Луна, луна, цветы, цветы

Звук был такой отвратительный, что Сяо Чжань был готов, почти готов был встать, вылезти из теплой постели, из-под утяжеленного одеяла, которое, как и было обещано, давало чувство надежности и защищенности, но от звуков, понятно, не спасло. Звук был мало похож на строительные или какие-то другие техногенные шумы, но был таким громким, таким ужасным — как будто поскребывание железкой по стеклу умножили на два и дополнили самым инфернальным из библиотеки звуков голливудского фильма ужасов категории Б. Ничего человеческого или кошачьего он точно не напоминал, так что о своем прекрасном приболевшем соседе — Ван Ибо — Сяо Чжань не подумал и о своей прекрасной погрустневшей за время болезни соседа кошке Орешек не подумал тоже. Но что-то же этот звук производило! Сяо Чжань даже высунул одну ногу из-под одеяла и медленно опускал ее к прохладному, щекотному ворсу ковра, готовясь нашарить ледяные тапки и вообще совершить этот подвиг во имя спокойного сна и завтрашней работы, когда звук оборвался. Резко, без снижения громкости или интенсивности, будто всех монстров категории Б разом сунули в пакет и провели точными пальцами по зиплоку. Так визуализировал Сяо Чжань это радостное затишье, засыпая совершенно без чудовищ и ужасов. Все монстры, чудовища и ужасы ждали Сяо Чжаня утром. *** В последнее время Орешек проявляла столько внимания к новому соседу, что Сяо Чжань не понимал, то ли радоваться, то ли ревновать, то ли бояться, что обожаемая кошка настолько его понимает, что невольно зеркалит тщательно скрываемые чувства. Чувств у Сяо Чжаня было так много, что он иногда не знал — в буквальном смысле, — куда их девать. Носил любимой подруге, которая нашла ему соседа, рассказывал маме, написал два посредственных стихотворения и четыре неплохих карандашных портрета своей новой большой любви. И даже собирался пригласить объект на свидание, дождавшись удобного момента. Ведь кому, как не сожителю, знать об удобных моментах — когда вы оба свободны назавтра, никто не не в духе, не начал новый сериал и не болен. Вот сейчас как раз момент был неподходящим, потому что Ван Ибо, тот самый объект, тот самый сосед, болел. Второй день маялся соплями и температурой, Сяо Чжань бегал вокруг с чайниками и салфетками, но тихо, на цыпочках. Пытался вовремя отстать и не смотреть на покрасневший нос. Пытался изолировать Ван Ибо от кошки, которая посмурнела за время его болезни и рвалась проводить с ним все время. Вчера вечером Сяо Чжань даже запер дверь комнаты Ван Ибо, которую они теперь не закрывали из-за того, что Орешек должна была зайти, выйти, снова зайти, подумать, надо ли ей внутрь, или, возможно, есть еще какие-то дела в кухне или в почти позабытой комнате Сяо Чжаня. И должна была иметь возможность передумать, разумеется. Сяо Чжань уже больше даже не расстраивался (неправда). Но вчера он обьяснил Орешеньке, шепотом, забирая поднос с пустым френч-прессом из рук все еще бледненького и красноносого, но явно идущего на поправку Ван Ибо, что надо дать ему спокойно отдохнуть в тишине, чтобы он быстрее поправился и вернулся к ним бодрый, веселый и полный сил. Орешенька спокойно посмотрела на закрытую дверь своими ореховыми глазами, в которых на этот раз странно инфернально отражался бордовый свитер Сяо Чжаня, а потом безропотно улеглась в домике в углу его спальни. Сяо Чжань был почти счастлив. Это была ночь жуткого звука. И это было утро кошмара. ** Сяо Чжань в самом прекрасном расположении духа по-утреннему медленно брел в сторону кухни, раздумывая о том, стоит ли пытаться поразить Ван Ибо оригинальностью или лучше классические способы приглашения на свидание и сами свидания, или, может быть, домашний пикник, что-то простое и само собой привычное. Утренняя заторможенность не позволила ему понять, что именно он видит, а логика не позволила поверить. Краем глаза он заметил странную неправильность у входа в комнату Ван Ибо, и неправильность никак не оформлялась во что-то осмысленное при приближении. Дверь была изуродована снизу до середины чьими-то серьезными когтями, пластик отделки валялся завившимися в спирали кусками вместе с щепками дверного полотна. Косяк был оторван и раздроблен, а перед остатками двери лежала куча органики, больше всего похожая на несвежий, раздутый, разваливающийся на части труп небольшого животного совершенно неопознаваемого вида. Сяо Чжань приблизился и даже наклонился посмотреть поближе, должно быть, все еще плохо с утра соображая, в совершеннейшем охренении думая о том, во сколько обойдется замена двери, и что, черт побери, случилось, и как, черт побери, он сможет объяснить это хозяевам квартиры. И что это, черт побери, за труп! Труп вопреки всем законам мироздания зашевелился и посмотрел на Сяо Чжаня знакомым кошачьим лицом. С отваливающимися щеками, один из ореховых глаз, отсвечивающий бордовым вовсе без всякого отраженного свитера, печально вытек. Когти шваркнули по двери, выдирая впечатляющий кусок. Сяо Чжань наконец заорал. Дверь распахнулась почти сразу, как будто Ван Ибо за ней совершенно не беспокоило то, что ее немного раньше разбивали на куски, а вот крик Сяо Чжаня — очень обеспокоил. Что ж, Сяо Чжаню пришлось выдать ему еще больше поводов для беспокойства, потому что он