Тайник для Волдеморта

      Нагайна смотрит на него мучительно долго. Она умеет так смотреть — с щемящей, соленой тоской. Все принимает. Все понимает. Все позволяет. Она, некогда живая, некогда умеющая чувствовать, увязает в черноте своего проклятия — у нее на крови написано существование в постоянном страхе, существование ради того, чтобы душа когда-нибудь умерла, а тело, исказившись до неузнаваемости, превратилось в змеиное. Она живет, чтобы быть запертой в клетке.       С годами это осознание больно вбивается под кожу, разрывает сосуды, заполняет мысли, истлевает в душевном протесте и, в конце концов, превращается в пепел принятия.       Черные вязкие глаза наполняются тянущей, пробивающей до дрожи печалью. Том не любит смотреть ей в глаза. Когда он смотрит — он сожалеет, что доломал ее. Что подчинил себе. Что захотел — он был коллекционером, а она — одним из самых необычных человеческих трофеев. Он хотел ее как вырезанную из дерева фигурку, как вазу, как картину великого художника, он хотел ее как вещь, окажись которая в его руках, его самолюбие было бы надолго удовлетворено, но ему достался человек.       Человек с печальными глазами.       Человек с душой.       Том ненавидит душу в Нагайне потому, что он уже давно лишился своей. Том ненавидит ее выразительные глаза, потому что никогда не сможет ни то, что испытать, повторить настолько чувственную и искреннюю эмоцию.       Том ненавидит Нагайну, потому что, несмотря на свое проклятие, она живет. Она дышит. Она принимает свою судьбу.       Он не умеет принимать.       Наверное, поэтому он уничтожает ее душу.       Поэтому он использует ее тело. Все же, ему всегда нужна была лишь оболочка.       Оболочка для частички своей души.       Небольшой экспонат в коллекцию.