За закрытой дверью

      — Вару, ты тут? — постучавшись, осторожно поинтересовался Данте и прильнул ухом к закрытой двери в комнату пикового. Вроде всё было норм, Петрушка даже в универ нормально пошёл, но то, что вернулся парень с самым заёбанным и вообще каким-то убитым видом и что он проигнорировал приглашение на ужин, хотя знал, что сегодня клоны заказывают пиццу (кою, ясен красен, пятый любил неистово), бубна напрягло, посему он сейчас стоял у комнаты с ярко раскрашенным входом с тарелкой и двумя треугольными кусочками на ней. Изнутри же послышался какой-то задушенный звук, похожий на стон. Похоже, его старались скрыть, но тем не менее Дану это, мягко говоря, не слишком понравилось, так что мужчина решил войти без разрешения. Мало ли что       Вот только едва препятствие открылось, из комнаты крепко пахну́ло лимоном и мятой, а бубн аж немного подавился вмиг подступившей слюной и всё равно пошёл на столь манящий запах. Дверь алоокий уже закрыл и просто застыл на пороге. Картина заставила философа осторожно поставить тарелку на ближайшую полку и приподнять брови. Валет пик лежал на кровати полностью обнаженный, его лишь местами прикрывало одеяло, что на данный щекотливый момент было на бедрах и немного на торсе; лицо у юнца было до одури красным, а сам он ерзал и зажимал одной рукой рот, из-за полуприкрытых глаз не замечая нежданного гостя. В какой-то момент ткань куда-то сползла, и аромат омеги стал гуще, новый стон — немного громче. Чтобы понять, что у кудрявого течка, много мозгов и времени не было нужно. Вот только сам факт того, что в одной комнате со столь беззащитным сейчас омегой находится альфа, коим являлся бубн, был… неописуемый нормальными словами. Данте почувствовал лёгкий туман в голове и прилив крови к причинному месту; ноги сами понесли мужчину к кровати хозяина комнаты, что на шаги только чуть вздрогнул и приоткрыл глаза, смеряя старшего плывущим взглядом       — Даня.? — алоокий снова сглотнул, ибо надо было хоть как-то держать свою натуру в руках (с нарастающим стояком это было весьма проблематично), но произносивший его имя голос звучал тихо, сипло и слишком сексуально, чтобы тело могло это проигнорировать       — Да, я при-…       — Даня, пожалуйста…~ — вспотевшая рука взяла руку старшего за запястье и положила похолодевшую ладонь на распаленное ввиду нечеловеческого возбуждения нагое бедро. Философ глянул на юнца       — Ты точно хочешь этого? — глупо было это спрашивать, учитывая сложившуюся ситуацию, но номер три понял это уже после того, как вопрос сорвался с языка. Ничего не ответив, Вару провёл чужой конечностью выше по своей ноге и немного выгнулся, тяжело выдохнув и чуть прищурившись. Опять же, на осознание такого откровенного зелёного света много времени не понадобилось, посему король бубн сцепил их пальцы замочком, поднял руку к себе и поцеловал тыльную сторону кисти, мягко проводя по месту соприкосновения языком. Реакцией стало тихое гортанное урчание, переходящий в поскуливание. Тонкие губы искривились в ухмылке, похоть застилала глаза и трезвый разум, и в то же время третий старался сохранять некоторую человечность, не набрасываясь на омегу первобытно, по-животному, что заводило его ещё больше. Лёгкая дорожка поцелуев поднялась до локтя, затем Дан положил чужую руку на своё плечо и, подсев ближе, наклонился к уже взмокшей шее. Вару вцепился в старшего сразу же, как ощутил на чувствительной коже горячее дыхание, и выгнулся навстречу, открывая горло. Алоокий припал губами ниже, к ключице, чуть покусывая, её и тут же зализывая ранку. Стон. Пиковый вцепился в альфу крепче, в то время как последний провёл языком к ямочке меж косточками. Одна его рука блуждала по талии обнажённого партнёра, другой он облокачивался на кровать, держа равновесие. Тонкие цепкие пальчики желтоглазого юмориста сейчас занимались пуговицами на рубашке бубна, доставая одну за другой из петелек       — Поцелуй меня… — просить дважды не пришлось, и Данте уже через пару секунд наклонился над кудрявым, прильнув к припухшим губам. Правая ладонь младшего тут же легла на щеку молодого человека, а вот левая накрыла «золотую середину», вызвав у мужчины гортанный тихий рык. Сладкий запах оседал в носу и обнажал чужие инстинкты так же бесстыдно, как сейчас целовалась парочка. — Возьми, пожалуйста, — срываясь на стон, прошептал кудрявый, когда ласка от губ снова спустилась к шее; пальцы пикового соскользнули с паха алоокого и моментально переместились на его спину, царапая её через ткань и оставляя от ногтей светлые розовые полосы. В свою очередь Данте прошёлся прохладной ладонью по бледному бедру и немного отодвинул его, открывая себе вид на самое сокровенное, — одеяло бесформенным комком буквально только что упало на пол. Вару втянул в себя воздух сквозь зубы, выгнулся и доверчиво раздвинул ноги шире. Бубновый это доверие оценил: язык прошёлся от родинки возле ключицы до соска, после чего тот исчез во рту, а пальцы той руки, что была внизу, немного пощекотали