Барышня-крестьянка

- Праша! Вот ты гхде! – открыть глаза мне помог отдаленный мужской голос, принадлежащий человеку, который громко шаркал ко мне навстречу, совсем не отрывая ноги от земли. Рефлекс заставил меня вскочить раньше, чем я сама успела пробудиться, заставив глаза привыкать к свету. - Я так испужался. Как ты тут? Не гхöло́дна ли? - Что? – потерянно оглядываясь, я заметила слева спящего Васю, а прямо перед собой – Константина Евстропьевича. Пожилой мужчина стоял, скрючившись, и опирался на кривую палку, держа одну руку на пояснице. Вася, лениво приподнявшись на локти, начал потирать глаза. - Здравствуйте! – выпалила я. Мне тогда до сих пор не было понятно, что я чувствовала к своему «отцу»: страх или уважение, но тело, похоже, думало быстрее. Внезапный рывок откликнулся мне лёгкой болью в коленях, но по сравнению со вчерашним это ерунда. Стоя перед отцом, становилось немного боязно, но не в плохом смысле. От сна на сене у меня ужасно ныла и чесалась спина, а все волосы спутались колтуном, налезая на глаза.  - Куда прыгхнула? – с порицанием обратился он ко мне. - Аль не бöлит у тебя ничагхö совсем? - Да нет… - теперь, когда он ходил сгорбленный, наши глаза были примерно на одном уровне, и Константин Евстропьевич обеспокоенно глядел в мои, похоже, желая узнать говорю я правду или нет.  - Здравия, Кöнстантин Евстропич! – Вася, чуть открыв глаза и заметив моего «отца», встал на ноги, всё ещё покрытый соломой и кровью после вчерашнего. - И тёбе, Васька, не хвöрать. Что ж этö с тöбой? Пöдрался? - Та не, упал. – махнул рукой тот. Жутко озлобленный перед собственным отцом (наверное, отцом?) мальчик рядом с Константином Евстропьевичем становился совершенно другим. Стало так заметно, что Вася был рад его видеть, что это невольно повысило и моё доверие к этому человеку.  -Ты не игхрайсы так! Шею ведь свернёшь. - Да, Кöнстантин Евстропич, не буду бöльше. - Давай, Васьк, не пöдвöди. Всё, Праш, пöшли. – мужчина развернулся, начал медленно шаркать к воротам. - Утрö раннее, в доме ещё пöспать успеешь. Я уж перепужался, кöгда прöснулся, да тебя не увидал, спрöсил у мужиков, а öни и гхöвöрят мне, что ты на окраину убежала. Вот придём сёчас в дом, пöгхöвöрю с тöбою! – Константин Евстропьевич покачал пальцем, мол, уму-разуму  меня научит. - А у вас есть нож? - Шо гхöвöришь? – он посмотрел на меня в полоборота. Я лишь молча выставила вперёд правую ногу. - Что это? – тихо спросил меня Константин Евстропьевич, поворачиваясь уже всем телом. – Прашенька, что это? – он подошел, сначала взял меня за плечо, затем ощупал верёвку и посмотрел, к чему она прикреплена. Отец поднял на меня испуганный, полный недоумения, взгляд своего глубоко морщинистого, смуглого лица с низкими бровями.  - Кöнстантин Евстропич, там Кирилл… - попытался объяснится Вася. - Как давно ты так сидишь? Кто тебя привязал? – но Константин Евстропьевич перебил его. - Я не помню. – почему-то в тот момент я почувствовала себя ужасно жалкой. Волосы на лице мешались, и в смешанных чувствах я судорожно пыталась распутать и убрать их с глаз. - Гхоспöди! – Константин Евстропьевич воскликнул так громко, что я испугалась. – Прашка, что с твöим лицом? – горячей рукой отец мягко загладил волосы и прикоснулся к моей щеке. - Я… - почувствовав, что могу ему доверять, я решила, что будет верным ему рассказать. – Я хотела сбежать, и меня наказали. Но он будто не слушал меня. Словно не имея возможности говорить, он выражал все свои мысли на лице, хмуря брови и сжимая губы, выражая глубокую печаль и беспомощность. - Ты öбоими гхлазами видишь? - Да. - Не болит ничагхö? - Нет. Я соврала. Ныли и колени, и спина, и шея, но лицо Константина Евстропьевича было настолько обеспокоенным, что я решила его ещё больше не пугать. Константин Евстропьевич вздохнул и переложил руку мне на плечо. Он чуть обрывисто втянул в себя воздух, отвернувшись от меня в сторону, а затем провел левой рукой у правого глаза, потирая его.  - Вася. – он обратился к мальчику, не глядя на него. – Пöйдешь сö мною. Резак какой пöищем. – тот молча кивнул. – Праша, ты здесь пöстой, мы сёйчас вернёмся. Константин Евтропьевич, не медля, направился на улицу, Вася, обменявшись со мной обеспокоенным взглядом, пошёл за ним. Неужели я и правда так плохо выгляжу? Да, я помню, как у меня щипало правый глаз, как только я проснулась, но не может же быть всё так плохо, что даже чёрствый пожилой мужчина пустил слёзу? А если на лице всё так плохо, то как же выглядит моя изрезанная спина? Выставив вперёд руки, а затем приподняв рубаху и взглянув на колени, долго думать не пришлось. Меня брала дрожь от осознания того, что я, судя по всему, выгляжу настолько избитой, что, возможно, моё прежнее лицо не сможет восстановиться таким, каким оно было.  Прежнее лицо? Какое прежнее лицо? Я его не видела и не имею возможности вспомнить. Может, оно не сильно и отличалось от того, что у меня на этом месте сейчас.  Ком в горле, поднимаясь всё выше и с неистовой силой вырывавшийся наружу, заставлял мня дышать всё чаще. Сначала совсем чуть-чуть, а затем всё сильнее и сильнее, я начала выдёргивать ногу из верёвки, натягивая и ударяя стопой об стену снова и снова. И чем больше обмотанный капкан не поддавался, тем больше силы я вкладывала, постепенно подключая всё тело, бешено извиваясь на том пространстве, которое позволяла мне верёвка, стараясь вытащить ногу из ловушки. Я такая жалкая. Вот стою я здесь, в какой-то сожженной избе, провонявшей пеплом и тухлым сеном, на котором я сама спала. Моё тело избитое, грязное и вонючее, просто мерзкое, мне так хотелось отмыться. Всё под тухлым куском ткани ужасно чесалось, ободранные колени и жгущая болью спина напоминали о моём месте среди этих жестоких людей. Ногти у меня были все чёрные, а волосы грязные, спутанные в колтун и тоже не особо приятно пахнущие. Если бы я могла, то сожгла бы это грязное, грязное, грязное тело.  Если уж тело такое противное, то лицо, должно быть, у меня совсем уродливое. Даже если и была бы у меня возможность, я не смотрела бы на себя, и так всего хватает. Я обнаружила себя сидящей на сене и плотно прижавшей подбородок к коленям, когда услышала знакомые шарканья. Вытерев слёзы, я поднялась на ноги и попыталась отряхнуть рубаху, что абсолютно ничем не помогло. Я увидела Константина Евстропьевича, медленно выходящего из-за угла и опирающегося на трясущуюся кривую палку, которая вот-вот норовила сломаться. Прямо за отцом шёл Вася, достаточно близко, чтобы, если нужно будет, подсобить старику, но обгонять его себе не позволял. Мальчик глядел на меня сочувственно и будто виновато.   Константин Евстропьевич торопливо приблизился ко мне, ещё раз осмотрев синяки на лице, ногах и руках, а затем жестом подозвал Васю. Мальчик опустился на колени и еле заметными движениями мгновенно освободил меня маленьким ножичком от привязанного плена . - Пöйдём, Прасковья. Пöйдём дöмой. – обратился он ко мне хриплым голосом. – Ты, Васька, тоже ступай, а нам с семьёй пöгхöвöрить надöбнö.  