Индийская защита

      В его глазах танцует пламя, огненные языки скачут и сверкают, переливаются эмоциями. Он отпугивает этим пылом, желанием подставить и отомстить. Его брови сметаются к переносице острыми стрелами. Идеально заточенные и наконечники стрел, и движения, и слова. Он натягивает тетиву до предела, и та с визгом срывается, попадая прямо в цель и выбивая по кирпичику из стены безразличности.       — И вот мы снова один на один.       — И это выглядит довольно странно.       Фредди всегда сияет словно бриллиант своим превосходством. Всеми ходами он показывает насколько выше и лучше других. В нем не прочитать любого сомнения. Он уверенно окружает Анатолия со всех сторон, чётко бросает заготовленный сценарий на стул, потому что смотреть на вопросы ему не надо. Он и сам знает на что надавить и как произнести, чтобы подействовало. Высказывает свое до обидного правильное мнение.       — Обычно домом зовется то место, где ваша семья.       — Мой дом в Англии.       Сергиевский закипает внутри, ему тяжело дышать, не выпуская пар. Он готов сорваться. Это интервью действует на него хлеще ссор со Светланой и сыном, хлеще запретов родителей или надоедливого Молокова с КГБ за спиной. Анатолий знает, что ему показывать слабость нельзя, знает, что его проигрыш увидит весь чертов мир. И он тщетно пытается защищаться, пытается следить за своим языком и не попадаться на провокации. Но годами оттесываемая непоколебимость и безэмоциональность дают слабину, покрываются еле заметными трещинами, что расползаясь, могут разойтись совсем.       — Весь мир об истинных ваших мотивах хотел бы узнать.       — Ты прекрасно знаешь, что моя жизнь — это шахматы!       Речь идёт и про политику, и про рыжеволосую девушку, так неудачно оказавшуюся меж двух огней. Фредди переступает границы и порог в личную жизнь Сергиевского. Он сидит на стуле, уверенно запрокинув ногу на ногу, так же, как и тогда в Мерано. Только теперь он сильнее. И глаза в серьёзном прищуре наигранно округляются на каждое его слово так, будто он удивлён им… И впрочем это не так, он подготовился ко всему абсолютно.       — Чем занимается ваш секундант?       — Это помощник.       Трампер задаёт точечные провоцирующие вопросы, обличая чёрную сторону Сергиевского. Он насмехается в лицо, заведуя безысходностью Анатолия. Блестяще поймал жертву и дышит ей прямо в спину, щекочет натянутые в струну нервы. Обнажает улыбку почти с детским восхищением, выжидая ответ. Как назло Фредди касается его все больше, ошпаривая, давит на плечи и на уязвимые точки.       — С женой давно не видались вы!       — Не собираюсь говорить об этом.       Для русского это нелепое шоу, с которого ему хочется непременно убежать. Но Фредди действительно поработал на славу, — Анатолий понимает, что его загнали в тупик. Он в комнате со сдвигающимися стенами с шипами, которые так и норовят впиться в него. Стены комнаты все ближе, и ближе, а собственные превращаются в труху. Защита его бесполезна, ведь Трампер бьет беспощадно.       — А вот и главный сюрприз — сюда пришла ваша жена.       И все же Фредди сам напряжен до невозможности. Он сосредоточенно выверяет каждое движение, а выглядит так, будто ему и не надо стараться, будто он в своей тарелке — там, где возгарают скандалы, а он и есть спичка. Прямо в этот момент он мстит, рушит всю жизнь ненавистному сопернику. Но внезапно изнутри его зовет тихий и сиплый голос, почти неимеющий слов, будто только что родился на свет. Хочет ли он этого? Правильно ли поступает? Тот становится все громче, когда он видит реакцию Сергиевского — злой, обречённый, замер в смятении и наконец убежал прочь из студии, словно он посмешище.

— Это прямой эфир, что ж вы бежите?

