No emotions

Скоро становится невыносимо даже смотреть кому-то в глаза. Не хочется видеть чужие эмоции, не хочется, чтобы кто-то видел их у тебя. Проще избегать взгляда, смотреть ровно в лоб или между ключиц, четко исполнять приказы и по их завершении скрываться у себя в комнате. Прятаться в сумерках улиц, растаптывать осенние листья и с горестью разносить грязь ботинками в маленьких, ни в чем не виноватых кофейнях. Все происходит за ощущением какой-то неправильности, несостыковки, за чувством, что что-то идет не так. Оно давит на виски, заставляя сжимать волосы на голове и прятать лицо в ладонях, тревожно втягивая запах латте. Перед глазами чужой образ со светлыми волосами и запахом ментоловых сигарет, который въедается в ноздри. С колонок льется неопределенная джазовая мелодия в характере романтического парижского вечера, но слух Тэттё совсем притупляется, — он слышит лишь как стучит во рту кубик льда о зубы и хрустит. А еще где-то на периферии слышит чужой раздраженный, такой до жути знакомый и родной голос. Огни уличных фонарей и вывесок из тонированного окна кофейни напоминают маленьких застывших фей, отражающихся бликами в глазах. Быстрое мерцание фар от машин же напоминают фей молниеносцев или фей гонщиц. Феи, предпочитающие покой, и феи, предпочитающие адреналин. Тэттё растирает глаза до покраснения, запускает пальцы в волосы и путает их, сильно оттягивая, замирает. Приглушенный блеск городских бездушных светлячков, запах латте и даже фоном звучащий джаз — все неминуемо приводит к одному. Под сердцем неприятно подсасывает, как если бы Тэттё съел пиявку, и она прижилась прямо там между органами как паразит. Он подносит ладонь к лицу — пальцы мелко подрагивают, в мышцах слабость. Металлическая зажигалка вытаскивается из кармана, лавирует между фалангами. Ее вес всегда действует на Тэттё успокаивающе, эта легкость приятно ощущается и отвлекает, хотя бы на несколько секунд, от мыслей и воображения, что без устали рисовали чужие ядовитую ухмылку и неподвижные ресницы. Несмотря на годы работы в приятелях, товарищах, несмотря на мнимое деловое сотрудничество с Дзёно, — в один момент Тэттё вдруг сильно задумывается над чувственной задачей, где между ним и напарником возникает неизвестная переменная, от которой болит голова, и его будто пришибает кувалдой о землю. Он видит Дзёно во снах, его непринужденная улыбка следует за сознанием по пятам. Его голос, нарочито гордый и благородный, завуалированный под нежное предостережение, заставляет легкие сжиматься, а волоски на коже вставать дыбом. Когда тонкие губы в мутной реальности шепчут упреки на ухо, касаясь мочки и обводя ушную раковину, Тэттё остается без единого шанса вдохнуть жизненно необходимое. Он просыпается в жарком поту, изо рта чуть ли не льется пар, когда осознаются контрасты температур воздуха между его телом и комнатой. Волосы на затылке и висках влажные, пальцы продолжают неистово дрожать, а член так привычно упирается в легкую ткань. На кончиках ушей фантомные прикосновения тонких гладких губ, опаляющих шею горячим дыханием. Тэттё дышит через рот и сжимает взъерошенное одеяло в кулаках. Тело липкое, на языке копится слюна, а трясущиеся пальцы оказываются между ног. Нельзя шуметь. И Тэттё зажимает рот ладонью, когда ласкает себя. Он старается воспроизвести в голове чужой голос снова и снова, слышит знакомую хрипотцу в словах угрозы, которая так возбуждает. Невероятное желание быть сжатым в его руках, предаться чужому наслаждению страданиями, которые хочется остановить по отношению к другим и испытать вместо них на себе. Тэттё ненавидит упоение Дзёно чужими мучениями и немым ужасом, ненавидит его ощутимую склонность к садизму и сам отчаянно желает оказаться под его невидимым кнутом, принять на себя все удары и впитать чужую злобу, чтобы родная душа на некоторое время обрела видимость покоя. Но все, что имеет Тэттё — неосязаемую