Найти в лицах других

Меня не осталось, все заполнилось им. С того времени, как я его увидел, прошел всего год, даже больше, но за этот год мы успели сблизиться. Я узнал Антона с другой стороны, не как своего студента, а как парня, стал приносить ему кофе; спрашивать, как он себя чувствует; не тяжело ли ему учиться. Эти знаки внимания казались мне абсолютно нормальными до тех пор, пока мне не указали, что со стороны это выглядит не совсем правильно. - Слушай, Арс, тебе Антон нравится, что ли? - тридцатилетний статный мужчина с карими глазами, небольшим кулечком на голове и средней густоты бородой сидел в кресле, сложив логти на колени и медленно потягивая кофе. В то время как его собеседник озадаченно уставился на своего друга, не понимая нужности этого вопроса. - Что? Откуда у тебя вообще такой вопрос сложился, а, Сережа? - Арсений нахмурил брови. - Конечно, нет. - Я не знаю, как обстоят дела на самом деле, но со стороны выглядит так, будто у вас что-то большее, чем отношения между преподавателем и студентом, я бы сказал, даже больше, чем дружеские отношения, - мужчина напротив стал нервничать, глаза его бегали по всей учительской, затрагивали каждый уголок, он старался сфокусироваться на двух коричневых креслах, один из которых был занят, на стеклянном столике, где стояла белая чашка с кофе. Только бы заглушить свои чувства. - Что ты имеешь в виду? - несмотря на волнение, голос принял стальные нотки. - Не кипятись, - споконый голос Сережи отнюдь не означал, что он настроен доброжелательно, - я знаю тебя больше десяти лет и вижу, что с тобой происходит. Я старался не говорить об этом, так как думал, что мне кажется, но сейчас уже начал подозревать кое-какие вещи, и не я один, - мужчина многозначительно повысил и замедлил интонацию в конце предложения, поставив кружку на стол. - Я мог дождаться, когда ты сам обо всем расскажешь, потому что ты не любишь когда тебя торопят, да и вроде ничего плохого не происходит, но по всему ВУЗу ходят слухи, что ты мутишь со своим студентом, а я не могу терпеть в твою сторону таких посягательств, - Сережа встревоженно смотрел на друга, который, округлив глаза, не понимал, как реагировать на это. - После этих слухов я задумался, немного проследив, в рамках закона, за твоими взаимодействиями с Антоном, я пришел к выводу, что на меня, например, ты ни разу так не смотрел, когда мы смеялись, выпивали или, не знаю, фильмы смотрели. Когда ты приносил мне кофе, то не улыбался такой улыбкой. Ты стал окрыленным и мы, между прочим, стали меньше проводить времени. И, тем более, ни один преподаватель не позволяет вести себя так со своими подопечными, - Сережа внимательно изучал лицо Арсения, тот не находил себе места, кажется, с каждым словом говорящего, мужчина получал неимоверную боль. - Злые языки они такие, будь осторожен, а то тебя могут вышвырнуть. Тогда я стал анализировать каждое сказанное слово в адрес Антона, любое действие, и заметил, что "случайных" касаний было неприлично много, восхищенный взгляд буквально пожирал парня, а мысли постоянно заняты лишь одним человеком. И я понял, что давно полюбил его, просто мой мозг запрещал мне об этом думать, отнекивался и придумывал оправдания, я до сих пор не знаю, с чего все началось, может быть, срабатывает защитный механизм, я перестал гадать. Я говорил себе, что это не правда, ненастоящая любовь, и это все пройдет. Но мои чувства усиливались, мне было физически тяжело находится рядом с ним, ноги и руки дрожали, сердце ходило ходуном, билось, словно мое дыхание - прерывисто. Поэтому каждая наша встреча была для меня испытанием, но таким желанным. А он...он ничего не замечал, продолжал так же смеяться, шутить, общаться со мной на перерыве, принимать кофе, даже мне иногда покупал что-то на свою мизерную зарплату. Антон был чутким и добрым; понимающим; иногда неуклюжим, но таким светлым; на вид, может, и выглядит, как дурачок или оболтус, однако это не так, он умен; поддерживает беседы с дискуссиями о мнениях по поводу литературных произведений; знает, когда нужно проявить напористость, а где лучше остановиться; умеет поговорить о проблемах, как взрослый человек. И он любит котов, а еще сам похож на кота. Его глаза таят спокойствие, юнешескую взбалмошность, выносливость и просто неописуемую красоту. Я никогда не смогу перечислить все оттенки его глаз, но именно тот приглушенно-зеленый, когда мы встретились впервые, я не забуду никогда. Даже несмотря на его привычку сквернословить, курить и отдельную любовь к выпивке, я не смогу испытать отвращение. Когда он злится, я могу простить ему любые слова, когда он обижен, я готов сделать все, чтобы это исправить, только бы он не бросал меня и был рядом. Я мог стерпеть все. Даже сейчас я говорю это с нескрывамой нежностью и улыбкой. А потом...