую спину взглядом. Они будто бы застряли в самом начале их знакомства – в школе Кевин пожимает ему руку так же, как и остальным своим братанам, и ускользает в толпе. То, что по вечерам они зависают у Кевина дома, Джейсона больше не торкает. Это злит и разочаровывает. Почему? Что я делаю не так? Его прорывает во время очередных посиделок. Фиолетовые огни светодиодной ленты уже не так красиво освещают комнату, а льющийся из колонки клауд-рэп на фоне и вовсе раздражает. Джейсону душно – от дыма прямо в лицо, от ладоней, настырно лезущих под футболку, от такой поганой ситуации. Ему не хочется просто трахаться и курить, ему хочется большего. – Кто я для тебя? Старшеклассник замирает на пару секунд. Наклоняет голову с привычной усмешкой на губах, щурится насмешливо. – Джей, малыш, – перечисляет, поудобнее устраиваясь между разведенных джейсоновых ног, – можешь выбрать себе другое прозвище, если хочешь. – Ты знаешь, о чем я. Вместо ответа Кевин напряженно сопит. – Я хочу быть твоим парнем, – южанин приподнимается на локтях, отодвигается к стене, подальше от жара чужой кожи. Знает – еще немного, и он расплавится. – Я хочу, чтобы на твой выпускной мы пошли вместе, как пара. Чтоб все знали о нас. Молчание затягивается. Джейсону хочется думать, что тот просто тщательно подбирает слова. – А ты? Ты хочешь этого? – Бля, я не понимаю, зачем ты все усложняешь. Внутри все сжимается. Меж ребер завязывается тугой узел, а во рту так горько. У Кевина зрачки расширенные, с такими только в солнцезащитных очках ходить. С наркотиками лучше попрощаться. У Джейсона зрачки расширенные от щенячьей, наивной влюбленности в Кевина. с этой влюбленностью он прощаться не собирается. – Я тебя люблю, – честно, глаза в глаза, почти не моргая. Джейсон представляет, как парень сверху мягко улыбается, касается губами взмокшего лба и твердит то же самое. Громко, чтоб аж оглушило, чтоб в ушах зазвенело. В реальности Кевин отстраняется, будто бы боясь обжечься. – Если ты решил выебать мне мозг своей хуйней, то можешь проваливать. Он как никогда серьезен. Разваливается на краю большой кровати, тянется к телефону – там, почему-то, гораздо интереснее, чем здесь, вместе с Джейсоном. Колчек предпринимает еще несколько попыток заговорить, замять эту глупую ссору, но в конце концов собирает остатки гордости и уходит. Ничего страшного, просто Джейсон опять переборщил со своими хотелками, надавил слишком, в понедельник они обязательно поговорят, и все станет как прежде. В понедельник Кевин на него даже не смотрит. С первой в своей жизни ломкой Джейсон знакомится во все те же семнадцать. Самое мерзкое в том, что ее никак не перекрыть ни сигаретами, ни веществами, ведь ломает его из-за человека. До лета рукой подать. Обычно к этому моменту Джейсон светлее ясного неба в особо теплые дни, и парню приходится хорошенько напрячься, чтобы совсем не забить на учебу. Теперь он мрачнее тучи и тише воды. Громко хлопает ящиком, когда Кевин проходит мимо по коридору в обнимку с той старшеклассницей. Той самой, которая вешалась на Кевина еще с осени. Той самой, к которой Джейсон жуть как ревновал. Вечером этого же дня он запирается в собственной комнате и роется на дне полки с одеждой. Под скомканными футболками и трусами всегда есть заначка, и Джейсону даже смешно. Кевин ушел, а привычка осталась. Хоть что-то стабильное в его жизни. Хотя, по правде говоря, еще из стабильного имеются косые взгляды родителей. Они смотрят подолгу, с плохо скрываемым страхом в глазах, но ничего не говорят. Боятся. Всю боязнь как рукой снимает, как только Джо находит несколько пакетиков со странными капсулами в его