      Феерично Трампер завершает, оскалившись, созерцая триумф и крах. Вскидывает руки ввысь и не таит услады. Он уверяет себя, что ему не стыдно за то, что развел. Всего навсего провел интервью… и испортил все Анатолию, зато профессионально. Тот же в свою очередь также испортил жизнь ему год назад, так что это просто возврат накопленной злости. И ничего страшного в том нет.       Страшно только Сергиевскому, чью историю замарали грязью правды. Он с ужасом думает о том, какой фурор произведёт интервью, как расколится мир. Это точка невозврата и кажется, что хуже быть не может, пока не начинают строится заговоры и сделки. Тошно и противно их выслушивать, видеть эту слепую наивность людей, готовых жертвовать игрой ради собственной выгоды. А игра — единственное, чем Анатолий пожертвовать не может.       Страшно и Светлане, знавшей, что связала свою жизнь не с тем человеком, но не имея выхода и выбора, осталась с ним и ребёнком. Ради вуали любви в семье она готова жертвовать собой, лишь бы сыну было хорошо. Но ему ничего не помогает — томительно тоскует по папе, не понимает, что происходит и почему по ночам слышит горькие всхлипы за стенкой.       Страшно наконец Флоренс, только сейчас осознавшей. Год она жила с закрытыми глазами и уверенно льнула к Анатолию. Казалось, она превзошла себя — вышла из отравляющих ее отношений с Фредериком, но не тут то было. Настоящего монстра не увидеть из далека. Васси чувствует себя преданной и брошенной, начинает сожалеть Светлане, которую только что узнала. Но создаётся впечатление, что они во многом похожи — обе были одурманены Сергиевским.       А Трампер чувствует себя… неоднозначно мягко говоря. У него на глазах падает репутация Анатолия, и это приносит садистское удовольствие. Но и горечь с сожалением, такие чуждые для него. Они так не к месту заседают в подкорке сознания.       Он глазами пробегает по виду Молокова с издевкой. Тот просит заставить Анатолия проиграть ради освобождения отца Флоренс. Не смешите! Отец Флоренс! Что за бред! Что за меры принимают эти коммунисты! Они что, так не уверены в своём Виганде? Впрочем, и правильно делают, думается ему, ведь никто не превзойдет Анатолия. Это осознавать тяжко.       Фредди давно понял, что ради любви к Флоренс Анатолий все равно ни за что не проиграет. В этом их больная, вопиющая безобразностью схожесть — игра их жизнь, для них шахматы важнее всего. Со смешком он принимает, что рад тому, что нашел единомышленника. Только нашёл его в русском сопернике. Это удручает так же, как и интересует, и Трампер пребывает в искреннем смятении, что с этим делать.

***

      Анатолий не живет своим чередом, не просыпается рядом с Флоренс и не играет в шахматы, как бы ему это не требовалось. Уже совсем скоро игра с Леонидом Вигандом, а он в ужасном состоянии. В предсмертельном состоянии духа, и в ослабшем теле. Некому его подбодрить, некому обнять со спины и сказать пару добрых слов.       С Флоренс он увидеться хотел, но стыдился. Он не мог позволить ей увидеть себя — такого мерзкого и гнусного, так и не осмелившегося рассказать про Светлану. Он заслуживал этого всего. Из-за череды ошибок, с самой верхушки упал наземь, оступившись о гордость и страхи, что скрывали облака той высоты.       Стоя вокруг этих до боли знакомых людей, но таких далёких от него, Сергиевскому было тяжело. Как же отсюда хочется уйти, не видеть разочарованных и злых взглядов, не слышать этот сдавленный приличием гнев в голосе.       Ох, эти заговоры и подпольные интрижки. Разве они думают, что смогут выбить из колеи самого стойкого, педантичного и неприступного? Что ж, почти получилось. Один вопрос только — зачем? Зачем превращать игру умов гениев в прогнившую политику? Что делать тем, кто в это вмешиваться не хочет? Не уж то у Сергиевского не было выбора?       Фредди при нем пытается вернуть себе Флоренс — как неприлично! И неважно, что Васси ненавидит теперь их двоих. Но при всем этом в сердце что-то недостаточно острое — тупое — умышленно кольнуло и от этого ещё больнее. Он даже не ищет причину секундного страдания, потому что уверен в любви к рыжеволосой девушке, только кое-что он упускает уже который раз…       На его глазах Флоренс уходит, выявляя на показ свою оскорбленность. Она клянётся себе, что не будет связываться с шахматистами, ведь их одержимость игрой не даёт им думать о реальных вещах. Анатолий даже не порывается её остановить, понимая, что им не по пути.       