заорал с новой силой, когда труп Орешка мгновенно обвился вокруг голых ног Ван Ибо в появившейся (и слишком узкой для этого) щели, и Сяо Чжаню показалось, что эти красивые, идеальной формы, волнующе гладкие ноги сейчас раздерут, как и дверь, но отвратительная масса обвилась вокруг правой голени и, кратко взвизгнув таким же ужасным звуком, что разбудил Сяо Чжаня ночью, впилась клыками в мясо. Сяо Чжань набрал воздуха и, соперничая с этим звуком в ужасности, вопя, бросился спасать Ван Ибо. Наверное. Или Орешеньку. Или что это было. Но Ван Ибо коварно воспользовался вектором его движения, каким-то образом отступил с дороги и протолкнул разогнавшегося Сяо Чжаня буквально под локоток внутрь своей комнаты. Сяо Чжань, не удержавшись на ногах, осел на ковер в метре от входа, а Ван Ибо, не выказывая никакого удивления и не делая ни малейшей попытки отодрать от себя существо, наоборот, наклонился и погладил кошку по голове. Голова у существа была уже кошачья, щеки на месте, глаза (тоже на месте) прикрыты от удовольствия. Кровь из прокушенной голени подтекала по усам и шерсти подбородка. Через пару секунд совершенно целая Орешенька с окровавленной мордой отвалилась от ноги Ван Ибо, поморгала на Сяо Чжаня, укоризненно посмотрела на дверь и ушла. *** В целом, объяснения Ван Ибо Сяо Чжаня удовлетворили. Он на самом деле ничего не понимал, моргал, как его вампиро-зомби-кошка, но охотно позволил себя утешительно обнять, погладить, усадить поровнее на полу. Осмыслить объяснения он не очень мог, потому что а) его кошка зомби-вампир? б) в мире существуют зомби-вампиры? в) сосед, в которого он так сладко вкрашился, которому написал два слабеньких стихотворения и четыре приличных карандашных портрета — некромант? г) в мире существуют некроманты? Его кошка! Зомби-вампир! Глаз вытек! Некромант гладит его коленку! Орешенька вернулась постоять в раскуроченном дверном проеме. В совершенно нормальной кошачьей рутине, безо всякого внимания к людям зашла-вышла, вернулась, поумывала почти отчищенную окровавленную шерсть на морде, неодобрительно покосилась на пискнувшего и подпрыгнувшего с пола на кровать Сяо Чжаня и ушла по своим делам. Передумала. Кровать у некроманта была мягкая. Нежная кровать. Некромант тоже был очень нежный, и Сяо Чжань очнулся, когда Ван Ибо оторвался от поцелуя и сказал, что надо бы поменять простыни, а то он же, блин, болел в этих, потел, фу. Фу? Мысли Сяо Чжаня дрейфовали, как кошка в дверном проеме туда-сюда-передумал, а вот член стоял, и самая яркая текущая эмоция была обидой на то, что они, совершенно очевидно, пропустили кучу симпатичных ритуалов ухаживания, сближения, намеков и флирта. Ритуалы. Ритуалы! Сяо Чжань решительно схватил за запястье Ван Ибо, вставлявшего подушку в свежую наволочку. Он открыл рот, чтобы немедленно задать все неудобные вопросы, почему умерла его кошка, как так вышло, что конкретно произошло, но Ван Ибо, глянув на крепко сжатую на его запястье ладонь, ахнул и вдохнул, и посмотрел на Сяо Чжаня беспомощно и жадно, и стало понятно, что его очень сильно повело и надо срочно схватить его за вторую руку, и, может быть, за что-то еще схватить, чтобы это выражение в глазах снова появилось. Так подушке не повезло быть не вставленной в наволочку, а член Сяо Чжаня разобрался с приоритетами куда эффективнее мозгов, и был вставлен куда надо. И не раз. *** Через четыре года Сяо Чжань, почти полностью перенесший свою рабочую практику на магическую клиентуру, закончил вольным слушателем магический университет, чтобы как можно лучше понимать мир, в котором живет его муж, его немертвая кошка, его клиенты и партнеры. Квартира в магическом квартале, куда они переехали, ничем не напоминала ту, где они познакомились, инцидентов с Орешенькой больше не случалось, и вообще все было довольно гладко. И Сяо Чжань решил не спрашивать. Поначалу он все собирался, ждал подходящего момента, почти как тогда, чтобы на первое свидание позвать, но теперь он был человеком с внушительной теоретической базой и знал, что ритуал, которым Ван Ибо вернул к жизни кошку, стоил ему многого, и в целом было понятно, что что-то с ней случилось, и некромант, уже тогда неравнодушный к соседу, оживил ее не стандартным зомби с тремя реакциями и деревянной дерганной походкой, а почти полноценным немертвым. В ритуале, цену для которого и для людей-то жалеют. *** Ван Ибо точно никогда не признается, что несчастный случай с кошкой случился в день его приезда и что он уже тогда не мог позволить Сяо Чжаню узнать, что произошло и расстроиться. А Орешеньке — окончательно помереть. В каком-то смысле все произошло из-за того, что Ван Ибо въехал в квартиру, а Сяо Чжань очень хотел ему понравиться, ну и чтобы квартира понравилась. Красивая антикварная салфетка с кружевами под вазы доставалась с тех пор всего дважды, и каждый раз у Ван Ибо замирало его черное некромантское сердце. Но оба раза были для других столов, с которых салфетка не свисала, непреодолимо маня кошечку поиграться, зацепиться когтем за свисающее кружево, уронить на себя тяжеленную хрустальную вазу, полную весенних цветов и воды. Хорошо хоть тогда было полнолуние, и ритуал прошел так быстро и правильно и незаметно для не-мага, что аспирант Ван Ибо даже тему кандидатской поменял.