Нервно сглотнув, я посмотрела на Васю.  В первый раз я посмотрела на мальчика при свете дня, близко и чётко, который, к моему удивлению, мальцом отнюдь не был. Вася стоял, выпрямившись, позади Константина Евстропьевича, и сочувствующе смотрел мне в глаза, опустив чёрные бровки. Я обнаружила для себя, что мальчик, которого я считала совсем ребёнком, на деле оказался даже чуть выше меня, но был сильно костляв и одет в худую рваную рубаху, грязную от пятен земли, травы и крови. На лицо его мне было смотреть ещё тяжелее, ведь и голос, и телосложение выдавали в нём ребёнка, который никак не мог заслужить такую жестокость. Сердце моё сжалось, ведь от побоев, полученных им вчера, над бровью и на щеке образовались уродливые красные синяки, раздувшие детскую кожу с веснушками будто от укуса осы, из-за чего лицо перекосилось и выглядело непропорциональным. Константин Евстропьевич явно это заметил, только почему же ничего не сказал? Должно быть, здесь молча смотреть на избиение человека — обыденная вещь, нечего удивляться. - Ну ладно. – будто прочитав мои мысли, Вася улыбнулся, показав крупные передние зубы. – Вы тöгхда идите, а мне прибраться бы тут. Я подошла к мальчику и грустно улыбнулась. Оказалось, что его чёрные гладкие волосы, доходящие до бровей, открывали такого же цвета большие глаза, глядящие настолько по-доброму, что не оставалось сомнений в искренности это детской души. Его блестящие на свету пряди удивили меня, ведь мои волосы превратились в страшный колтун, а его выглядели очень здоро́во, несмотря на общую болезненность всего тела. - Спасибо, тебе, Вася. Мы пойдём. - Дöбро, Васька. – еле слышно сказал старик. Я подошла к Константину Евстропьевичу и подхватила за плечо, грозный мужчина вздохнул и мы медленно зашагали вперёд под монотонный звук его шаркающих лаптей.  До злосчастной избы идти было, к сожалению, достаточно долго. Жилище Васьки находилось на отшибе от других домов с левой стороны деревни, а "семейный" дом - на совершенно противоположном её конце. Но я уже не была напугана, ведь понимала, что находилась под защитой моего отца, главы семейства, справедливого и доброго, хоть и строгого человека.  Летнее солнце находилось достаточно высоко, чтобы окрасить в жёлтый цвет все избы в деревне наполовину. Оглянувшись вокруг, я вздохнула полной грудью. За полями, окружавшими деревню, простирались леса с высокими соснами, отвечающими покачиванием верхушек на приветствие утреннего ветра, колыхавшую траву и мои непослушные волосы. Солнце провожало нас ослепляющими лучами, и несмотря на всё, произошедшее ранее, мне стало так тепло.  - Деда Костя! – четыре босоногих мальчика со светлыми, как опушившийся одуванчик, волосами заметили нас издалека. И бросив деревянные обрубки, с которыми они игрались на траве рядом с домом, побежали нам навстречу.  Соседские детишки, должно быть, проснулись рано, поэтому родители выгнали их на улицу, чтобы шумели там. - Ай, мöлöдцы! – хмурое лицо старика сразу посветелело. – Чагхö не спите, бöгхатыри? – Константин Евстропьевич взъерошил волосы голове первого добежавшего мальчика, тот взялся обеими ручонками за макушку и начал хохотать, показывая молочные зубки. - А мы не хотим спать! – подпрыгнул другой мальчик рядом. - Да! – хором подхватили остальные трое, потом взялись за руки и начали водить хоровод вокруг нас с отцом. - Ой шалуны! Как же выбраться-то нам таперича? – наигранно озадаченно спросил Константин Евстропьевич. – В лöвушке мы, как никак, а, Праша? – он