Молоков же незаметно растворился в этой комнате, оставшись вполне довольным разбитостью Сергиевского. У него огромное преимущество — он знает того слишком долго, чтобы научиться управлять уязвимыми точками. И он вновь преимущество отыграл.       Они остались один на один. История повторяется. Но где же та неукротимая злость друг на друга? В какой момент она бесследно исчезла? Впервые русскому не хотелось убегать от него. Он был чересчур слаб для движений и даже мыслей. И Трампер по видимому тоже, оставшись стоять поодаль от него спиной.       Анатолию то и оставалось, что внимательно смотреть на поникшие плечи в сером пиджаке и их резкие едва заметные вздрагивания. Про себя подметил, что Фредди выглядит совсем иначе, нежели ему доводилось встречать его ранее. Всегда тот представал экстравагантно, раскованно и уверенно, чем Сергиевский втайне (от кого?) восхищался. Себе то он не мог позволить такого поведения. Да и не умел он — переступать границы, делать не то, что от него ждут. С этим у Трампера проблем не было. Вернее, как раз от того он влек за собой скандалы, но был доволен…       Теперь же от чего-то казалось, что все уныние мира скопилось в этой маленькой точке, и от нехватки места готово взорваться в один момент, поглощая каждого поблизости. И свет стал тусклым, он перестал освещать его, но будто бы выставил американца в центр комнаты. Сергиевский выжидал, что произойдёт дальше, будто бы он биолог и следит за жизнью птиц, притаившись в кусте.       — Виганд — сильный противник, бесспорно, — прорезал тишину его воробей, не осмелившись повернуться лицом, — Я знаю, как он играет — вполне неплохо. Но ты… — грустно усмехнувшись самому себе, он затихает вновь.       Анатолий не решается ни возразить, ни добавить, ни спросить. Его голос здесь лишний, он становится глазами и ушами, беззвучно прося продолжения монолога. Приятный трамперовый голос беспричинно вызывал в нем душевный отклик. Ему хотелось внимать, потакать. Становилось спокойнее даже в ту пору, и безостановочные завывания буйного ветра в теле прекращались.       — Он ловко разменивает фигуры, умно применяет тактики, хитро ставит ловушки. Практически безошибочен и внимателен, но не всегда. В индийской защите он смотрит на доску и не видит в какую опасность загнал сильную фигуру! — почти задыхаясь от скорости своего повествования, Фредди приостановился, но лишь на мгновение, чтобы сразу продолжить беспорядочную тираду.       В его глазах будто проигрывается партия, — так беспокойно о ней он говорит и смотрит. Он беспокойно теребит пальцы и кожаные перчатки, тупя взгляд в пол. Фредди неловко, щемяще стыдно за себя       — Индийская защита — это когда ты ставишь пешку… — сам не зная почему, начал он объясняться, но его благосклонно перебили.       — Я знаю, что такое индийская защита… — все же возразил Сергиевский, не понимая в какие дебри улетает его воробей.       — Тогда отлично! Ты должен разыграть её и победишь Виганда! — на грани радости и злости выговорил бывший шахматист.       — Зачем ты мне помогаешь? — опять перебил Сергиевский, упрямо задавая вопрос и глядя неотрывно в его макушку.       Этот вопрос застал Трампера врасплох. Его словно посадили в клетку. И действительно, зачем он помогает русскому врагу. Это до отчаяния глупо, до ненавистного плохо и неправильно. Он оборачивается на него с таким взглядом, будто оскорбили его самого — полное непонимание услышанного — разве Сергиевский не понимает?       — Потому что ты — великий шахматист. Ты был первым, кто стал лучше меня… — вкрадчиво говорит американец, иронично проговаривая последние слова.       Он признался в этом впервые вслух, оттого слова так неприятно резали воздух. Анатолий даже отводит взгляд от него. Не может он принимать эти слова. Никогда его не хвалили подобным образом. И не то, чтобы он был согласен с тем, какое хорошее звание дал ему Трампер — в очередной раз.       