Умереть красиво

      — Почему ты ненавидишь себя, Уэнсдей?       Девушка поднимает глаза. Она явно ожидала всего, но только не этого. Даже пусть это будут родители, обнимающие её или что-то в этом любящем духе, но только не это. Аддамс ненавидит, когда кто-то начинает её расспрашивать о личном. Ей хочется выцарапать, вцепиться в глаза тому, кто задаёт такие провоцирующие вопросы, пытаясь узнать её настоящую. К сожалению, Уэнсдей не может сделать этого сейчас. Сидя в кабинете директрисы Уимс и царапая ногтями кожаную обшивку, ей приходиться лгать. Искусно лгать. Локи мог бы ею гордиться, но она этого не желает. Она хочет сбежать. В лес. Подальше от всего: от надоедливой Энид, от флиртующего Тайлера и его вечных приглашений и больше всего от психолога, которая задаёт тупые вопросы.       Черноволосая продолжает смотреть на Уимс. Женщина терпелива. Не давит, не пытается найти давящие точки опоры, которые она уже знает. Она ждёт, сжимая в ладони что-то мягкое и круглое, и девушка не может разобрать что это такое. Голубые глаза наполнены усталостью. За последние несколько дней она спала всего пару часов, но Аддамс могла лишь предполагать, не зная точных цифр. Часы на стене тикают и давят на нервы. Девушка кусает себя за губу, почти до крови, когда директриса устало вдыхает. Она перестала бороться. На этот раз — она устала довольно быстро.       — С чего вы это взяли?       Когда ответ мерцает между ними, Лариса поднимает голову и ещё раз вздыхает, словно слышит этот вопрос миллионный раз за день. Или даже за пару часов. Уэнсдей сбилась со счёта сколько она уже тут сидит, но всё равно продолжает подглядывать на часы, надеясь найти там разгадку. Блондинка разжимает ладонь и сжимает снова. Ей хочется знать ответ, но что-то подсказывает, что она возможно, его никогда не получит.       — Вопросом на вопрос? Умный ход, Уэнсдей.       Девушка ухмыляется. Она извела так многих людей и не составит труда внести в этот список директрису. Аддамс видела: Уимс уже практически сдавалась. Женщина положила пальцы на переносицу и слегка потёрла её, надеясь, немного снять напряжение. Потом приложила холодные пальцы к вискам и головная боль, кажется, и ушла. Блондинка снова посмотрела на девушку вернув прежнюю строгость, но Уэнсдей ни чуть не поменялась, сдерживая идеальную маску на лице. Лишь пальцы тихо сжимали обшивку. Она нервничала и Уимс это знала.       — Но ты так и не ответила на вопрос: почему ты себя ненавидишь, Уэнсдей?       Настойчива. Возможно, Аддамс ошиблась на счёт её выносливости и женщина никогда не сдавалась. Девушка отвела взгляд в сторону, когда заметила, что за окном идёт дождь. Непроизвольная улыбка появилась на её устах, когда чёрные глаза наполнились чем-то нежным. Она любила дождь. Особенно, любила наблюдать и слушать: пение птиц, шум дождя по крыше и что-то тёплое, скопившейся где-то под рёбрами. Это с детства. Пока все дети пытались попасть домой, она сидела на земле и смотрела в небо, надеясь на сильную грозу. Родители её не понимали, но и запрещать этого не собирались. Просто пожимали плечами и говорили, что с возрастом пройдёт. Но это не прошло. Лишь усугубилось.       Когда Уимс заметила куда смотрит девушка, то тут же поднялась с кресла и раздвинула массивные шторы в сторону, пуская внутрь кабинета тусклый свет. Уэнсдей в изумление подняла на неё глаза и заметила, что женщина и сама этим наслаждается, глубоко вдыхая и смотря, как земля наполняется жизнью. В чём-то они оказались и похожи. Женщина открыла дверцу балкона и прохладный ветер тут же наполнил кабинет. Бумаги лежащие на столе директрисы улетели в сторону, а камин мгновенно потух. Уимс наслаждалась и Уэнсдей тоже, облокотившись на спинку дивана и вдохнув чистый воздух. Это было хорошо. Даже слишком и девушка не понимала, почему директриса так поступила с ней. Она же ведь не могла знать, что та сбегала из комнаты во время дождя, чтобы сесть в беседку и просидеть так до утра, верно? Хотя, судя по её улыбке, когда она вновь обернулась к ней, Уэнсдей поняла, что Лариса знает намного больше, чем она могла себе представить.       — Тебе нравится дождь, Уэнсдей? — спросила блондинка сев рядом с ней. Не близко, и не слишком далеко. Просто так, чтобы отдохнуть самой и закрыть глаза на мгновение насладившись чем-то хорошим, что было в её жизни.       — Да, — сухо ответила черноволосая, опустив взгляд в пол, чтобы разглядеть на нем различные узоры. — И вы, как я понимаю, тоже его любите, — пальцы прошлись по обшарпанном поверхности дивана.       — Люблю когда он наполняет меня жизнью, — подтвердила Уимс, прикрыв глаза и положив голову на мягкую спинку. — Он успокаивает и заставляет меня поверить в то, что в жизни всё будет в порядке.       — А ваша жизнь плоха? — Уэнсдей не знала откуда возник этот странный вопрос. Обычно ей не было дела до чей-то жизнь, но тут интерес стал сильнее собственных нравов.       Директриса пожала плечами. Она не знала ответа. Её жизнь не была столь плоха, чтобы жаловаться на неё, но собственный успех не был подтверждением тому, что она была счастлива. Уимс просыпалась по утрам с чувством, что в жизни чего-то не хватает. Какой-то маленькой недостающей детальки из шестерёнок в её сердце. И всё равно продолжала ссылаться на то, что это лишь самовнушение и жизнь её та, о которой мечтают многие.        Женщина открыла глаза и стала смотреть в потолок, переворачивая различные ответы в своей голове. Сжимая пальцами ткань собственной юбки и слушая, как излишне бьётся сердце, блондинка сдалась. Она не знала ответа и не знала, почему дождь вселяет в неё надежду на хорошую жизнь. Всё это казалось какой-то поставленной иллюзией, которую Уимс хотела разбить в дребезг, лишь бы больше не ощущать эту дыру в груди.       — Почему ты спрашиваешь? Разве тебе это интересно? — в ответ спросила Лариса, поворачивая голову и наблюдая, как Аддамс пожимает плечами. — Ну вот. Значит, и знать тебе это не обязательно.       — Говорите вы, — съязвила девушка. — Сами же хотите узнать почему я себя ненавижу, так, почему я не могу узнать, чем плоха ваша жизнь, Лариса Уимс? Разве, это справедливо?       — Нет, не справедливо. Просто я не знаю ответа на твой вопрос, а ты на мой знаешь, — признаётся директриса. — Теперь понятна причина? Я лишь хочу тебе помочь.       — А я разве просила о помощи? — она смотрит на женщину чёрными глаза, но вместо темноты, Уимс видит что-то большее, что люди обычно этого не замечали. — Разве на мне написано, что мне нужна помощь?       — Разве человек, которому не нужна помощь, стал бы раздеваться перед зеркалом и часами разглядывать себя, в надежде получить ответ, что со мной не так, Уэнсдей?        Уимс не скрывает того, что однажды застала такую сцену в общем душе. Она не хотела этого, но слышала, как девушка раздеваться и скидывает с себя одежду, водя пальцами по вспотевшему стеклу и спрашивает себя, что с ней так. Это было больно слышать. Каждое слово было битым стеклом по которому Аддамс добровольно шла вперёд. Потом слышала слёзы. Не смотрела, а именно слышала. Каждая капля упавшая на холодное дно душевой, болью отдавалась где-то между рёбер Уимс. Она лишь мотала головой. У каждого свои проблемы и Лариса надеялась, что девушка с ними справиться. Ошиблась. И жалела.       Глаза девушки сузились. Она была хищником, который готовился напасть на жертву, скалив зубы и выпуская когти наружу. Уимс была готова к тому, что её, возможно, теперь будут ненавидеть вдвойне. Наводить порчу или даже попытаются убить, но она не ожидала, что Уэнсдей опустит голову и издаст глухое отчаянье. За окном прогремел гром. Девушка была готова умереть в этот прекрасный день. Ещё три года назад, когда ей едва исполнилось двенадцать, сжимая в руках раскладкой ножик и прижимая его к шее. Но что-то опять ей не дало этого сделать и она смирилась, что не умрёт в этой жизни красиво.       