железобетонную стену между ними, за которой так усердно держат оборону ненависть и пренебрежение. — Ты можешь не трогать меня, — в голосе явное раздражение, запястье вырывается из ослабших пальцев слишком яростно и легко. По щеке течет теплая слеза, она чертит линию челюсти и зависает кристалликом на подбородке, со рта срывается громкий выдох, когда ладонь замирает на основании. Голова откидывается на подушки, волосы скользят по влажной шее, глаза прикрываются в истоме. Тэттё больше не пытается притронуться, не испытывает чужие нервы. Дзёно в паршивом расположении духа покидает кабинет зам командира и чуть ли не фыркает себе под нос от злости и досады, чувствует чужое присутствие в коридоре и намеренно игнорирует. Скребется, но Тэттё терпит. Он терпит уже довольно долго, мог бы терпением и с Дзёно поделиться, если бы знал как. Но ресурс, однако, не бесконечен. Зубы сводит от приторного зефира, теплое молоко не спасает положение. Тэттё не раздумывая хватает пачку с оставшимися зефирами, не замечает, как оказывается у привычно закрытой двери и стучит дважды. Он не ждет ответа, молча проходит внутрь и останавливается напротив широкого стола. Дзёно виснет над бумажками, щекой упираясь в ладонь, пальцами второй руки вертя карандаш, и чуть ли носом не воротит от одного лишь звука до тошноты знакомых шагов. — Это еще что? Тэттё прикрывает глаза и вдыхает, пытается сохранить спокойствие, чувствуя, как густится кровь в горле. Но легкие словно уменьшились в размерах и не в силах втянуть достаточно воздуха, чтобы не задохнуться от обиды. — Ты ведь любишь сладкое. — Унеси это. И слова ощущаются плевком, брошенным так небрежно и бессовестно. Зефиры летят в мусорное ведро. Остывшее молоко выливается в раковину. С крыши безымянной высотки Йокогамы дышится полегче, свисающие в пустоту ноги слабо покачиваются не то от ветра, не то от желания стать им. Легкие впервые за долгое время действительно раскрываются, их ласкает холодный вечерний воздух, освежающий все внутренности тела. Вантовый мост Йокогама Бэй будто облепили огромные светлячки, заботящиеся о более маленьких суетливых детишках снизу. Это успокаивает. Хотя бы на время, но это успокаивает. — Не знал, что ты куришь. Пальцы на тлеющей сигарете мелко дрогнули, Тэттё не столько изумился чужой тихой поступи и внезапному появлению, сколько не ожидал, что Дзёно первый с ним заговорит. Он смотрит в его безмятежное лицо и отвлекается, когда пальцы обжигает догорающий фильтр. Не то чтобы Дзёно ждал ответ, когда сам затягивался, не то чтобы Тэттё собирался отвечать, когда тушил окурок об уличную пепельницу. А ночи все такие же невыносимые. В кровати так много места, что можно заблудиться, потеряться. Одеяло такое большое, что можно возвести шатер и удушиться. Тэттё сбрасывает его на пол, потому что путается в ногах, потому что жарко. Но чего-то так ощутимо не хватает, — это что-то играет на кончиках пальцев, как струящийся тонкий дым от табака. И Тэттё оставляет ладонь на оголенной груди, сжимает в кулак и разжимает. А пальцы тянет к шее как магнитом. Они ложатся на глотку совсем слабо и легко, совсем правильно. И не хочется сжимать, хочется, чтобы они просто там были, чтобы грели связки и тонкие вены, эти пальцы на шее. Глаза прикрываются, легкие расширяются, ребра сдвигаются. А под веками такое родное безмятежное лицо. Одним вечером пропадает все знакомое и привычное, одним вечером все становится странно и непонятно. Потому что Дзёно выглядит тревожно, потому что огонек тлеющей сигареты в сумерках мечется в трясущихся пальцах, плечи подрагивают, на лице играют желваки, и весь его вид источает беспокойство и неуверенность. Тэттё не спрашивает, в чем дело, не подает виду, что заметил чужое смятение. Молча покидает крыльцо, как и делал это обычно. Включает настольную лампу в комнате и остается с обнаженным торсом в бесформенных пижамных штанах, потому что так