you be the moon (i'll be the earth)

Смотришь на своего парня (бывшего парня, услужливо напоминает мозг). Если он собирается поступить так с тобой — перед своими долбаными друзьями, к тому же — он должен сделать это, глядя тебе в глаза. Не плачешь. Ты — не слабак. Он наплачется за вас обоих. — Мне жаль, — говорит он, с намокшими глазами и покрасневшими от стыда ушами. Почти такими же красными, как твои от злости. Стараешься контролировать свой голос, готовый дёрнуться в любой момент, когда отвечаешь: «Мне тоже». Делаешь вид, что не замечаешь, как Джисон с Чанбином и всеми остальными шепчутся о вас, хмуро поглядывая из-за ворот университета. Они никогда не были твоими друзьями, ты никогда им не нравился. Они никогда не понимали, почему он хотел быть с тобой. Они всегда были рады поглумиться над каждой твоей неудачей, с которой ты сталкивался по их же милости, — не важно, на сцене или на поле. Это не изменится. Позволяешь Чану уйти, поджав хвост — засунув руки в карманы и низко опустив голову. Держишь подбородок высоко, глядя на то, как он уходит; как будто не увидишь его и его дебилов-друзей через два месяца, когда вы все вновь окажетесь в одном кампусе. Ты не должен был верить ни единому его слову. Обещаешь себе, что больше никогда не совершишь такую ошибку. Повторяешь себе на протяжении двух месяцев: ты уже не влюблён. Ты не будешь пытаться вернуть его обратно. Начинаешь в это верить. Может быть. Почти.

✖

Паника. Проливаешь пиво на свои штаны и убогий диван, когда случайно роняешь дешёвый пластиковый стаканчик. Стараешься не паниковать. Стараешься игнорировать своего бывшего, который слишком пристально смотрит на тебя с другого конца переполненной гостиной, пока очень, очень милый блондин смотрит на него. Пытаешься притвориться, что не видишь его веснушек. Провал. Игнорируешь тот факт, что уже давно знаешь, насколько хорош Феликс — как будто вы не посещаете одни и те же занятия и не танцуете в одной команде. Отмахиваешься от назойливой мысли о том, что, конечно же, Чан перед ним не устоит: Феликс милый, мягкий и очень располагающий к себе. Такой, каким никогда не будешь ты. Пытаешься взять себя в руки, но получается не очень. В голове рождается худший план из всех, что ты только мог придумать; ты даже не настолько пьян, чтобы это могло оправдать такую идею. Говоришь себе, что всё в порядке. Всё будет в порядке. Может быть. Протягиваешь руку и хватаешь первую попавшуюся конечность в зоне досягаемости. Это запястье. Медленно скользишь взглядом вверх, пока не понимаешь, кому оно принадлежит. Ты не уверен, что чувствуешь — облегчение или злость. Говоришь как можно тише под громкие басы музыки, которая сотрясает весь дом и твоё сердце заодно, шипя сквозь зубы: — Хан. Осознаёшь, что тебе даже не нужно привлекать его внимание, потому что ты держишься за его запястье так, будто оно тебе принадлежит. Стараешься не показывать, как его презираешь, когда он смотрит на тебя так, будто у тебя три головы. Ты видел, как он прятался за зданием факультета искусств после ваших танцевальных практик — уже достаточно раз, чтобы понять, что у него, должно быть, есть чувства к Феликсу. Думаешь, что твой план не так уж и плох, если он не оттолкнёт и не ударит тебя прямо сейчас. Решившись, тянешь его к себе, усаживая на свои колени. Пытаешься сохранять спокойствие, когда он смотрит на тебя так, будто его глаза сейчас выкатятся из орбит, пока хватает воздух ртом подобно рыбе на суше. — Что ты творишь, Ли? Сопротивляешься желанию сказать ему, чтобы он заткнулся. Вместо этого рассказываешь ему свой план — очень торопливо, потому что Чан выглядит так, будто готов начать пробиваться через всю эту чертову толпу, дабы убедиться, что ты не собираешься убивать Джисона. Несколько месяцев назад его беспокойство было бы оправданным, так что это не удивительно. — Тебе ведь нравится Феликс, да? Этот вопрос предполагает однозначный ответ. Не закатываешь глаза, когда он начинает что-то бессвязно бормотать себе под нос. — Хан Джисон. Пытаешься не улыбаться слишком самодовольно, когда он замолкает, услышав своё имя. Надеешься, что выглядишь так, будто просто рад его видеть, а не так, будто собираешься во что бы то ни стало заставить его согласиться со своим очень, очень глупым планом. Скользишь взглядом за его плечо: Чан всё ещё смотрит, вполуха слушая Феликса и следя за твоей рукой, обвивающейся вокруг талии Джисона и сжимающей хлопок винтажной футболки с надписью какой-то группы, о которой ты даже никогда не слышал. Игнорируешь тот факт, что у Джисона, должно быть, какая-то неприязнь к рукавам на майках. Всё ещё держишь руки на его талии, потому что не знаешь, что случится, если дотронешься до оголённой кожи его бицепсов. Спрашиваешь, доверяет ли он тебе. Не расстраиваешься, когда слышишь слабое «Нет». Говоришь, что собираешься его поцеловать. Прячешь своё удивление, когда слышишь слабое «Да». Не думаешь о том, как приятно чувствовать его губы на своих, несмотря на привкус дешёвого пива, шотов с желе и сигарет, которые он, скорее всего, стрелял у Чанбина. Ты делаешь это не для того, чтобы почувствовать себя хорошо. Напоминаешь себе, что должен думать о Чане. Не обращаешь внимания на чувство вины, которое виснет на душе камнем, тяжелея с каждым прикосновением губ Джисона к твоим.