Уэнсдей продолжала молчать, сжимая губы в ниточку и смотря на директрису. Костяшки её рук побледнели, когда она сильно сжала ладонь, надеясь, обнаружить там лезвие. Она снова ошиблась на счёт этой женщины. Уимс знала всё, что Аддамс лишь могла предположить в этой жизни. Уэнсдей не задавалась вопросом откуда директриса знает про душ: возможно, рассказала Энид, которой не впервой наблюдать её перепады настроения и отвратительное отношение. Но девушка не хотела этого. Не хотела делать так больно. Она просто не знала какого это быть с кем-то рядом. Родители вечно показывали любовь с поцелуями в губы и громким сексом посреди ночи, но Уэнсдей интересовалась чем-то другим. Чем-то тёплым и нежным, просачивающимся под самые рёбра и заседая там навсегда.       Дождь продолжает бить по крыше, иногда оседает каплями в самом кабинете. Уимс ждёт: старается не смотреть на неё, но девушка ждёт пока она повернётся. Ей хочется видеть женщину. Аддамс хочет, чтобы её заметили. Она же больше не белая ворона? Она же тоже часть этих изгоев? Тогда почему она опять не смогла найти себе кого-нибудь, чтобы сказать простое «привет» и не чувствовать, что она хочет убить этого человека. Ответ где-то близко, но Уэнсдей признаётся — она слепа.       Девушка сдаётся.       Пусть голоса в голове растерзают её. Она избавиться от этой боли во имя собственного здравого смысла. Пусть будет гореть в аду самым адским пламенем за свои деяния, но даже там, Уэнсдей обретёт покой желанный покой, невзирая на боль и привычное одиночество. Пусть над ней проведут самосуд, отсекут голову, но она умрёт с улыбкой на устах, запоминая, как прекрасен был этот дождливый день. Пусть родители оплакивают её могилу, но на этой могиле прорастут самые чёрные розы, которые так любит её мать. Провести пальцами по окровавленной ране и вспомнить первый день, когда она только приехала сюда и сказала Мэрилин, что задушит Энид подушкой во сне. Но этого не произошло. Синклер оказалась не такой уж и плохой подругой. Любительницей розового цвета и до сих пор не обращённым оборотнем.       — Я не знаю, — тихо проговорила Аддамс, прижав ладонь к глазам, которая тут же намокла. — Я не знаю, Лариса Уимс, что со мной, — боль: стекло разбивается: Уэнсдей задыхается в собственных слезах, но отчаянно пытается дышать. — Я… я устала.       — Устала от чего, Уэнсдей? — блондинка сидит на месте. Она боится, что может испугать девушку своими резкими движениями, но голос её наполнен такой нежностью и заботой, что Аддамс впадает в истерику, сама хватая директрису за руку, чтобы оказаться в её объятиях.        Она кричит, сжимает ткань серого костюма. Больно, больно, больно. Почему так больно? Так и должно быть? Вот что чувствуют люди, когда хотят умереть? Боль в груди, в сердце и где-то, в голове давит на виски, вытесняя всё здравомыслящее. Уэнсдей растоптала свои принципы. Она никогда не хотела быть такой ужасной. Люди сделали её такой, убив то, что было ей дорого. В маленьком возрасте Аддамс поняла, что если не быть жестокой к миру — он будет жесток к тебе.       — Я устала, что мысли сидящие в голове становятся слишком громкими. Они говорят мне… говорят мне убивать, а я не хочу… не хочу больше брать нож в руки и лишать кого-то жизнь. Мне страшно. Разве, так должно быть? Разве, им всегда мало, а они хотят больше и больше, ломая несущую оболочку меня, директриса Уимс? Я не хочу. Я больше не хочу этого. Убейте их, пожалуйста.       Блондинка чувствует, как слёзы капают ей на ключицу. Женщина аккуратно обнимает Уэнсдей, в надежде, что это не окажется слишком близко для неё. Девушка сжимает воротник пиджака, шепча себе что-то под нос, но Уимс, к сожалению, не может этого разобрать, лишь нежно водя своей тёплой ладонью по её спине и говоря, что всё будет хорошо. На самом деле, она не знала, будет ли всё хорошо или нет, но Лариса знала, что Уэнсдей являться жёсткой реальности и что смотря на отражение себя, девушка примет верное решение, чтобы избавиться от собственных паразитов в голове.       — Что тебя мучает, Уэнсдей? — шепчет директриса, когда заплаканные глаза поднимаются к ней.       