мне пришлось узнать то, отчего я не мог спать сутками, отчего я превратился в безжизненную оболочку, скрывающую свои эмоции. - Здравствуйте, ребята! - Арсений поприветствовал своих ребят и встал возле доски, аккуратным почерком выводя тему. - Сегодня у нас довольно-таки сложная тема, как думаю я, но если хорошенько покапаться, можно написать шикарное сочинение, - мужчина подмигнул, а учащиеся скорчили недовольно лицо и кто-то даже протягивал безнадежное "нет". - Ну-ну, я прочитаю мнение каждого и приму к сведению. Любовь у всех своя, - некоторые из группы оживились. - А теперь, прежде чем приступить к такой обширной теме как любовь в русской литературе, я хочу спросить вас, есть ли в вашей жизни любовь? - в кабинете были подняты вверх как минимум десять рук. Но Арсений остановил свой выбор на девушке, сидящей прямо напротив него. - Моя любовь - это книги, - многие в классе понимающе закивали. - Неплохо, я прекрасно тебя понимаю, - мужчина улыбнулся и посмотрел на Антона, который с веселым лицом тоже поднял руку. Выбор пал на него, и, наверное, это стало роковой ошибкой. - А моя любовь - это одна девушка, с которой у нас скоро будет три года отношений, - весь класс затих, Арсений улыбнулся сквозь боль, он сдавил себе грудь, перестав дышать. - Это здорово, Антон, когда у тебя есть человек, которого ты любишь, - эти слова дались ему очень тяжело. Мужчина хотел сдохнуть, лишь бы не ощущать эту боль снова. Сердце колотится, как бешенное, а голова пульсирует неимоверно, но слезы...они не могут выйти наружу, не только, потому что здесь много лишних глаз, но и потому что он не может поверить в это. А класс тем временем загудел и одобрительно завыл. - А мы думали, что ты гей, - кто-то из парней выкрикнул это. - Теперь убедился, что нет? - Антон нагло усмехнулся. - Да ладно тебе, Антоха. - А у вас, Арсений Сергеевич, есть любовь всей вашей жизни? - задала вопрос, какая-то девушка, которая все время пыталась обратить внимание преподавателя. Тогда...я только подмигнул и стал действовать по своему написанному плану: сказать про этого писателя, про его произведения, сказать про того, проанализировать, - и так до тех пор, пока не прозвенит обещанный звонок. Я ничего не осознавал, все происходило на автомате, я мастерски скрывал свои эмоции, по крайней мере, Антон ничего не заметил. Еще, я осознал, что он тоже слышал про слухи, гулящие по университету. Он сказал это ради того, чтобы не клеймить себя и меня? Это была полуправда. Зря я думал, что он сказал так, не имея девушки. Я просто пытался отсрочить свою смерть. - Антон, ты, кстати, никогда не говорил о своей девушке, - как бы невзначай спросил мужчина, когда они в тот же день сидели в кабинете, решив обсудить курсовую. - Я не видел в этом необходимости, тем более, считаю это очень личными вещами, - Антон виновато улыбнулся. - Прости, я не хотел тебя расстроить, - "прости" вышло сухим, из Арсения выжили последнюю каплю. Надежда все еще была, но с каждой секундой она увядала. - Да ты чего, все в порядке, - парень похлопал своего преподавателя по плечу, - а хочешь покажу ее фотографии? Я очень люблю ее, она мне так помогла. Я согласился, видимо, для того, чтобы убедиться в этом окончательно, чтобы никакая надежда не просачивалась сквозь меня, а может я согласился, чтобы причинить себе вред. Но я точно знаю, что согласился ради своего смертного приговора. На тот момент меня разъедало, и чем больше, тем страннее я себя вел. Я постоянно улыбался, восхищенно откликался о красоте его подруги, так ведут себя, возможно, друзья, но не человек, который хотел другого исхода. Я хотел, чтобы однажды, после пары, я пригласил Антона в его любимое кафе, мы бы заказали то, что любит он, и позже я бы признался