посмотрел на меня весёлыми глазами. - Ой, что делать-то? – подыграла я с улыбкой. Довольные мальчики рассмеялись и разомкнули хоровод, а затем, под предлогом весёлых игр начали вести нас к высокой избе, которая находилась в конце дороги. Константин Евстропьевич посмотрел на меня и с лишь глазами немым вопросом спросил: "Пойдём? Ты хочешь? Или в дом?". Я кивнула, и он понял. Да, мне не терпелось отмыться, вылечиться и услышать извинения Коровы, но мальчики и Отец за несколько минут подарили мне столько тепла, что мне хотелось провести ещё хотя бы чуть-чуть времени с... родными людьми? Как только мы подошли, я заметила, что наружность дома сильно отличалась от нашего. Чистая изба из крупных светлых брёвен выглядела дворцом по сравнению с нашей маленькой чёрной покосившейся избушкой на отшибе деревни, но было ещё кое-что, отличавшее эту избу от любой другой. Мы видели перед собой двухэтажное здание из брёвен, где снизу находился загон для скота и склад сена, огороженный стенами с трёх сторон, а сбоку, по стене, шла лестница на второй этаж с окнами, где, судя по всему, жили хозяева. Мне не верилось, что в этой деревне были люди, которые были бы способны позволить себе такую роскошь, поэтому я подумала, что это общий деревенский хлев, находящийся в постоянном использовании. Мальчишки, не останавливаясь, бежали к избе и обогнули её слева, зайдя в хлев. Мы с Константином Евстропьвичем не торопились. Одного шага в хлев хватило, чтобы по запаху понять, кто в нём живет. Несмотря на мой сморщенный нос, корова, стоявшая за деревянными балками, была рада нас видеть, весело двигала хвостом и мычала. Ребята тут же принялись гладить животное по носу и голове, делая это очень аккуратно, попутно задавая корове вопросы: «А какая сегодня будет погода: хорошая аль плохая?», «А пустит нас батя на ярмарку, скажи?», «А мы в этом году будем мясо есть?», но она им не отвечала, а только принимала поглаживания. - Отец, а что они делают? – спросила я у Константина Евстропьевича, когда усадила его на кучу сена рядом со входом, куда он приземлился, охая из-за больной спины и устроившись рядом с ним. - Как что? Будушчее у коровы узнать хотят. Если замычит – значит да, нет – нет.  Я вздохнула, наблюдая за резвившимися мальчиками. - Рöбята, а ну тихо! Авдейка прöснетсы, не сдöбрöвать вам! – мальчики кивнули в ответ на предупреждение Константина Евстропьевича и начали вести себя спокойнее. Наконец, отец повернулся ко мне и своими светлыми глазами оглядел моё лицо, качая головой. - Рассказал мне всё Васька. – я промолчала. – Розгхами он тёбя? - Да. - А дальше ничагхö не помнишь? - Помню, что Мирослава прибежала, кричать начала. – я шумно сглотнула. – А потом я проснулась привязанная в хлеву. - Гхоспöди! – брови на лице отца выгнулись точь-в-точь как его морщины на лбу, устремившись концами вниз, он схватился за лоб, и обнял меня. – Прöсти меня. Праша. прöсти меня. Не ведал я öб этом. Коли бы знал, то тут же б прибёжал к тебе. А тут вишь, спина, будь öна неладна. Сёчас пöйдём мы дöмой, я старухе-тö с Кириллом пöкажу как дочь да сёстру рöдную истязать! - Спасибо. - За что? - За то, что помогаете. - Дурна шоль? Отчий долгх – в строгхöсти вöспитывать, да в öбиду не давать. А ты и так самая смирная, да рабöтящая, а тебя ешо и наказывают. - Ко… - я осеклась. – Мать говорит, что я самая ленивая. - Ой, эту дуру стару пöди разбери. – недовольно хмыкнул Константин. – То ты у неё сама худша дочь, то Ольгха. То любит она вас, то нет.  - Ольга? - Да. – он вздохнул. – Как öна сёчас, не знашь? Она после того дня не прихöдила сöвсем, а нам-то к барскому дому нельзя. – меня озадачили слова об Ольге. Крестьянская дочь в доме у барина? Должно быть, я чего-то не понимаю. Я шумно вздохнула, сидя на сене, и сжала в руках грубую ткань рубахи на коленях. Мне столько всего хотелось узнать, но любой вопрос казался неподходящим в такой ситуации. Я аккуратно посмотрела на Константина Евстропьевича, стараясь не поворачивать головы, но, когда поняла, что он глядит в другую сторону, повернулась к нему всем корпусом и облокотилась на стену. Отец мирно сидел рядом, опираясь обеими руками за палку, поставленную между ног, и наблюдал за детишками, которые не переставали донимать молчаливую корову вопросами. Светящиеся глаза, обрамленные мелкими белым ресницами, были накрыты нависшей от возраста кожей и внимательно следили за движениями мальчиков. Иногда отец улыбался и крепче сжимал руки на трости, вытягивал шею, пытаясь разглядеть за детьми корову. Он полностью был вовлечен в игру ребятишек.  Здесь я была не к месту. Чувствовала, что была лишней. У меня был лучший шанс сбежать, но по какой-то причине я решила остаться с Константином Евстропьевичем. Зачем? Чтобы снова вернуться в тот дом? Уже успев разозлиться на себя за отсутствие предприимчивости, я осеклась: у меня нет дома, кроме этого. Нет людей, кроме этих. Нет воспоминаний, кроме тех, что мне сообщают другие. Я повернула голову в другой угол, пытаясь избавиться от ничтожных мыслей. Всё равно я тут вещь. - Знаешь, - неожиданно для меня начал Константин Евстропьевич, глядя на мальчишек. – Ты кöгхда рöдилас, така маленька была. Одна гхöловка меньше ладони мöэй была. Визжала страшно. Всех напугхала. Но я сразу увидел, каки у тебя волöсы белые, да очи светлые. Вся мöя копия, а я ведь матери мöэй копия. Мы детей всегхда к строгхöсти приучали, а ты будто сама така тиха да смирна, что не попросишь – сделаэ, денно и нощно по хöзяству бегхаэ, везде пöмöгхаэ. – отец вздохнул. - Не уследил я за дöчерьми свöими, а должен был. Коли б могх, всё вспять перевернул, всё поменял. Ольгху бы гхрамоте учить отправил, чтобы хоть ключницей смогхла, пöтöм замуж бы выдал за человека хöрошего, у нас вö деревне есть такие. Кирилла бы сам воспитывал, кулаком, чтоб бабскими слюнями öбласкан не был. Мужик уже, а всё равно тетёха, что по хöзясвту, что с женой – дурень. Бедная девка Мирослава, жалко её. Я ведь как вернулся, смотрю – гхрязь везде, все дети драны и рваны, дочь старшая в барском доме нöчуэ, сын палец о палец не ударит, а вы öдни с Мирославой бегхаэте, да всем занимаетесь. Ой, что делается… - Константин Евстропьевич покачал головой и вздохнул. - Отец, а где вы были? На войне? - На войну стариков не пускают. Я бы для царя-батюшки пошёл, да не пустили меня. На заработки меня öтправляли, забыла шоль? А как из-за спины занемогх, сразу öбратно послали, да долгх повесили. Гхде брать – не знаю я. – он развёл руками. - Пришёл домой – чуть от ужаса не помер. Мы ведь раньше по-другхому жили, не помнишь? Даже мясо, бывало, ели.  - А как так получилось?  - Вот и я, как вернулся, всё недоумевал: «Как, как?». А Марфа-ту, как меня на мануфактуру-ту отправили, свахою заделалас, к Авдейке прислужи́лас, да начала по деревне как гхлавна баба ходить: всем советы даёт, по хозяйтву думает. Вот токмо мало ей было, и она Олю нашу… - Константин Евстропьевич тяжело вздохнул, опустив взгляд. – А потом сама собственную дочь из дома выгхнала! Дура старая! – он сжал палку обоими руками и начал стучать ей об землю. – Тут-то люди и перестали на нас гхлядеть. Нет, даже ешо пуще гхлядеть стали! С Марфой уж давно никто не здоровается, мне же «Здравствуйте» гховöрят, уважают. Тебя, я знаю, девки соседские не зовут к себе, а ты и плюй. Ты сама умная, да работящая, тебе куры эти не нужны. И Ольгха такая же была. Весёлая, озорная такая. В барский дом меня не пускают, Авдейка гховорит: "Тебе ж лучше, хотя бы öброк платить не надобно". А мне-то что? Мне ж когда со старосты сняли, я сразу в гхород работать пошёл, чтобы в семью денег-ту принести, в достатке жить. Я как узнал, что почти всё, что я сюда отправлял, Марфа Авдейке отдала, я чуть не удушил её. А что поделать? Всё уж. Жаль, поздно я вернулся, за Ольгхой не поспел. Ведь я б ведь вöрöтил её, и была бы она с нами сёчас. Эх… Скучаю я по ней, Прашка, скучаю. Я слушала немного скомканный рассказ Отца с предельной внимательностью, стараясь запомнить и осмыслить каждую частичку его истории. Вопросы я задавать боялась, ведь он так быстро и неосознанно открылся, что, возможно, я его этим спугну. Но всё же кое-что не давало мне покоя. - Я не понимаю, что случилось с Ольгой? - Мала ты для этогхо. Хотя, двöрöвые-ту девки, должно быть, разбöлтали уже всё кому надо и кому не надо. - возможно, этого говорить не стоило, но это было первым, что пришло мне в голову. - А если она по нам скучает? - Константин Евстропьевич повернул голову в мою сторону, но смотрел стеклянным взглядом куда-то не туда. - Да... - протянул он. - Она же там, считай, сöвсем öдна. Дочь моя там совсем öдна. Отец приобнял меня и потрепал по плечу левой рукой. - Знаешь, - начал он. - Плевать, что гхöворят. Сам зайду в гхосподский дом, да буду öрать Ольгху, пöка не выйдет. Не виноваты вы, что такое с вами приключилось. - Отец вздохнул. - У меня окромя вас ничагхо нет. Помру я скоро, зачем время попусту сеять, хочу с вами егхо провести. Константин Евстропьевич поцеловал меня в макушку сухими губами и по-старчески хрипло посмеялся. Его рука была тёплая, а детишки были такие же звонкие, как и их смех. Возможно, воспоминания меня подводят, но, как мне кажется, я тогда даже улыбнулась. Всё было хорошо. Свободы было столько же, сколько воздуха в самом этом слове — хо-ро-шо — дышалось легко, вокруг было светло и тепло, радостно. Я надеялась, что Отец переселит куда-нибудь Корову с Отморозком, а мы, счастливой дружной семьёй, продолжим жить вшестером. Но знала бы я тогда, что этот мимолётный, ускользающий через пальцы, наполненный сердечностью момент был дан мне только для того, чтобы получить ещё более громкую и отрезвляющую пощёчину. Отправив мальчишек домой, мы с Отцом направились к злополучной избе. Ничего не предрекало несчастья, когда мы увидели издалека этот почерневший маленький домишко. Ничего не предвещало беды, когда мы подходили к нему. Ничего странного не происходило, когда мы прислушались, не проснулся ли кто внутри. Всё казалось обыденным, когда Отец взялся за деревянную ручку и толкнул тяжелую дверь вперёд. Но мир остановился, когда мы увидели Корову, стоящую прямо за дверным косяком. Прежде чем я успела что-либо обдумать, Кирилл, молниеносно появившийся из-за стены дома, замахнулся поленом и ударил Отца по голове, а затем по спине. Константин Евстропьевич рухнул на землю, скрючился, тихо застонал и широко выпучил глаза. Корова за рукав втащила меня в избу: "Сюда иди, дрянь" и быстро закрыла дверь. Это был последний раз, когда я видела Отца живым.