Искусанная в кровь губа пачкает одежду, подбородок и Уимс думает, что это был рискованный вопрос. Она не хочет делать ей ещё больнее тем, что хочет узнать больше. Женщина раскачивает девушку в руках, напевая колыбель и надеясь, что это немного её успокоит.       — Мне очень больно, где-то вот тут, — отвечает Аддамс надломившимся голосом, беря ладонь директрисы и положив себе на грудь. — Боль она такая… Режущая и тягучая, что я ничего не могу с ней поделать! Никакие обезболивающие препараты не помогает с самого раннего детства, когда я только почуяла, что со мной что-то не так. Врачи машут руками: не знаем, что это может быть. Она здорова. Но я знаю, знаю, что это не так! Я нездорова. Я… я угроза для общества! Мне тут не место!       — Ты хочешь домой? — предполагает директриса, продолжая гладить её по спине, унимая дрожь в теле студентки. Она надеялась, что сможет попасть прямо в яблочко, зная, что Мортиша и Гомес своим прошлым не отличаются от неё, но девушка отрицательно мотает головой.       — Нет, там, где живут мои родители — не мой дом. Мне там плохо. Я не чувствую себя, как дома. Там…там всё такое чуждое мне, — Уэнсдей заикается. Она не привыкла плакать, особенно, в руках человека, которого раньше считала врагом. — Просто хочу уехать куда-нибудь и никогда не возвращаться. Чтобы меня никто не нашёл. Чтобы я могла спокойно там умереть и никто бы не пытался меня найти. Умереть красиво, понимаете, директриса Уимс? Чтобы на моей могиле росли самые красивые цветы. Чтобы никто не знал, кто на самом деле в ней похоронен.       Женщина прижимает тело к себе, когда чувствует, что девушка дрожит сильнее обычного. Рука скользит верх, в волосы, когда она зацепляет резинку и распускает одну из кос. Потом медленно проводит пальцами по мягким прядям, расплетая косу и касается затылка, медленно его массируя, чтобы снять напряжение. Спустя пару минут проделывает такое и со второй, распуская длинные чёрные волосы. Уэнсдей облегчённо выдыхает. Она не привыкла, когда кто-то трогает её волосы и распускает их, но сейчас, вместо привычного отвращения или гнева, она чувствует что-то другое, чему не может дать точную формулировку.       — Тебе не холодно? — интересуется директриса, уводя прядь за ухо девушки, когда касаясь молочного лица, чувствует, что оно холодное.       — Нет, не холодно, — отвечает Аддамс, спрятав лицо в изгибе шеи блондинки. Сладкий запах духов. Девушка глубоко вдыхает. Теперь это её любимый запах. Даже не зная их названия, она готова узнать их среди тысячи. — Мне холодно внутри, — шепчет она. — Очень холодно.       — Я могу принести плед и приготовить горячий чай, — предполагает Уимс. Она знает, что это не поможет согреть внутренний холод, но попытка не пытка. — Как тебе?       — Вы…вы можете посидеть со мной, пожалуйста? — умоляет девушка, хватая её за плечи. Она не хочет её отпускать. Большое никогда. — Всего пару минут и я уйду.       — Ты может сидеть тут столько, сколько пожелаешь, Уэнсдей. Я не уйду, пока ты сама этого не захочешь, — женские ладони останавливаются на девичьих плечах, чтобы согреть их.       — А вы? Вы хотите, чтобы я ушла? — стыдливо произнесла студентка. Ей было страшно услышать «да»       — Нет, не хочу, Уэнсдей. Не хочу, — шепчет блондинка, потянувшись за одеялом и накрыв им девушку.       Тишина между ними затягивается настолько, пока за окном гром не становится сильнее, а дождь бьёт по окну, в надежде его выбить. Шторы раздвигаются, впуская в кабинет ледяной воздух и Аддамс невольно вздрагивает, когда её волосы разлетаются в стороны. Женщина аккуратно убирает их назад, но не желает сцеплять резинкой. Слишком долго они находились в заточении. Лариса слушает, как быстро бьётся сердце девушки. Как у мышки, загнанной в угол.              — Я ненавижу себя, потому-что, не знаю, кто я на самом деле, — выдаёт девушка на одном дыхании и закрывает глаза, боясь увидеть признание в глазах сидящего. — Вот и вся причина моего отвратительного поведения.       — Ты пыталась найти себя, верно?       — Да. Каждый день.       — Хочешь выйти на балкон?       — Да, — кивает девушка, не обращая внимания на то, что директриса поменяла тему.        