привычно. Но притворное спокойствие, которое Тэттё собирал с терпением и усердием, стараясь отогнать навязчивые мысли о чужом необъяснимом мандраже, со звуком рассыпающегося конструктора рушится, когда за спиной скрипит дверь. А такой бесшумной поступью сюда мог прийти лишь один человек. Дзёно в домашней серой футболке с выжидающим выражением тихо встает прямо напротив, Тэттё лишь непонимающе моргает. — Решил использовать веки для азбуки Морзе? — от него пахнет крепким кофе, отвратительным горьким запахом, — Весьма изобретательно, — в нос вместе с ароматом кофейных зерен забивается и шлейф остатков табака на волосах. — Ты ведь не любишь крепкий кофе, — невпопад вставляет, игнорируя вопрос. У Дзёно дергается бровь, уголки губ слабо приподнимаются, пока не растворяются в грязной ухмылке, к которой они привыкли. — Меня так бесит, когда ты делаешь вид, что знаешь меня. — Делаю вид? — слова Дзёно лишены всякого смысла, — Я знаю, что ты не пьешь крепкий кофе, знаю, что ты любишь сладкое, знаю, что ты ненавидишь крепкие сигареты, и знаю, что я отвратителен тебе. За каждой безэмоционально сказанной фразой ухмылка на лице Дзёно заметно меркнет, а сам он непроизвольно делает мелкий шаг назад. Хотелось спросить: «Зачем ты пришел?» Хотелось сказать: «Уходи». Фигура Дзёно казалась натянутой струной гитары, колки которой закручивают все сильнее, пока не порвется. Его плечи напрягаются на глазах, запястья потряхивает, но Тэттё не двигается, не прикасается. Не имеет права. «Ты можешь не трогать меня» Чужие веки обрамляют тени длинных неподвижных ресниц, пряди светлых волос слегка спутаны после вечернего ветра, грудь вздымается от сбившегося дыхания. И если расфокусировать внимание с запаха кофе и табака, можно почувствовать слабый аромат пряного яблока. Именно его запах, напоминающий в меру сладкую шарлотку с пропеченными румяными яблочными дольками. «Унеси это» Молчание давит на виски, поджатые губы не выдают попыток произнести хоть слово. У Тэттё пересыхает в горле, он не может двигаться. Привычная педантичность и беспардонность Дзёно словно растворились в воздухе, растаяли под светом тусклой лампы. И Тэттё не знает, что ему с ним таким делать. Невероятное желание прижать к себе, прислонить чужой лоб к своей щеке и провести ладонью по тонким жидким волосам. Пальцами хочется обвести его шею, прикоснуться губами к замершим ресницам. Спросить: «Что случилось, родной?» Узнать: «Что я могу сделать для тебя?» Но запястья будто сдавлены наручниками, ноги прибиты к полу кандалами, а рот накрепко заклеен скотчем. И Тэттё хочет прикоснуться, но знает, как много может заплатить за свое желание. — Иди к себе, Дзёно. Скоро становится невыносимо даже смотреть на него. Не хочется видеть его эмоции, не хочется, чтобы он замечал их у Тэттё. Все идет наоборот, дыра в груди разрастается и засасывает внутренности, от каждого органа щедро отрезая мясной кусок. Дзёно становится по-настоящему жестоким, становится по-настоящему чужим. Его руки в перчатках залиты алым, скрежет зубов доносится до ушей вместе с шумом бурлящей в голове крови. Первый раз, когда Дзёно применил грубое насилие на допросе. У него дрожат запястья, у Тэттё облаком в ушах забивается утробный писк от подскочившего давления. Все происходит как в бреду, как в прострации, как в другой реальности, как не с ними. — Идем. Нужно поговорить. Неважно о чем, неважно зачем. Тэттё лишь кивает пустым черепом, прослеживает, как чужие ладони раздраженно растирают лицо. Казалось, его пальцы хотели выдавить себе мертвые глазные яблоки, хотели расцарапать щеки и перейти к шее. Тэттё не думая прикасается к запястьям, Дзёно вздрагивает. — Успокойся, все нормально. — Я вырвал ему ногти, — голос севший, — я чуть не выдавил ему глаза, — последнее слово теряется в хрипотце. Тэттё не отпускает его, смотрит на поджатые губы, замечает, как дрожат ресницы. — Дзёно, он убивал людей, не