ему в чувствах, а он ответил мне взаимностью. Но взаимностью мне ответили только ненависть и злость. Придя домой, я лег на кровать в уличной одежде и заплакал. Беззвучно, со всхлипами и так обреченно, что сейчас мне даже жаль себя в прошлом. Мне было горько и тошно от своего вида, хотелось расцарапать себе лицо, выколоть ярко-голубые глаза, что так хорошо скрывали настоящие чувства; разрезать к херам свои губы, чтобы только не думать о том, как сладко было бы прикасаться ими к губам Антона; мне хотелось оставить шрамы на своем лице, чтобы никто не смог полюбить меня, ведь я не заслуживаю этого. Я чувствовал ядовитую вину, она, как кислота, разьедала. Я чувствовал стыд, сравнимый с позором на мировом уровне. Я чувствовал ненависть к ни в чем неповинной девушке, глупо, я знал и понимал это, но ничего не мог поделать с собой. Я чувствовал злость по отношению к себе и к ней. А все потому, что смыслом Антона являюсь не я. "Чем я хуже нее?! Когда они расстанутся, Антон заметит меня. Надеюсь она уйдет от него." После этих слов, я стал ненавидеть себя еще больше. Антон заслуживал счастья, и она тоже, раз встречается с ним. Но принять такое мне было слишком тяжело. Все мои моральные качества куда-то исчезли. Я перестал думать, что правильно, а что нет. И после двухнедель отработки, я ушел из поганого университета. А до тех пор я практически перестал контактировать с Антоном, перестал носить кофе и поддерживать беседы, у него возникли вопросы, а я просто спихивал все на усталость. Усталость была, но не из-за работы, а из-за своих чувств. И то, что я ухожу, знал только Сережа, помимо главных лиц. На какое-то время я ушел в запой. Все, что я создавал годами, ушло за один миг. Я столько пахал в университете, чтобы получить одобрение, столько учился, чтобы кончить так? И после очередного месяца и очередной выпитой бутылки коньяка, до меня дошло, что это не выход. Я стал его искать во всем. А потом и курить начал, беря сигарету в руки, я вспоминал его; слушая песни, я находил его; смотря на толпу, я искал его; беря в руки кофе, я хотел отнести этот напиток ему. Я был зависимым от него. Я продолжал хотеть, чтобы они расстались. Даже если бы Антон меня не любил, моей любви хватило бы на двоих. А Антон звонил мне, писал, спрашивал, что случилось. В конечном итоге я не выдержал и соврал, за что ненависть меня лелеяла и хлопала по голове, мне даже нравилось приносить себе боль, ведь я этого заслуживал. - Але, Арс?! Чо за дела? Какого хуя ты меня кинул, ничего не сказав? - Антон был очень зол. - Прости, Антон, но мне пришлось уехать в другой город к своей маме, она больна, - это был последний наш разговор. Я ненавидел себя за каждое действие; за каждую букву, сказанную мной; за каждую клетку своего тела. Как я мог сказать такое о своей матери? Как я мог соврать Антону? Как после всего этого я мог не брать его звонки и не отвечать на сообщения в течение двух лет? Он мне писал каждый день, звонил, я не отвечал, надеясь, что это быстро прекратиться. В итоге за два года набралось около трехтысячь сообщений, а звонков около двухсот. Последнее сообщение было отправлено в его же день рождения. Я столько раз чувствовал стыд, что игнорирую его, но не мог иначе. Мне хотелось забыть его, и чтобы он забыл меня. И я еще долго не осмелюсь зайти в чат. После того разговора, переезд не казался мне настолько плохой идеей. Я устроился учителем в гимназию, работа не приносит былого упспокоения, но это единственная вещь, которая меня отвлекает. Я все это время жил с чувством ненависти к себе. Я был ребенком, подростком, но не взрослым. Может быть, потому что впервые так сильно полюбил? Мне нужно было не бежать, а остановиться и оглянуться назад. За это ребячество я себя никогда не прощу. А Антон не простит тем более. При любом упоминании его имени, я пугаюсь. Я жалок. И сейчас, стоя на крыше двадцатиэтажного здания, недалеко от цента Москвы, я понимаю, что моя любовь никуда не делась, она приняла форму горечи, обиды, сожалений, она не приносит той эйфории, как раньше, а забирает только-только взошедшие ростки спасения. Выхода так и не нашлось, осталось бренное существование. Я не собираюсь умирать, но и в жизни не вижу смысла. И я все так же, среди миллионов лиц, хочу разглядеть его.