собачье сердце

— Можешь кончить, только когда я позволю, сынок. Замша приятно щекочет шею. Ошейник обнимает горло впритык, но так ласково, что Сережа невольно думает: сколько же времени перфекционизм не давал шефу покоя. И это последняя мысль, за которую майор цепляется — во взгляде плещется серебро, в голове кроме блаженной пустоты ничего, словно кто-то забрался туда и выбросил лишнее. Субординацию. Стыд. Суету. Лишь похоть оставил. Сеченов наматывает поводок на кулак еще раз, тот натягивается, и покорное тело вздрагивает. — Так точно, Волшебник. Разрешите приступать? Сережа облизывает пересохшие губы, а дальше его касаются горячей и жесткой ладонью. Пальцы Дмитрия Сергеевича жилистые, по-настоящему длинные, и хотелось бы увидеть, как они терялись в каше мозгового вещества, пока соскребали со стенок черепной коробки личность майора Нечаева. Он до исступления нежен с ним: когда дразнит соски, очерчивает линию диафрагмы, считает подушечками ребра. Так плотник любуется изделием, в котором знает каждый нюанс. — Разрешаю, — выдыхает ласково. Сережа сгибает колени, сохраняя натяжение поводка. Надрессированные собаки все делают сами, поэтому он выдавливает смазку на ладонь, заводит руку за спину и начинает растягивать себя. Сперва осторожно, но скоро к первому пальцу ловко добавляется второй, они вместе ускользают вглубь уже на две фаланги. — Хороший мальчик, — поощряет его Сеченов, — каждый раз поражаешь меня. Рот не способен устоять под натиском блаженной улыбки — влажно насаживаясь на пару пальцев, грубый на язык майор чувствует себя совершенно прекрасно. Поводок между ними дрожит. Но Дмитрий Сергеевич терпелив, ему нравится неправильный угол, под каким гнется чужая поясница, ему нравится насколько темными становятся серые глаза напротив. В конце-концов, он подбирал ошейник под их цвет. Его Сережа практически скулит, когда проезжается подушечками по железе внутри. Простата ноет и тоже требует внимания. Задница испачкана смазкой, стекающей по руке вниз на постель. Сережа совершенно не щадит себя, ведь спокойно теперь умещается на трех пальцах, и, похоже, готов к чему-то более приятному. — Возьми его. Голова заинтересованно склоняется к плечу — слышит, конечно, слышит, но связь явно односторонняя, майор Нечаев, это Земля, центр управления, как слышно, прием? Его свободная ладонь тянется к паху, прикрытому одеялом. Дыхание отрывистое, он перестает быть аккуратным, и за это — поводок резко выпрямляется. Карабин, соединяющий волю хозяина с колечком в ошейнике, жалобно звенит. Сипло хватая ртом воздух, Сережа находит пятерней хозяйский член. Он справляется и с этой задачей: изворачивается, упрямо сопит, сметая с пути все лишнее, чтобы накрыть мошонку и мягко начать надрачивать. Взял бы в рот, обильно все обслюнявив, но не время, не место, и только плечом трется об ошейник. — Чуть-чуть... И Дима опускает руку, ослабляя натяжение. Благодарно выдохнув, Нечаев продвигается вперед, слоем смазки покрывает стояк. Он все исполняет отточенно, хоть лубрикант и холодит, старается кончиками пальцев изучить рисунок вен и раздразнить головку. А, достигнув оптимального для себя увлажнения, опускается на член, и довольно быстро пропускает его глубже в себя. Шипит практически беззвучно. — Как ты, сынок? Голос проседает до томного хрипа мгновенно. Дима пожирает глазами выкованное в тренировках тело, помня, как следил, чтобы все сухожилия зашили правильно. Волокно к волокну — и оплетение нейронов чтобы покрыло своей сетью протезы, не раскусив обмана. Этот пациент стоил ему бессонных ночей, кучи расходного материала, но сейчас был улучшенной версией себя. Стал (почти) совершенен. — Заебись, — бесстыдно выпаливает Сережа, примеряясь задницей к члену. Виляет, колени шире разводит, нащупывает самую оптимальную точку проникновения, пока грудь ходуном ходит. Дима растроган этой прямолинейной искренностью до глубины души. Если, конечно, к такому человеку, как он, концепция души применима. Ошейник радовал взгляд, и острый кадык, скачущий под ним, когда Нечаев начал ездить верхом, оказался самым живописным видом на свете. Пока урывками, пока бережно, но Сережа опускался до основания, ягодицами приминал мошонку, кажется, из чистого любопытства: а смогу ли? Он гнется податливым