забывай. Голова напоминает сгусток вязких и густых мыслей, которые не могут построиться в единую цепь, не могут опознать чувства и эмоции, не могут определить вообще что-либо и сфокусироваться на чем-то. В ушах все еще стоит звон и чужой тихий скрежет. Тэттё заходит в комнату первый, слышит характерный закрывающейся двери «щелк» и не успевает развернуться, как его прибивает к стене лопатками с глухим стуком. Дзёно с силой сжимает его воротник, давит костяшками на плечи, а Тэттё впервые в тонкости ощущает, насколько тело может быть слабым. Невидимая нить обрывается, и даже слякотный тяжелый комок в голове вдруг рассасывается, оставляя за собой лишь тягучий смог. Потому что Дзёно перед ним задыхается, и все, чего хочет Тэттё, это дать ему задышать полной грудью. Чужие губы оказываются не такими теплыми и гладкими, как в его снах. Они сухие, с корочками отслаивающейся кожи в рваных трещинках. Тэттё проводит влажным языком по ранкам и тут же зацеловывает, касается пальцами щеки и пропускает сквозь них ломкие волосы. Такие же тонкие, как во сне. Затылок бьется о стену, Дзёно вдавливает ногти в его плечи будто гвозди. Но Тэттё не чувствует боли, его взгляд останавливается на таких завораживающе дрожащих ресницах, а ладони оказываются на талии, притягивают ближе, и лицо обжигает чужое дыхание. Он хочет принести себя в жертву и быть распятым именно перед ним, он готов страдать и дальше, готов оказаться прибитым запястьями к кресту, лишь бы его губы продолжали терзать, с насилием сдирая кожицу. — Что с тобой не так, — Дзёно шипит, запускает пальцы в его волосы и с силой оттягивает, заставляя запрокинуть голову, — Когда я делаю тебе больно, твой пульс… — снова звук скрежета полощет ушную раковину, а рука сдавливает жестче, Тэттё раскрывает челюсти, когда чувствует касание кончика носа на своей шее, — Как у зависимого. Губы с точностью координат на вспотевшей шее находят пульсирующую артерию, язык проводит по ней ломаную линию, Тэттё не может совладать с вырвавшимся сдавленным полустоном и тут же получает наказание в виде грубо упершегося колена между ног, в виде еще одного одергивания за волосы, кусают безжалостно, гладкими клыками вгрызаясь в бледную кожу, как хищник в добычу. Дзёно усмехается в висок, потому что чужое сердце забивается как птица в клетке, и ему это нравится. Проводит языком по мочке уха и смыкает на ней зубы незамедлительно. Тэттё громче дышит, пытаясь приблизиться к тонкой фигуре, но его снова больно ударяют лопатками о стену. Он медленно забирается пальцами под рубашку, мажет ими по бокам и царапает ребра, оглаживает спину. — Больно было терять свои крылья, поэтому пытаешься оторвать и мои? — Заткнись, ты сбиваешь настрой, — Дзёно раздраженно шипит, оставляя на лице ядовитую ухмылку, когда ласкает чужую нижнюю губу, — Ненавижу твои монологи. Становится невыносимо, когда температура в комнате повышается от распаленных лобзающихся тел, когда пар изо рта сливается, из губ в губы делится воздух на двоих. У Тэттё в груди загорается костер из наслаждения и боли, его терзает под нежными пытками пальцев дорогого человека и сердце замирает с каждым дерзким толчком внутрь, разрывающим его плоть и сливающим воедино осколки его души. — Ты всегда старался не шуметь, — чужой шепот стынет в черепной коробке как змеиное проклятие, — Со мной можно не сдерживаться. И Тэттё шумно вдыхает, чувствуя привкус крови на языке от прикушенной губы. Он не может прикрыть рот ладонью, чтобы предотвратить вслух изложенные душевные стенания от творящегося наяву кошмара, о котором он вопреки всему так тайно грезил. Его запястья сжаты чужими пальцами, накрепко прибиты к подушке над головой, как он и хотел, наподобие распятого Иисуса. — И за чьи грехи ты будешь расплачиваться? Абсурд, ведь среди них нет ни мессии, ни небесного божества. Оба они божьи твари, слившиеся в грехопадении, отыскавшие друг в друге немую