совсем близко к промежности и поднялись к губам омеги, коснувшись нижней шершавыми подушечками       — Смочи их, а то насухую больно будет, — после этих слов философ вернулся к ласке и продолжил стараться снять с себя хотя бы рубашку. Младший взял в рот два по две фаланги и провел по ним языком, обильно покрывая слюной, коей, благо, было достаточно. В какой-то момент рука отстранилась, но вернулась, когда рубашка полетела на пол. Правда, несколько секунд спустя номер три решил, что уже достаточно, и приставил мокрые блестящие пальцы к чувствительному колечку юнца; тот аж затих и вцепился в чужие плечи так, что от ногтей остались чуть кровящие полукруглые ранки. Даня шикнул и обвёл одной подушечкой сфинктер, вызвав у нижнего глухой выдох и ёрзание       — Тише, маленький, сейчас всё будет, — проурчал старший, погружая палец сразу на одну фалангу. Внутри было влажно и горячо, а Ватрушка тихонько мыкнул и прикрыл глаза, стискивал зубы. Даже при течке у него не совсем ещё потекла крыша, он понимал, что дома есть ещё люди, а потому сейчас, когда градус действий достиг определенной точки, старался не скулить/стонать как шлюха, хотя хотелось и очень даже. — Умница, — даже с сомкнутыми веками зрачки у пятого значительно расширились, а сам он чуть не кончил, слишком сладкой казалась сейчас похвала, слишком желанной она была       — Да… да…       — Ты мой умница, — снова этот мурчащий тон, а пальцы проникли глубже; второй пошёл в ход. Младший же не знал, куда себя деть, так что, согнув ноги в коленях, елозил стопами по простыне и откидывал голову назад. Его руки уже сжимали ни в чем не повинную ткань до жалобного треска, дыхание сбилось. Хорошо…       — Да-анечка-а-а.! ~       — Я бы хотел слушать, как ты кричишь от удовольствия, но мы дома не одни, — прошептав это уже над самыми губами валета, король снова впился в них голодным поцелуем и продолжил разрабатывать юнца, пока тот тихонько поскуливал в этом самом поцелуе и смотрел на алоокого из-под полусомкнутых ресниц, сопя. Через несколько минут пальцы с тихим хлюпом вышли, а Данте, всё ещё не отстраняясь, стал быстро и как-то судорожно стягивать с себя нижнюю одежду, покусывая чужую губу. Спустя минуту старший уже пристроился меж раздвинутых бёдер желтоглазого и осторожно вошёл, почти тут же замирая и наблюдая за реакцией. Кудрявый же широко распахнул глаза и, кажется, забыл, как дышать; грудная клетка замерла на несколько секунд, рот беззвучно приоткрылся       — Если будет больно, говори, — будто бы и не было той отчаянно бьющей в мозг похоти, философ заботился не только о своём удовольствии. В ответ на это только кивнули, после чего мужчина положил руки на бока юнца и продвинулся немного дальше, вызывая реакцию в виде суматошно прикусанной подушки и глухого протяжного стона. Снова замерев, король убрал мягкую штуку от лица омеги, скинув её с кровати, наколдовал нефиговый такой тканевый кляп и заткнул им рот валета; тот сразу же засопел носом и поместил руки на плечи альфы. Тот в свою очередь снова мягко двинул бедрами вперёд, чувствуя себя в каком-то смысле спелеологом-первопроходцем. От такой мысли ему стало немного смешно, отчего номер три смешливо хмыкнул и продолжил изучение теплых дебрей, нежно проводя правой рукой по пояснице младшего и обхватывая всей пятерней аккуратный член пятого; пальцы тут же стиснулись в крепкой хватке, вновь оставляя на чуть смугловатой коже полукруглые следы. Было узко, чертовски узко и горячо, отчего Данте просто сносило крышу       — Такой маленький, такой красивый, — после этих слов красноволосый вошёл до конца и укусил Вару за шею, оставляя багровый засос и параллельно с тем опуская руку к «ногам солдатика». Тело желтоглаза прошила судорога, а сам он крупно вздрогнул и что-то промычал; от края глаза по виску в ушную раковину прокатилась слеза, а старший снова замер, давая возможность привыкнуть. Когда же послышалось глухое «Мгм», он стал двигаться, сразу медленно, осторожно, чтобы не порвать. Кляп был скоро вынут и отложен куда-то в изголовье, а пятый скулил и хватался за всё подряд, комкая стопами простынь. Его член мягко сжимали в такт движениям внутри, так что желание вытесняло весь трезвый рассудок куда-то на периферию       — Да-анте-е-е!.. Дань, ты… ты… — сбитое дыхание мешало говорить, так что бубн приподнял брови, продолжая насаживать на себя тонкое тело       — Если не сейчас, можешь позже сказать, — за сим юнца заткнули поцелуем. Язык мужчины прошёлся по зубам и нижней губе валета, сплелся с его языком в аккуратном танце…       Оргазм застиг омегу фактически врасплох, так что он выдал тихий, но крайне развратный стон и весь сжался; альфа едва успел выйти прежде, чем кончить самому. Дан окинул партнёра взглядом, чтобы убедиться, что всё в порядке. Вару всего мелко труси́ло, но блаженная довольная улыбка говорила о многом. Философ улёгся рядом и приобнял пикового, целуя его в висок       — Дань, ты и Бог, и чёрт…       — Я вообще пиццу тебе принёс… по-моему, она уже остыла…