металлом, нагретым огнем вожделения, и темп шлепков бедрами становится резче. — Вот так, умница. То, как Сеченов его хвалит — неправильно, грязно, и слухи про шефа ходили совсем другого рода. Но Сережа абсолютно счастлив, что может угодить своему творцу. — Сп-спасибо, — Нечаев запрокидывает голову, самостоятельно вынуждая поводок превратиться в струну, и глухое поскуливание доносится изо рта явственнее. Он усердно мычит, а член внутри него влажно хлюпает. Сколько в нем упорства дойти до конца — столько же в Диме желания подарить человечеству путь в разумное-доброе-вечное. При всей тяге Сеченова к собственным роботам (с их плавными изгибами металлических плеч или походкой от бедер), ни один не сумеет с похожей животной страстью скулить на нем. Или под ним. Это открытие захлестывает эмоциями: поводок выскальзывает из хватки, чтобы ладони стиснули мощные бедра, а собственные — дернулись за удовольствием наверх. Секс с Сережей, его агентом, его личной попыткой перекроить человека, уносил сознание в щемящее умиротворение. Напоминал о заплывах в полимерных бассейнах, где от протяжных китовых песен сердце обливалось тоской. П-3 был его отдушиной, был якорем, которого полету мысли так иногда не доставало. Где-то с мутного дна сознания, память подбрасывает Сереже слово. — Е... Бать, — смотрит он сверху вниз, обрамленный электрическим светом. Ошейник все-таки впился в кожу, его щенячий взгляд греет сильнее любого реактора, а с губ слетают стоны слаще сгущенного молока. Шлепки яростные, но Нечаев по-прежнему удерживает себя на весу, беспокоясь об академике. Руки, упирающиеся в кровать, напряжены словно стальные тросы, пока в податливое естество вколачиваются снизу. — Папочка разрешит мне кончить? Его член ударяется пунцовой головкой о живот при каждом толчке, он весь истекает смазкой, точно запотевшее эскимо. Дима прикусывает щеку изнутри, а пальцы, те самые грубые пальцы хирурга, впиваются в кожу. Работа оставила некоторые неизгладимые следы, и неправильная форма ногтей или судороги были одними из. Он сдерживается, чтобы не попытаться оставить на своем детище следы. Он вполне мог бы проехаться ногтями, или вскрыть грудную клетку, или даже — черепную коробку, чтобы любоваться пучками искр, которые перебрасывают друг другу нейроны отделов мозга. — Попроси получше, мой мальчик. Насадить до упора и замереть, глядя в упрямые глаза. Тугая пружина удовольствия вот-вот распрямится внизу живота, обжигая внутренности, но терпеть Сеченов тоже умеет. Как и добиваться своего. С первой или третьей попытки. — Пожалуйста, Дмитрий Сергеевич. Голос майора расплавлен похотью, искажен мягкими объятиями ошейника — борозды по краям уже розовеют, шея покрыта испариной, и сережино сердце так гулко колотится, что пальцы чувствуют его эхо под пересаженной несколько лет назад кожей. — Разрешаю. Нечаев скользит на стояке еще пару размашистых раз, ловя чужие движения тазом навстречу, а затем — замирает. Дима кончает внутри, обильно, горячо, и словно только этого не хватало. Сережа сгибает руку в локте, облокачивается на торс внизу, трется членом о чужой обмякающий и заканчивает себе на живот с долгим стоном. Дима выныривает из оргазма, чтобы добавить в голос холода и снова переключиться в режим «Дмитрия Сергеевича». — А вот меня пачкать я не разрешал. Пальцем он поддевает ошейник снизу, чтобы притянуть к себе обжигающим поцелуем. Нечаев, до сих пор качающийся на волнах наслаждения, не сразу находится, завязнув в приятной густоте момента. — Я хочу, — двигает он ртом неуклюже, а кожу начинает покалывать холодом, — хочу быть вашим псом. И в глаза бесстыже заглядывает. Дима сводит брови, морщит лоб мученически, пока рука закидывается на плечи, стоит пальцам чуть отойти от немоты. — Ты уже, мальчик мой, — обнять за шею, прислонить к груди по-отечески, ногтями взрыть непослушный гребешок волос, — ты мой самый преданный пес, ведь так? Можно выдохнуть: все хорошо, на него не злятся. Сережа опускает ресницы, и вскоре голова отключается, точно по команде «Отбой». Запах двух тел, покрытых спермой и потом, очень терпкий и по-своему успокаивающий. Мышцы сводит сладкой судорогой, но сегодня Сережа спит в хозяйской постели, чего же можно еще желать? И ни один кошмар не потревожит сон пса.