исповедь. Как и все грешники, они забудут и отпустят преступления, с нежностью приняв друг от друга наказание. Тэттё снимает с себя оковы и не боится быть отверженным, впитывает ядовитую смесь чужого удовольствия и вяжущей в желудке боли, давящей на органы, сосущей под сердцем. Дзёно позволяет, сам просит раскрыться и не сдерживаться. Его голос все еще неизменно связан с ядом, но когда губы складываются в искренней просьбе, хоть и с пошлым умыслом, Тэттё отчетливо слышит тягучий мед, текущий от ушей по изгибам шеи. Адамово яблоко, вставшее у поддавшегося соблазну человека поперек горла, сладкое и проклятое, оно загустилось у Тэттё на глотке чужими сжатыми на ней пальцами, окрасилось в кроваво-малиновые отметины, клеймившие его как предавшего Бога. Пока во рту разливается металлический привкус, пока на груди расцветают созвездия алого полнолуния, пока сознание утопает в искушающем сладострастном шепоте, — Тэттё продолжит быть прислужником его личного Люцифера, его павшего ангела с разбитой душой, находившего свое место в чужих слезах и мучениях. Несмотря на «…», в один момент Тэттё вдруг «…» задумывается над чувственной задачей «…», где между ним и напарником «…» неизвестная переменная, «…», и его будто пришибает кувалдой об землю. Тэттё «…» сам отчаянно возжелал оказаться под его невидимым кнутом. Но все, что имеет Тэттё — неосязаемую железобетонную стену между ними, за которой так усердно держат оборону ненависть и пренебрежение. У Тэттё вяжет в груди, как от неспелого фрукта, в горле забивается густая мокрота, и он каменеет. В желудке все еще горячо, в местах, где касается Дзёно невероятно жарко, чужие пальцы и губы в точках физического контакта остаются обжигающим клеймом и незаживающими шрамами. Дзёно нравится выбивать из него воздух, нравится вдавливать его тело в кровать и улавливать тонким слухом глухое дыхание, перебиваемое хрипом. Ему нравится оставлять укусы на плечах, ощущать, как рисует дорожку кровавой кистью капля слюны, нравится сжимать пальцы на шее, изучать кончиком носа вишневые отметины и обманчиво нежно целовать их, когда под его губами лишаются возможности вдохнуть. Рывком дернув от себя Тэттё за волосы, Дзёно не обращает внимания на оставшиеся между фалангами вырванные темные волосы. Зияющая дыра, червоточины по всему телу и тянущая вдоль горла и груди боль. Тэттё мог почувствовать их изнутри, но пальцами так и не нащупал. А Дзёно давил на отверстия снаружи, царапал бедра, с особым садизмом цепляясь за тазовые кости, вгрызаясь в бока так, словно знал, что из них потечет отравленный яблочный сок. Тэттё не чувствует. Знает, что Дзёно продолжает касаться его, продолжает целовать его грудь, продолжает ласкать его член и шептать что-то на ухо, облизывать его губы с застывшей кровью. Он не понимает, в какой момент лицо Дзёно становится беспричинно обеспокоенным, не понимает, зачем тот оглаживает его лицо ладонями и подозрительно нежно касается своим кончиком носа его. — Я мог остановиться, если бы ты просто попросил. Чужие пальцы продолжают бесконечно растирать его лицо, забираться во влажные волосы и пропускать пряди сквозь пальцы. Когда Дзёно воздушно касается губами его век, Тэттё наконец понимает — что он плачет. Все его лицо, виски, щеки, подбородок, шея, ямка между ключицами — все мокрое вовсе не от пота, а муть в глазах не от потери реальности. — Прости меня. Уголки губ слабо ползут вверх, Тэттё закрывает глаза, кладя ладони на смутившееся лицо перед ним. — За что ты просишь прощения? Ведь если верить библейским законам, каждый человек на Земле Богом будет прощен. А ангелы, его сыновья и дочери, омыты божьими слезами и считаются святыми. Даже Люцифер в итоге будет прощен своим духовным отцом. Тэттё ни в чем его не винит, никогда не посмеет и не подумает. Его любовь к нему чистая и бескорыстная, такая щедрая, какой даже божественное существо никогда не в силах будет одарить.