Однако стоял он сам неподвижно, точно фарфоровая статуэтка. В этой комнате стремительно пропадают вещи. Воздуха будто бы и никогда не существовало, вдохнуть было решительно нечего и нечем. Лёгкие отказались работать на него, набитые соломой и иглами. Звуков помимо голоса Трампера тоже не было. Максимально непривычная тишина заполняла голову, лишенную посторонних вечно мешающих мыслей. На миг даже показалось, что Сергиевский потерял слух. Единственное, что в комнате витало нескончаемо, а может даже становилось только сильнее — напряжение. Оно осязалось и между ними двумя, и там, в головах.       — Так что не дай победить посредственности, — растянул Трампер это откровение, оценивая верность собственных слов. Каждое он выгравировал отдельно, каждое падало с его уст чугуном, отбивая пол и русское сердце.       Мир замолк окончательно, не только в этих четырёх стенах, но и за ними. Сергиевский теряет ещё один дар, помимо речи — самообладания. Хотелось накопившиеся эмоции выплеснуть, потому что верилось в понимание и принятие Фредди.       Именно в нем он видел такого же, как и он сам. Только гениальнее, в разы гениальнее! И от того непризнаннее. Иногда Анатолий борется с мыслями, что очень хочется твердить всей этой слепой и безликой толпе, что Фредди умнее их всех, хоть и безумец. А все самое лучшее создано безумцами, но толпе не дано этого понять.       — Но как же отец Флоренс? Она хочет узнать о нем информацию, и узнает, если я проиграю. Ты же ей предлагал эту сделку! — не унялся Сергиевский.       — Её отец давно умер, тебе ли не знать, — выплюнул Фредди, резко отворачиваясь от него, будто в неприязни.       — Мы об этом не говорили… — прозвучало отчаянным и пристыженным тихим осознанием — а что он вообще знает о Флоренс? Трампер громко хихикнул, с подкрадываемой истерикой. Не говорили!       — Ты ещё не договариваешь, что Флоренс хочет, чтобы ты проиграл не ради отца, а ради ее самой. Она же прекрасно понимает, что с ним случилось. Хотя… она и повестись на ваши русские уловки может, — язвителен американец в своих словах. — Но ей же важно, чтобы ты выбрал её, а не игру… Ты этого не сделаешь.       Как Трампер всё знает и понимает? Он всевидящий и всемогущий!? Русский шахматист в небольшом шоке, потому что тот снова показал его сущность с настоящей стороны, от чего бросает в лёгкую панику.       — Что случилось с её отцом? — Сергиевский спросил твёрдо. Трамперу искренне смешно — тот не интересовался ничем в ее жизни и уже стало поздно!       — Будапешт, 56-й год, — в стиле сказки говорит Фредди, чуть ли не раскрывая занавес, — Говорит, вы, русские, забрали её отца, — им остаётся лишь хмыкнуть.       — И все-таки, почему ты пошёл на сделку?       — Мне пришлось. Как и с интервью. Впрочем, я, конечно, внёс туда свою лепту. И немало. Да, я был рад это сделать, но не думай, что я безжалостен и равнодушен. Как ты, — открыто признается Трампер почти ему в лицо, незаметно как оказавшись так близко.       У Анатолия расширились зрачки. Столько информации буквально за секунду. Да это в прицнипе первый полноценный диалог с американцем… и оказывается это даже приятно. Получается, интервью Фредди проводил не полностью из своих интересов. Можно было бы и догадаться… Только он прям сейчас оскорбил его. Да как же так!       — Ты тоже не думай так про меня, — Сергиевского задели и его чуть обиженный голос слегка прорывается между привычной безэмоциональной интонацией.       — Я не виноват в том, что ты сам многого не понимаешь. Вот вроде такой гений, а на жизненные проблемы тебя не хватает, — с издевкой протолковал Фредди, будто это самое обычное дело для него и задорно ухмыльнулся.       Почему-то хотелось от Трампера узнать ещё больше. Он словно стер непрозрачную пелену перед глазами, и стало яснее.       — М-да… О каком гении может идти речь, если даже с девушками не клеится, — самоуничижительно произнёс Анатолий, и это очень понравилось Фредди.       — Ой, да зачем тебе, — Фредди взмылил к небесам руки, растягивая гласные, чтобы выделить именно русского, вовсю подшучивая над ним, — эти девушки, — с наигранным омерзением говорит он, не сдержав смешки и многозначительно опуская руки к полу, — Тебе они не нужны. Ты и без них та ещё редкостная… А девушки губят всего гения внутри тебя! И ты их в ответ.       — Это не значит, что я могу так поступать, — возразили ему.       — Верно. Но ты же так уже поступаешь. Нельзя посреди пустыни оставить свой караван и уйти одному. Придётся везти всех своих верблюдов-проблем. Пока они не умрут, и не факт, что ты успеешь найти оазис.       — Это… сильно. — Они одновременно захихикали и так же замолкли. — Честно, спасибо тебе, — вдруг отчего-то стало неловко, хотелось прикрыться так, будто тебя оставили совсем нагим в людном месте. Потому Сергиевский пристыженно опускает глаза, и стойко пытается выровнять голос, который так и хотел перейти на шёпот.       А Фредди на него смотрит неверяще, а потом почти самодовольно улыбается — расколол айсберг вновь.       — Не за что, — уже в спину говорит Трампер, намеревавшемуся уходить русскому «врагу?».       Секундно пролетает в голове мысль, что рядом с «врагом» чувствовать себя максимально свободным невозможно. Свободным и оттого почти счастливым. Но чего можно ждать от ледяного до синих искр перед глазами человека? Того, что только Фредди нашёл себе компаньона, тот сразу ушёл. И как все остальные люди в его жизни. С этим давно пора бы смириться — выбросить из головы, словно запылившийся хлам. Но он не может — не хочет — думать о том, что непоправимо разбило его сердце. И впрямь у него получается, пока этот снежный ком не накатится размером с Юпитер.       А Анатолий уже занёс ногу над порогом из комнаты, но ему не даёт покоя произошедшее — ему помогли бескорыстно. Помощь состоялась от американца. От этого наглого, самовлюбленного, эксцентричного и импульсивного безумца… И он впервые хочет дать что-то взамен.       Это тревожное желание поглощает его с головой, и заставлять развернуться. До того дул ветер ему в спину, чуть ли не выгоняя прочь, сейчас же, получается, наоборот в лицо. Он мешается, затрудняет путь, и каждый шаг ощущается даже труднее, чем под водой. Тяжесть всего налегла и на плечи, и волочиться шлейфом, и звенит в ушах.       Он из последних сил пробирается сквозь эту мёртвую рощу и подаёт робкий голос:       — Прости за Флоренс, мы оба её не сберегли. Ты любил её, — он осознает вслух слишком поздно.       — Любил или не любил… А ты? Разве ты способен на любовь? — с явным укором произнёс Фредди, заглядывая точно за глаза.       — Не знаю, — честно выдыхает Сергиевский, не имея возможности скрыть что-либо этим вечером.       — Вот видишь. Губить людей тем, что ты их не любишь и при этом держать при себе — отвратительно. И непозволительно.       — Почему ты так… разбираешься в этом? — спросил Анатолий слегка завуалированно, ведь изначально у него над головой громко раздался треск заженной лампочки — может быть Фредди знает это на своём опыте?       — Некоторые обстоятельства из жизни позволяют разбираться лучше. Опыт, — как-то неловко развёл он руками, будто «и никакого секрета здесь нет». Сергиевский твёрдо решил нутром, что он узнает о Фредди больше. Объяснить важность этого действия он пока не может, потому что даже не осознает точно, что делает.       — Ну, опыт — это всегда хорошо, так ведь? — русский старается плавно продвинуть свою тему. Получив на это излишне напряжённый взгляд, он все равно продолжил, — Или в твоём случае это плохо?       — Зачем тебе знать? Это что-ли интервью? — в упор выясняет Фредди, не обладая церемонностью.       — Может потому, что ты знаешь обо мне слишком много, а я о тебе — ничего, — Анатолий ответил почти в той же манере.       — Кто сказал, что я знаю о тебе слишком много. Так лишь кажется. Никогда не знаешь наверняка. О каждом человеке мнение вдруг может поменяться, каждый может стать забытым, нелюбимым, — рассеянный взгляд Трампера проявляет чувство сожаления даже у Сергиевского. Трамперу уже давно можно было бы поставить за это достижение памятник или выдать Нобелевскую премию.       Что-то было внутри, там, за его гранитным фасадом, тщательно скрываемое. Трудно понять хоть что-то до сих пор, Фредди говорит загадками и намеками, неподвластными Анатолию. Ведь у него в приоритете чёткость, ясность и ничего лишнего. Он, признаться честно, пытается проломиться сквозь, но трещина просеклась сама прямо у него на глазах.       Он молчит, как бы не хотел что-то добавить, как бы не хотел просить его говорить дальше. Это было бы жалко, а для него несвойственно оказываться хуже чужих идеалов. Только на удивление, Фредди принял его солидарность с радушием и продолжил крушиться.       — Тяжело ещё в детстве узнать, что тебя то и не любят совсем.       Анатолий насторожился, но чутко внимает его словам, слегка заметно кивая. Фредди не смотрел на него и было трудно сказать, смотрел ли он куда-то конкретно. Его взгляд застыл в пелене накатившей тревоги и направлен был в пустоту. Но губы его отчаянно дрогнули, молвя терзающую душу историю. Зачем он открывает эту дверь в свою жизнь… А главное кому…       — Ты живёшь и чётко знаешь — от тебя одни проблемы, что для всех ты — тяжкое бремя. Как тебе это нравится? Причинять столько вреда родителям. Я так желал понять не являлся ли я причиной родительских ссор и слез. Тебе такое знакомо?       — Не особо. Но я тоже несу одни проблемы, — вымучил из пересохшего горла Сергиевский порывистым кашлем.       — Осознание собственных ошибок — это верно, — горько хмыкнул Трампер в ответ, — А я так и не спросил, потому что знал, что никто не поможет. Став постарше, понял, что проблема не только во мне — мне лишь двенадцать было, когда ушёл отец. А я даже не огорчился, не злился на него… Я полагал, что его бегство с матерью нас чуточку сблизит. Но что она сделала? — оскалился Фредди в пустоту.       Нервно-колеблющееся молчание. Завалакивающая тишина. Анатолий не настаивал на ответе, не пытался дополнить его, — он просто внимательно слушал с замиранием сердца. А Трампер ему был благодарен, хоть и не мог даже взглянуть в глаза, растерянно бегая зрачками по мрачной комнате, где свет был только над ними двоими. Самое главное, что Сергиевский никуда не убежал.       И всё же, зачем и кому Фредди это говорит? На самом деле в первую очередь себе. Ему надо было признать эту боль и отпустить её. Он и сам то этого никогда не осознавал. Только эта старая рана, никуда не вышедшая, никем так и не затянувшаяся, продолжала заражать организм, гнить.       — Понимаешь, я хотел только, чтобы те, кто смотрели, как я сражаюсь за игровым столом, нежностью мне отплатили. Но все молчали. Я очень беден на внимание. Извини… — Фредди потер глаза, завершая свое признание, и посмотрел вперед, уже на стоящего близко Сергиевского, — Извини за то, что тебе пришлось выслушать это всё. — Честно и прямо в глаза.       Неожиданно он почувствовал как крепкие руки обняли его. Как тепло… Неужели такой вечно холодный человек способен на сострадание? Фредди понимает — его приняли, ему хотят помочь, и от этой проявленной ласки, до которой он слаб, льнёт ближе, прислоняясь щекой к плечу.       — Я тебя понимаю. За нами всегда кто-то следит, и чувство одиночества — тоже всегда рядом. — Он смотрит наверх, ища каких-то подсказок. На потолке пусто, а вот на душе нет. Это новое ощущение даёт понять, что все правильно. Он плавно освобождает Трампера и отодвигается, изучая заплаканные глаза и измученную улыбку. Сергиевский заключает, что он всё равно выглядит облегчённо и сам выдыхает.       — Всё, не смотри на меня так. — смущенная ухмылка проскользнула на лице, и Анатолий был приятно этому удивлён — нужно продавить дальше.       — Как?       — С восхищением и нежностью. — сокрушающе отчеканивает Фредди. Та самая нежность, в которой он нуждался.       Тишина и доверчивый взгляд напротив подначивают что-то предпринять, но Анатолий не знает что нужно сделать. Единственное, чего ему хочется, это стоять тут с Фредди дальше.       А он же начал смеяться. Серьёзно, Трампер заливисто смеётся, жмурясь, будто от солнца. Тепло, до сих пор неимоверно тепло.       — Чего? — искренне спрашивает Анатолий, сам сбиваясь на смешок.       Фредди распахивает веки, закатывает глаза и ещё с улыбкой дарит поцелуй. Спокойный, мягкий и до жути приятный. От него лёгкие стискивает обоим. Сергиевский поражённо глядит на его светлое лицо и наконец понимает как надо, счастливо впечатываясь губами и аккуратно обхватывая шею.       Дальше их ждали только победы. По жизни и в игре, которая больше не является единственным смыслом существования. Больше никакого одиночества. Да, вот так в человеке, с которым вы почти не разговаривали, можно найти поддержку и друга, и ответы на все свои терзания. И на самом деле оказывается, что вы всё это время были близки.