спальне. Непонятно, копался в его вещах с какой-то целью или чтобы просто побесить, а Джейсон и не спрашивает – не самый удачный момент для разбора полетов насчет личного пространства. Мама плачет и отказывается верить, что ее милый мальчик может заниматься подобными делами. Джо играет желваками, кажись, догадывается, откуда ноги растут. Но больше всего Джейсона цепляет реакция отца. Отец качает головой совершенно разочарованно, скрещивает руки на груди и выдает хрипло: – Не думал, что ты сможешь превратиться в жалкого наркомана. О своих словах он вскоре жалеет. Заверяет, что не хотел так грубить, но от сказанного не отказывается. Джейсон тоже жалеет и избавляется от всех своих запасов в комнате. Ему стыдно, ему нужна помощь, и родные, хоть и доверяют ему уже гораздо меньше, делают все возможное. А потом его ломает по-настоящему. В ломке ненавидишь все. твои суставы выкручивает, испарина на лбу – вечная спутница. Ты разрушаешься изнутри и выносишь хаос наружу. Сшибаешь двери с петель, когда мама дрожащим голосом отказывается дать денег, а тело закипает от жгучей ярости. Срываешься на крик сам, бьешь по сервизу так сильно, чтоб осколки по всей комнате разлетелись. Тебя бьют тоже сильно. Одному Богу известно, как отец, светлейшей души человек, терпел несколько срывов Джейсона. На четвёртый раз не сдержался. Он и сам от себя такого не ожидает. Встряхивает рукой с покрасневшими костяшками, смотрит сверху-вниз взволнованно-сердито, цедит сквозь зубы грозное: – Либо сам завяжешь, либо лечиться поедешь. Джейсон смеется нервно, слизывает первые капли крови с разбитой губы. Они нихуя не понимают. Его вообще никто не понимает, кроме тех мутных парней с волшебным порошком. Лечиться он не едет, хоть последняя разумная извилина в его мозгу искренне желает все изменить. Джейсон сбегает к тем мутным, но понимающим парням. "Не думал, что ты сможешь превратиться в жалкого наркомана" бьет по голове каждый раз, когда до Колчека доходит очередь обхватить руками пластиковую бутылку с дыркой внизу. "Не думал, что ты сможешь превратиться в жалкого наркомана" бьет по голове каждый раз, когда Джейсон склоняется над унитазом и судорожно цепляется пальцами за грязный ободок. "Не думал, что ты сможешь превратиться в жалкого наркомана" бьет по голове каждый раз, когда... блять, всегда. Эта фраза бьет его по голове каждый чертов день. Джейсон повторяет отцовские слова как мантру, в перерывах между сказочным отлетом и не таким сказочным отходосом. Прав ли отец? Да не так уж и важно. В груди горит огонь юношеского максимализма, никому из некогда близких людей не понять всю его боль, так что Колчек ныряет в самую пучину зависимости, выстраивает вокруг себя надежную стену. В мыслях он где-то далеко. Там, где ослепительно ярко и легко. В жизни он дрожит на дешевом матрасе. Джейсон знает – отец был прав. Но он знает это в свои тридцать, когда совесть выгрызает все внутренности, а чувство вины давит подошвой на кадык. Подростковая глупость прошла, оставив после себя целое ничего, кроме кучи ошибок. Ему тридцать, он не имеет ни семьи, ни верных друзей, ни нормальной работы. В голове по-прежнему звучит суровое "не думал, что ты сможешь превратиться в жалкого наркомана". Раньше он прогонял эту мысль по сто раз на дню и упарывался вхлам. Теперь же записывается в армию при первой же выпавшей возможности, чтобы доказать, что он может измениться. Доказать не только себе, но и своим родителям и Джо. – Неплохой повод снова начать общение, ага? – подытоживает Джейсон, криво ухмыляясь. – Думал, найдем сраное химоружие саддама, а там уже можно и увольнительную взять на пару дней, проведать своих