Они встают с дивана, когда женщина накидывает плед на плечи Уэнсдей и открывает вторую дверцу балкона. Дождь встречает их, как и гром. Но Аддамс вовсе не боится, прислоняясь животом к чёрным перилам и смотря куда-то вдаль, на высокие деревья. Это кажется ей своеобразной терапией. Такой простой и лёгкой. Женщина стоит позади, когда Уэнсдей чувствует, что рука женщины скользит по плечу и вниз, пока не натыкается на ладонь. Аккуратно поднимает вверх и сейчас дождевая вода набирается в ладошку студентки.       — Дождь очищает, — говорит директриса, когда Аддамс смотрит в недоумении. — Но и дождь помогает найти ответы на вопросы. Странно, но это работает, — женщина не хочет признавать, что делала это в юношеские годы. — Хочешь попробовать?       Уэнсдей кивает.       — Задай дождю любой вопрос, — вода стекает вниз по руке.       — Кто я такая? — спрашивает Уэнсдей, закрывая глаза и делая глубокий вдох.       Ветер шатает деревья из стороны в сторону, когда девушка вспоминает, как любила смотреть на это, когда была маленькой. Любила потом собирать опавшие листья и убирать их в свою коллекцию по приходу домой. Видит, как цветы тянуться к воде и улыбается, вспоминая, как любила наблюдать, когда мама ухаживала за собственным садом внутри дома. Прохлада. Девушка выдыхает, когда боль внутри тупится. Воспоминания хлынут на неё и она не замечает, что снова начинает плакать.       Первой домашнее животное. Первые слёзы и первое желание убивать тех, кто делал больно её близким. Это осознание заставляет её распахнуть глаза и отдернуть руку, словно там был не дождь, а кислота. Директриса делает шаг назад, когда девушка оборачивается и поднимает на неё взгляд полный различных чувств.       — Вы знали, не так ли? — спрашивает студентка. Уимс кивает. — Но зачем тогда было устраивать это шоу, если вы знали?       — Я хотела, чтобы ты сама это поняла. Ты не убийца, Уэнсдей. Ты лишь хотела защитить своих близких от угрозы этого мира.       — Но я убивала их! — протестует Аддамс. — Я лишала их жизнь. Они ведь этого не заслуживали!       — Ты убивала их, когда они пытались сделать больно твоим родным. Ты просто не умеешь делать по другому. Тебя никто этому не учил, верно?       — Я всегда пыталась устранить угрозу, — подтверждает Уэнсдей, опускаясь на мокрый пол и закрывая лицо ладонями. — Я лишь хотела, чтобы всё было хорошо, но это переросло в что-то ужасное и я перестала это контролировать, когда мне исполнилось двенадцать: желание огородить близких от самой себя.       — Твоя мама рассказывала мне, когда началась твоя мания убийств, — директриса опускается перед ней на колени и прижимает к себе. — Лишиться любимого домашнего животного из-за жестокости детей — это больно.       — Мой скорпион… Он не заслужил такой ужасной смерти! — плачет девушка, хватаясь за пиджак блондинки. — Почему они это сделали? Разве, я сделала им что-то плохое?       — Они не знали, что такое доброта. Когда человек живёт в вечной агонии, он ничего не знает, кроме боли. Я не пытаюсь их оправдать. Они поступили подло и гадко. Им не стоило поступать так с твоим скорпионом, Уэнсдей.       — И я стала похожей на них?       — Нет, не стала, Уэнсдей. Ты лишь хотела защитить, а они уничтожают то, что дорого другим. Это очень разные вещи, дорогая, — пытается объяснить Уимс, поглаживая её по голове.        Девушка продолжает сидеть на холодном полу, прижимаясь к тёплому телу. Ей не хочется уходить, даже когда плед пропитывается водой. Даже если заболеет чем-то сильным — примет это за освобождение от грехов. Уимс закрывает её собственным телом, когда дождь начинается сильнее. Директриса склоняется над ней, обнимая двумя руками и начинает укачивать, приговаривая, что если Уэнсдей это осознала, значит, она вышла на правильный путь.       — Я…я же могу ещё исправиться, верно? Я могу стать лучше? — ей холодно. Губы дрожат, когда она с трудом выговаривает каждое слово. — Мне ещё не поздно?       — Нет, не поздно, Уэнсдей. Никогда не поздно начинать сначала, — отвечает блондинка. — Давай, пошли обратно в кабинет. Я сделаю нам горячий шоколад. Ты любишь горячий шоколад?       — Не знаю. Я никогда его не пробовала, — отвечает Аддамс, пожимая плечами и приподнимаясь с пола. — А это вкусно?       — Да. Очень вкусно, — женщина берёт её на руки, когда студентка не может устоять на ногах.        Уэнсдей прижимается к ней, положив голову на плечо и просто позволяет женщине позаботиться о ней, когда Уимс укладывает её на диван и уходит, чтобы взять сухую одежду. Возвращается через пару минут держа в руках несколько пар различных костюмов.       — Я не знаю подойдут ли они тебе, но идти в мокрой одежде я тебе не позволю, — директриса положила одежду на стул рядом с ней.       — Вы же не делаете этого, потому-что моя мама попросила? — Уэнсдей хочет знать, искренне ли её намерения или она делает это по поручению Мортиши.       — Нет, я делаю это, потому-что хочу помочь тебе, Уэнсдей. Я знаю какого это чувство, когда ты белая ворона среди других и да, твоя мама просила меня лишь о том, чтобы я была осторожна по ночам.       — Но почему? — она улыбается впервые за долгое время: искреннее и беззаботно. — Она испугалась, что я могу сделать с вами что-то?       — На самом деле: я не знаю. Просто сказала это, а потом покинула кабинет. Ты не считаешь свою мать странной, Уэнсдей? Просто мне кажется, что Гомес вскружил ей голову, — она стягивает мокрый плед с тела девушки и подаёт ей одежду. — Я пойду сделаю нам горячий шоколад, а ты пока померь. Думаю, что-нибудь из этого подойдёт.       — Спасибо, — отвечает девушка, взяв одежду и положив рядом с собой. Её руки потянулись к рукам женщины, а потом она потянула их на себя, положив на собственную грудь. — Теперь тут тепло. Спасибо вам, правда. Я не знаю, как могу выразить эту благодарность, но можете не переживать на счёт того, что я могу с вами что-то сделать. Вы единственный человек, которому я доверяю, — блондинка не ожидала, что девушка прижмётся губами к её щеке, а потом отстраниться с глубокой благодарностью в глазах. — Спасибо, директриса Уимс.       Это не было чем-то сексуальным или даже намёка на это: лишь короткий поцелуй, выражение благодарности за то, что ей дали объяснить саму себя. Девушка стала перебирать одежду, когда Лариса ушла в другую комнату. Кабинет через мгновение наполнился запахом горячего шоколада. Уэнсдей без сомнения могла понять, что он будет до безумия вкусным. Когда женщина вернулась, держа в руках два стакана, то студентка была переодета в вязанное платье бардового цвета.       — Решила сменить имидж? — женщина присела рядом с ней, подавая напиток.       — Пора что-то менять в этой жизни. Тем более, мне кажется, что чёрный цвет мне никогда не шёл, — девушка взяла бокал и сделала глоток. — Вы были правы — это очень вкусно!       — Если хочешь, я могу позже сделать ещё, когда мы выпьем первую порцию. У тебя же нет аллергии на шоколад?       — Если бы она была, я бы сейчас уже лежала мёртвой, директриса Уимс.       — Зови меня Лариса, Уэнсдей. Не люблю формальности. Особенно, когда я нашла с кем-то общий язык.       — Можно я буду звать вас Лара?       — Да. Зови меня просто Лара.       Уэнсдей улыбнулась, делая ещё один глоток и облегчённо вздохнула, поднимая взгляд на женщину. Та наслаждалась не меньше неё и смотрела на камин, который зажгла, когда вошла в кабинет. Что-то внутри вернулось на место.

      

Недостающая шестерёнка

***

      «Дорогая Лариса Уимс, мой спаситель и, мой дорогой человек: я счастлива, что встретила тебя здесь. Ты вывела меня из темноты, из которой я не находила путь. Ты спасла меня и заставила мои голоса в голове умереть красиво, как они и мечтали об этом. Я до сих пор вспоминаю тот день, когда ты задала мне тот вопрос. Сначала я думала, что такие вопросы порождают ненависть, но всё оказалось по-другому. Ты открыла мне глаза на истинную «я» и я до сих пор тебе благодарна. Надеюсь, что ты прочтёшь это письмо, как только найдешь его. Я буду ждать тебя на скалах. На нашем любимом месте. С любовью, твоя Уэнсдей Аддамс»