✖

Просыпаешься полностью трезвым, с явным осознанием того, насколько тупа была твоя идея. Напоминаешь себе о том, что Чан не сводил с вас глаз до самого конца вечеринки. Пытаешься не слишком задумываться о том, что это кажется лишь утешительным призом. Жалеешь, что сегодня нет занятий, которые могли бы тебя отвлечь. Жалеешь, что у тебя нет номера Джисона, чтобы перед ним извиниться. Вытаскиваешь себя из постели и идёшь на пробежку, потому что знаешь, что лишние мысли уйдут из головы, как только начнут гореть лёгкие. Молишься, чтобы на улице было не слишком жарко — ещё только сентябрь, и солнце едва встало. Радуешься, что ты — единственный настолько отбитый студент, чтобы проснуться так рано в субботу. Неторопливо бредёшь к стадиону, размышляя, что бы поесть на завтрак. Если кампус всё ещё будет таким вымершим к концу пробежки, можно будет самому приготовить омлет без огромной очереди на кухне, а затем сходить в кофейню неподалёку, чтобы купить американо. Можно будет даже начать репетировать свой сольный проект по хореографии раньше, если удастся вовремя забить местечко. Бросаешь сумку и бутылку с водой на трибуну. Плюхаешься на землю, начиная понемногу разминаться. Неважно, насколько ужасной была твоя ночь; ты не можешь подвергнуть себя травме в самом начале семестра. Бежишь километр трусцой, разогревая мышцы. Бежишь ещё три. Позволяешь знакомому жжению в мышцах и в лёгких хоть немного, но очистить разум. Не замечаешь, что за тобой наблюдают, пока не заканчиваешь с дыхательной гимнастикой после пробежки. С трудом перебарываешь желание остановиться посреди дорожки, увидев Джисона, который, сидя возле твоих вещей, пристально смотрит на тебя, упершись локтями в колени и подперев кулаком подбородок. Он пялится так, будто не боится быть пойманным. Пытаешься вспомнить, как люди обычно заводят беседу. Плюёшь на рамки приличия и вместо приветствия смеёшься над тем, что он одет в чёрные рваные джинсы и чёрную кожанку, будто до этого никогда не видел, в чём люди ходят на стадион. Будто сам не ходит в спортивных костюмах большую часть своей жизни. Закатываешься ещё сильнее, когда Джисон спрашивает, что в этом смешного. Ловишь свою бутылку, когда он швыряет её тебе в живот, и выпиваешь половину перед тем, как, наконец, посмотреть на него, пока капля воды стекает по твоему подбородку. Делаешь вид, что не замечаешь, как Джисон провожает её взглядом до тех пор, пока она не скрывается под воротом футболки. — Звонили The Lost Boys. Спрашивают, когда вернешь им вещи. Изо всех сил сдерживаешь смех, когда его нахмурившиеся брови не помогают отвлечься от картинки, возникшей в голове. Делаешь глубокий вдох. Извиняешься за прошлую ночь. Непонимающе хмуришься, когда он спрашивает, за что ты извиняешься. Говоришь ему правду: «Я воспользовался тобой». Чувствуешь, как твои глаза расширяются, когда он спрашивает, не хочешь ли ты воспользоваться им ещё раз. Отвечаешь: «Хочу, но только если ты сначала купишь мне завтрак». Проглатываешь своё удивление, когда вы оба заказываете айс американо. Позволяешь ему наставить столько глупых смайликов, сколько захочется, когда он записывает свой номер в твоём телефоне, прежде чем вернуть его в твою вспотевшую ладонь. Интересно, крутится ли сейчас в твоей голове ещё более тупая идея, чем прошлой ночью.

