Тайник для Волдеморта

      — Накинь, — в Волдеморта прилетел серый клетчатый плед. Недовольно поморщив безбровое и белоснежное лицо — и что за уродство сотворил идиот Петтигрю? — он с предубеждением и презрением посмотрел на ткань в руках. Бессмертному бояться холода? Ну что за глупость несет Долохов?       Он как вышел из Азкабана, совсем с катушек слетел. Исхудал жутко — от прошлого широкоплечего исполина осталась ровно половина, да и то, кожа, кости, кровь и магия по венам. Ох, еще, конечно же, злобное и отвратительное настроение. Долохов смотрел на всех волком, постоянно лез в спор, ехидно и коряво улыбался и блестел яростными и опасными глазами-изумрудами. Эти глаза были единственным, что напоминало в нем живого человека.       А Волдеморт почему-то разучился в них смотреть. Странно, он никогда и не думал, что под чужим взором ему будет настолько неуютно. Как будто бы он был маленьким мальчишкой, провинившимся перед профессором и четко осознававшим свою вину. Но Волдеморт ничего не осознавал. Он и не чувствовал в целом, просто что-то скрипящее, щемящее и ужасно волевое в его душе поднимало сопротивление каждый раз, когда он сталкивался взглядом с Антонином.       Волдеморт нехотя положил плед на колени. Цепко наблюдали его кровавые и нечеловеческие глаза за тем, как Долохов подошел к огню в камине — единственному источнику света в небольшой гостиной, глухо сматерился и с помощью волшебной палочки разжег его сильнее. Затем оглядел бешено, жгуче окружающее пространство, поводил губами из стороны в сторону и плюхнулся в кресло напротив. Волдеморт сидел в соседнем и, когда Долохов поднял голову, всем видом выражая желание нарваться на скандал, чтобы ощутить хоть что-нибудь в вымершей душе, поспешно отвернулся к пламени, наблюдая за безумной пляской оранжевых языков.       Не сегодня, так завтра они совершат налет на Министерство.       Послышался звук открывающейся пробки: Долохов выудил флягу с огневиски из нагрудного кармана и жадно прихлебнул.       — Ты становишься алкоголиком, — подметил Волдеморт и нахмурился. От прежних друзей не осталось ничего. И капли чувства не возникло в душе. Ни жалости к этому потерявшемуся в жизни и потерявшему идеалы человеку рядом, ни былой нежности. Ему было… плевать?       — А ты безумцем. Ну я же молчу? — хрипло отозвался Долохов, не оставшись в долгу.       Какое-то время только и было слышно, что хруст полена в камине. Мысли Волдеморта расслабленно плавали в голове. Он вспоминал прошлое и представлял будущее, но все это сейчас было так отдаленно и неважно, что теряло всякий смысл. Он устало прикрыл глаза. Голова раскалывалась.       — Зачем плед притащил? — почему-то спросил он. И как будто бы не было интересно, а с другой стороны и правда, зачем? Долохову после Азкабана было плевать на всех вокруг. Даже на себя, что было для него удивительным. Он в целом после Азкабана был какой-то… другой. Неправильный. Плохо слепленный из останков, сбежавших из тюрьмы.       — Потому что ты неженка. Забыл что ли, как часто болеешь? Мне что ли тебя, великого и могучего, вычухивать, если опять простуду схватишь? — язвительно отозвался тот и вновь приложился к фляге.       Больше они не говорили. Пальцы Волдеморта бездумно скользили по клетке на пледе. Сам он был погружен в приготовленную несносному мальчишке Поттеру ловушку. А Антонин пил. Рядом с ним. Как будто их ничего не разделяло. Как будто они не таили друг на друга злобу.       Как будто что-то было как прежде. Маленький осколок былого счастья. Измаранного грязью и кровью, пропитанного пеплом минувших лет, но все же счастья. Отдаленная забота. Чувство.       Что-то, уже незнакомое Волдеморту, но почему-то такое родное.       Ведь, по сути, Антонин все еще был Антонином, а он… он все еще был Томом для него. Только это и не поменялось в хаотичном мире. Других таких же не было. Они с Антонином — единственное постоянство посреди разрушения.       Они с Антонином — чуть меньше, чем друзья, но чуть больше, чем семья.