стариков. Рассказ выходит скомканным, без особых деталей – извините, в логове инопланетной ебалы не разговоришься по душам – но Салима все равно трогает. Джейсон видит это по чужим глазам и опущенным плечам. Только жалости ему, блять, не хватало. – Настоящая любовь помогает человеку обрести покой, а не выбивает его из равновесия. Ты был слишком юным, чтобы понять, что происходит на самом деле, – голос у Салима вкрадчивый, почти бархатный. – Это не твоя вина, Джейсон. Прости себя. Колчек не знает, чему поражается больше: его успокаивающему тону, мудрым речам или тому факту, что эти слова адресованы только ему. Действительно ли он не виноват? Заслужил ли он прощения? Морпех сводит брови к переносице. Он сомневается до последнего, пока не решается поднять взгляд. Салим смотрит прямо в душу, читает его как открытую книгу, и его слова звучат так искренне. Что-то неуловимо меняется. Старательно выстроенная стена дает трещину, дышать становится легче – чувство вины тускнеет. Для того, чтобы полностью от него избавиться, Джейсону потребуется много времени и сил. Хорошо, что теперь у него есть новая мантра. спасибо Салиму. – Ты хороший человек, Джейсон, – иракец подходит чуть ближе, поджимает сухие губы. – Хороший и сильный, даже если сам в это не веришь. Твоя семья будет тобой гордиться. Колчек хочет поправить Салима, ведь совсем неясно, смогут ли они выбраться из этих пещер, но не решается это сделать. Тем временем Салим машет в сторону коконов, расправляя свои широкие плечи. – Мы пойдем внутрь и найдем способ, как их убить, – Салим говорит с такой энергией, невольно заряжая ею и Джейсона. – Держимся вместе, как меч и щит. Меч и щит. В первый раз, когда Салим это сказал, их отношения тяжело было назвать даже натянутыми. На шею до сих пор фантомно давит та железная палка. Все изменилось. Сейчас они сражаются бок о бок, плечом к плечу, и Салим, чертов Салим смотрит на него так, как Джейсону всегда хотелось, чтобы на него смотрели. – Ура! – А это что еще за звук такой? – Осман отшатывается и строит забавную морду, вызывая у американца искренний смешок. Джейсон бы удивился тому, как быстро они перешли от слезливых историй к дурачеству, но проблема в том, что за несколько часов он к такому привык. Это так в духе Салима – сначала рассказывать отцовские мудрости, а потом смеяться со слова "говно". – Фишка морпехов. – О, значит, я теперь тоже морпех? – Давай не будем забегать вперед. Салим бурчит якобы недовольное "ладно", чем веселит Джейсона еще больше, и кладет ладонь на его плечо, несильно сжимая. Джейсону совершенно точно не хочется ее скидывать. Это пугает. С Салимом он превращается в того семнадцатилетнего Джея. Его пугает чувство дежавю. Только вот хронология какая-то другая. Сначала от Салима его воротило, потряхивало, прям как при ломке. Он хотел от иракца избавиться, пустить пулю прямо в лоб, уже потом – заткнуть, поставить на место, приструнить. Весь такой бесячий, пиздливый и где-то заумный, хоть щас вышибай мозги его же дебильным ломом. А в какой-то момент Салим перестал раздражать. Он начал... притягивать. Когда это произошло? Когда он впервые пошутил? Когда спас его задницу, проткнув крылатого ублюдка железкой и чуть не зацепив еще и Джейсона? Когда подавал руку всякий раз, помогая забраться на очередную платформу, и терпеливо ждал, пока Колчек с ним сравняется? Когда отряхивал его от пыли, начиная рукавом футболки и заканчивая поцарапанной скулой, а нетактильный американец почему-то позволял ему это сделать? Или когда он без промедления оттолкнул Джейсона от падающего на него древнего вампира, спасая от удушливой зеленой дымки? Когда он потихоньку