✖

Джисон пишет тебе так же часто, как ты его отшиваешь. Смеёшься над ним. Задаёшься вопросом, почему ты вообще это делаешь. Он всегда знает, где находятся Феликс и Чан. Спрашиваешь, не преследует ли он их часом. Совсем не закатываешь глаза, когда после неотвеченного сообщения добавляешь «Я шучу, Джисон». Упускаешь тот момент, когда вы начинаете называть друг друга по имени — после того, как годами называли исключительно по фамилии. Не задумываешься о том, что началом этому послужила пара поцелуев в грязном общежитии и четыре порции эспрессо на двоих. Узнаёшь, что Джисон и Чан подрабатывают в студенческой библиотеке, чтобы покрыть свои расходы. Пытаешься держать серьёзное лицо, когда спрашиваешь, уверен ли он, что ему можно приближаться к книгам. Драматично хныкаешь, когда он в отместку бьёт тебя по руке. Позволяешь ему уговорить себя прийти в библиотеку, когда у них с Чаном будет общая смена. Убеждаешься, что в этот день выглядишь особенно красиво. Для Чана. Убеждаешься, что достаточно краснеешь, когда заходишь в здание со смущённым «Привет, Джисони». Сдерживаешь смех, когда он тоже краснеет. Наклоняешься как можно дальше через стойку, целуя его в щёку. Чувствуешь, как загораются глаза Чана, когда он смотрит на вас. Игнорируешь его. Наигранно сладко шепчешь Джисону на ухо, что будешь ждать на втором этаже, когда у него будет перерыв. Позволяешь ему прижать тебя к перилам балкона и поцеловать, когда он приходит наверх. Улыбаешься и киваешь, когда он говорит, что с инфостойки открывается прекрасный вид на это место. Притягиваешь его к себе со смехом, надеясь, что он разнесётся достаточно далеко. Не спрашиваешь себя, почему спустя несколько минут вы целуетесь уже даже не на виду у Чана. Кому от этого должно быть больно? Проводишь пятнадцать минут, будучи прижатым к полке с антологиями и стихами, пока вцепляешься одной рукой в рубашку Джисона, а другой — в его волосы. Делаешь вид, что не запыхался и не затвердел наполовину, когда срабатывает таймер на его телефоне. Делаешь вид, что не расстроен, когда Джисон говорит, что ему пора. Наклоняешься через перила, наблюдая за тем, как он возвращается на своё рабочее место с припухшими от поцелуев губами. Улыбаешься и машешь, когда они оба смотрят на тебя. Не спрашиваешь себя, кому ты на самом деле махал. Напоминаешь себе, что тебе нужен Чан, а Джисону нужен Феликс. Покидаешь библиотеку через чёрный ход.