влезал в его душу своими безобидными вопросами, чтобы расковырять гнойную рану у коконов? Наверное, все сразу. У Джейсона голова идет кругом. С Салимом странно. Приятно и интересно. Для легкости и приятного шебуршания в животе ему уже не нужны цветные таблетки и самокрутки – достаточно одного пристального взгляда и тихого хохота. Джейсон боится наступить на те же грабли. – Ему конец, нам надо идти, – полковник уже готов отступить к лифту. – Салим не один из нас. – Если я не выберусь, – еле слышно шепчет по рации, – скажи Зейну... Потерять Салима в пещерах он боится сильнее. – Сам скажешь. Я иду за тобой. Морпех несется к Салиму изо всех сил, отстреливается от крылатых тварей, хоть толку от пуль немного. Осман даже бросает свою драгоценную палку, пробивая вампиру брюхо. Они сражаются вместе, как и договаривались. Как меч и щит. – Ты реально в меня этой штукой бросил? – Джейсон улыбается так широко, что аж скулы сводит. – Ха, ну да, – в ответ ему все тот же глупый хохот и сверкающая щербинка. Им нужно выбираться, остальные ждут у лифта, но Джейсон залипает на веселого Салима. Трепет пронизывает ребра. – Пойдем отсюда, – Колчек качает головой. Сбросить наваждение не получается. Оказывается, бежать с бывшим врагом едва ли не за ручку, пока все вокруг сгорает и рушится, очень приятно, и дело вовсе не в подыхающих и вопящих ублюдках. Дело в нем, в Салиме, который крепко прижимает трубу к груди. Джейсону давно не семнадцать, и он знает, что это ощущение нельзя назвать любовью. Это симпатия. Но ему отчаянно хочется думать, что там, наверху, в горячих песках и под палящим солнцем, у них может что-то получиться. Окрыленный этой мыслью, он не замечает свиста за своей спиной. Реакция Салима, будто бы назло, тоже подводит. – Джейсон! Американец падает на колени. Спину простреливает резкой болью, и южанин опускает взгляд вниз, на торчащее из живота копье. Это даже смешно – пережить командира-идиота Дара, который до заварухи в большом зале даже не знал о существовании вампиров, и так нелепо подставиться неубиваемой твари перед самым концом. – Джейсон, Джейсон... – растерянно бормочет Салим, осторожно обхватывая чужое лицо шершавой ладонью. Вторую он держит на груди, чувствует постепенно ускользающее тепло даже через жилет. – Держись, мой друг. Только держись. Джейсон знает – не продержится. Даже если Салиму удастся дотащить его до лифта и вытащить из этой дыры, помощь прибудет слишком поздно. – Поздравь Зейна от меня, – Колчек говорит еле-еле, во рту неожиданно сухо. – Сам скажешь, – возвращает ему его же фразу Осман. – Хотя бы... хотя бы щас не пизди. Он честно старается улыбнуться, но сил остается так мало. Сквозь вату ощущаются руки Салима на его теле. Что он делает? Пытается зажать рану? Крови слишком много. – Прости меня, Джейсон. – Не... не надо. Не за что. Иракец сдается, укладывает голову морпеха к себе на колени и гладит подрагивающими пальцами по волосам. С такого ракурса лицо Салима такое смешное, перевернутое, и Джейсон старается продержать глаза раскрытыми как можно дольше. Запомнить все морщинки и родинки. Представить, что они в какой-нибудь комнате, Салим просто так массирует ему скальп после тяжелого дня, параллельно рассказывая очередную притчу, и никакого копья в животе нет. Это было бы прекрасно. – Меч и щит, да? – на последнем издыхании спрашивает Джейсон, растягивая губы в ухмылке. На щеках проступают ямочки. Так забавно. Первая влюбленность подарила ему зависимость и отобрала спокойную жизнь, а последняя – счастливые минуты в аду. – Ты был прекрасным щитом, Джейсон. Джейсон закрывает глаза. Темнота принимает его в свои теплые объятия.