✖

Находишь глазами Джисона, ждущего тебя у входа после следующей репетиции. Делаешь вид, что не удивлён. Краем глаза следишь за реакцией Феликса, когда обнимаешь его за талию и целуешь. Смеёшься и отталкиваешь его, когда он жалуется на то, что ты потный. Размышляешь о том, покраснел ли из-за танцев, или из-за того, что он назвал тебя деткой. Наблюдаешь за тем, как Феликс что-то шепчет Хёнджину, когда переплетаешь пальцы с пальцами Джисона и тянешь его в сторону своего общежития. Позволяешь этому стать рутиной, привычкой, самой непоколебимой константой в своём расписании. Не думаешь о том, как неосознанно и естественно целуешь Джисона при каждой встрече. Не перестаёшь задаваться вопросом, не странно ли приводить его в свою комнату в общежитии каждую неделю. Наверное, нет — вы же теперь друзья. Наверное. Обычно вы просто смотрите телевизор до тех пор, пока ему не нужно будет собираться на пары. Время от времени он целует тебя за закрытыми дверьми. Ты никогда об этом не спрашиваешь. «Это хорошая практика», говорит он, обжигая твою шею губами. Тяжело сглатываешь. Соглашаешься. Слегка царапаешь ногтями его затылок, наслаждаясь тихими выдохами в свою кожу. Позволяешь ему прикасаться к тебе так, как не касался никто кроме Чана. Стараешься не заскулить, когда его рука обвивается вокруг твоей длины. Стараешься заглушить сорванный вздох, утыкаясь в его плечо. Стараешься не загореться, когда он говорит, что хочет слышать тебя. Не задумываешься над тем, как легко опускаешься на колени, прежде чем начать ублажать его ртом. Говоришь, что просто возвращаешь долг, когда его зрачки расширяются настолько, что глаза темнеют до черноты. Интересно, зачем ты это делаешь. Решаешь не интересоваться. Обретаешь с Джисоном общие привычки. Убеждаешь себя, что все они (или, по крайней мере, большинство) касаются Чана и Феликса. Убеждаешь себя, что так безопаснее. Берёшь Джисона с собой на пробежки, зная, что Чан тоже будет на дорожке. Позволяешь Джисону посидеть рядом, пока разминаешься перед репетицией, но сразу же выгоняешь его из зала, когда приходит Феликс с остальной частью команды. Обедаете вместе. Пьёте кофе вместе. Лежите на поле и следите за листьями, падающими с неба — тоже вместе. Не задаёшь вопросов, когда он переплетает пальцы с твоими, укладывая руки на газон между вашими телами. Напоминаешь себе, что кто-то может увидеть. Это всё — игра на публику. Повторяешь себе до тех пор, пока не поверишь. Подавляешь в себе осознание, что предпочёл бы быть с ним, нежели без него. Не позволяешь себе думать о том, каково это — засыпать рядом с ним. Перестаёшь мечтать о том, что когда-то проснёшься в его объятиях. Заимствуешь (крадёшь) его кожанку. Носишь её везде. Не спрашиваешь разрешения вновь набрызгать её духами Джисона, когда его запах выветривается. Как бы ты ни хотел снова пахнуть им. Ты — не слабак. Спрашиваешь, кто, по его мнению, сломается первым — Чан или Феликс. Ты уверен, что это будет Феликс. Ты бы поставил на это всё. Напоминаешь Джисону, что ты видел, как Феликс на него смотрел. Он колеблется слишком долго перед тем, как принять ставку. Вы не пожимаете руки, скрепляя спор. Кому это нужно, если вместо этого вы можете просто поцеловаться?

✖

Напрочь забываешь о споре, проводя каждую минуту с Джисоном. Напрочь забываешь о Чане, потому что каждую ночь тебе снится Джисон. Пытаешься забыть и о Феликсе, но не получается. Стараешься не ревновать; Джисон каждый раз обнимает тебя после занятий и тащит к тебе же в комнату, делая всё для того, чтобы убедить тебя, что о Феликсе он всегда думал в последнюю очередь. Задумываешься, был ли ты идиотом в тот момент, когда поцеловал Джисона на той вечеринке, или неимоверным счастливчиком. Признаёшь, что ты и правда идиот, раз тебе понадобилось столько времени, чтобы понять. Позволяешь ему прижимать себя к простыням и вбиваться в твоё тело до тех пор, пока в голове не останется ничего кроме его имени. Наклоняешься, опираясь на локоть, чтобы посмотреть на него — разглядеть его — раскинувшегося на простынях и тяжело дышащего. Спрашиваешь, не думает ли он, что вы выпали из сюжета где-то по пути. Спрашиваешь, не против ли он отклониться от сценария. Позволяешь ему сцеловать все сомнения с твоих губ. Надеваешь его толстовку на каждое соревнование. Игнорируешь то, как Чан с Чанбином, да и все остальные, перемывают вам двоим косточки, думая, что делают это незаметно. Самодовольно улыбаешься, когда Сынмин включает свой лидерский голос и напоминает всем, что вы вообще-то одна команда. Позволяешь времени разобраться со всем — до тех пор, пока Чан не перестанет ненавидеть вас обоих, пока не утихнут слухи, и пока команда снова не заработает как отлаженный механизм. Пытаешься не смеяться, когда Феликс начинает встречаться с Чанбином прямо после зимних каникул. В шутку бьёшь своего парня, когда он говорит, что ты великий слепой, раз думал, что Феликс хоть когда-то был заинтересован в ком-то другом. Пытаешься не плакать, когда Джисон приносит цветы на весенний шоукейс твоей команды. Позволяешь себе осознать, что чувства не делают тебя слабее, даже если захлёстывают с головой, когда он целует тебя, стирая слёзы со щёк. «Я люблю тебя» — говорит он, глядя блестящими от влаги глазами в твои, точно такие же. Стараешься контролировать свой голос, готовый дёрнуться в любой момент, когда отвечаешь: «Я тоже».