былые времена

      На улице такое лето, что кружится голова.       Воздух пахнет солнечной солью, хвоей, свежескошенной травой. С утра он еще свеж, но к полудню становится невыносимо-застойным, и мир замирает в дремотном безвременье.       Где-то за кирпичом стен приглушенно и полудохло стучит молоток, жужжит под потолком ворвавшаяся в квартиру через распахнутую настежь форточку муха, наотрез отказываясь покидать удушливую коробку, из той же форточки тянет от соседей едой: там не то пекут блины, не то жарят картошку с луком.              Ближе к вечеру городок уснёт, точно пьяный, взорвавшиеся закаты переворачивают, и в них топится всё: пустырь через дорогу, вышки электропередач с нитями провисших проводов, крыши этажек, размеренно колышущиеся верхушки деревьев.              Только к ночи голова свежеет и начинает хотеться выйти в медленно холодеющий воздух улиц.       Лиза стоит под вторым подъездом крайнего дома, запрокинув голову и уставившись на затенённое окно; блуждающий взгляд изредка схватывает неба, медленно убавляющего после закатного пожара и остывающего до синевы.       Ее вроде просили покричать, позвать, но звать она не может — рот склеивается, язык отказывается ворочаться, и она терпеливо ждëт.              Наконец окно распахивается, полоска искусственного света падает на карниз, кто-то выглядывает и, невнятно выругавшись, захлопывает с размаха раму.              Еще спустя пару минут подъездная дверь с тяжелым железным скрипом открывается, и этот кто-то выходит на крыльцо. Долго смотрит на Лизу, матерясь сквозь зубы — скомкано и совсем не зло. Обречено спрашивает:       — Почему не позвала? Я бы так и думала, что ты не захотела никуда идти. Мало ли, дома осталась. Почему ты дурочка такая?              Лизка и сама не знает, почему она такая, и лишь пристыженно молчит: подняться по лестнице и позвонить нельзя из-за сумасшедшей бабки, которая, как только кого-нибудь завидит, включая своих же родственников, начинает с ненавистью плеваться и размахивать палкой, и остается только дозываться снизу, но она побаивается и снизу. Однажды бабка высунулась в окно, сощурив слеповатые глаза, и она еле успела с позором сбежать.              Захарова бабку свою стоически игнорирует, за столько-то лет научилась, и когда та грозится ей тростью, просто уворачивается или и вовсе бесцеремонно отпихивает. Бабушке не нравится абсолютно всё: не нравится по-пацански одетую Крис, не нравится шатающиеся с ней Лиза, не нравится запах свободы, не нравится время, расколовшееся и рассыпавшееся по асфальту осколками битых бутылок.       В сгущающихся летних сумерках Крис и вовсе похожа на пацана с какой-нибудь обложки журнала: странные, то ли резкие, то ли нет черты лица, дерзкая и островатая ухмылка; даже бейсболку она носит в точности так же, задом наперед, козырьком не на лоб, а ото лба, отращенные длинные волосы небрежно торчат, обрамляя лицо, губы подвижные и гибкие, в уголке заткнута сигарета.              Сигарету бабка, как ни странно, внучке прощает: дед курил, отец курил, брат курил; мужское это дело, считает бабка — курить, и Кристина нахально таскается с сигаретой в зубах даже по квартире из комнаты в комнату.              — Идём? — спрашивает она, поудобнее устроив под мышкой обшарпанный скейтборд, и они плечом к плечу спускаются от подъездов к пустырю.              За пустырем лежит бетонка, позабытая и заброшенная дорога всего в одну полосу шириной: раньше там проходил путь к закрытому военному городку, но городок вымер и закрылся, теперь военные фуры перестали по ней ездить, и между трещинами камня пробивается подорожник.             По этой дороге они и шатаются ночами, иногда даже добираясь до обнесенного колючей проволокой городка, но ворота закрыты, военный объект до сих пор кто-то охраняет.       Лиза нервно дергает подругу за рукав, та с горящими азартом глазами скалит зубы — точно мечтает облазить всё закрытое и заброшенное, — но лишь усмехается, вздыхает, покорно разворачивается и плетется с ней обратно, выдыхая табачный дым в усыпанное облаками небо. ***       В сердце у Лизы недавно поселились какие-то не те черти— пришли туда в начале лета и наотрез отказались убираться, совсем как назойливая муха, которая так и издохла на подоконнике от жары.       Крис не выходит у нее из головы ни на минуту. Захарова на самом деле не любит своё полное имя, терпеть не может, которое с легкой подачи бабки наградили его покладистые и безответные родители, и предпочитает укороченный вариант, хотя с кислой миной на лице и признает, что и так нормально.        Лизе все равно. Она твердо убеждена, что Крис — это самое лучшее, самое красивое имя на свете.              Андрющенко сошла с ума, но она слишком простодушна, чтобы всерьез над этим задуматься и погрязнуть в депрессивных самоистязаний, как порой поступают иные ее сверстники.       Вместо этого она поддается порыву, и если его так безумно, так безудержно тянет к Крис, то она не противится этому.              Просто тянется.              Просто приходит к ней день за днем, дружит, гуляет: то ночами — по бетонке, то вечерами — по разморенному от жары городу.       По бетонке нравится больше.       Иногда какой-нибудь особенно уютной ночью, Крис катает ее на скейте: ставит прямо перед собой, крепко оплетает руками, вместе балансируя на расшатанной деревяшке с отваливающимися колесами, отталкивается правой ногой от дороги, подхватывает равновесие, кладет голову подбородком Лизе на плечо и молча едет вместе с ней по ямочкам давно не чиненой дороги, пока скейт не остановится, ткнувшись в насыпь на обочине.              Вдоволь накатавшись, они усаживаются на насыпь, придавив заросли, и Крис, устроившись совсем близко, прижимаясь загорелым, горячим плечом к худощавому, только совсем не загорелому и постоянно мерзнущему плечу Лизы, достает из кармана потертых джинсов пачку Winston'а, щелкает зажигалкой и закуривает.              Относит сигарету от губ на короткую секунду, с неясным интересом ее разглядывает, будто впервые видит, а потом оборачивается к Лизе, одаряя ее убийственно-озорным взором, и неожиданно спрашивает:              — А ты пробовала когда-нибудь курить?              Лизе отрицательно мотает головой.       — А хочешь попробовать?              Неуверенно, с легкой улыбкой, пожимает плечами: они — потерянные дети улиц, их не учили, хорошо это или плохо, на месте запретов у них обитает пустота, такая головокружительная, такая живая, что, кажется, шагни навстречу любой пропасти — и взлетишь.              — Ну, давай попробуешь, — решительно говорит Крис, — а то как же иначе узнаешь.              И втыкает ей в рот сигарету.              Мокрый кончик сигаретного щекочет губы, у Лизы плывет перед глазами, она хватает сигарету пальцами — неловко, неумело, чуть не переломив ее пополам, — а Крис смеется над ней, но беззлобно, по-дружески.              — Вдыхай давай, — не говорит — приказывает.              Лиза испуганно вдыхает, предсказуемо давится кашлем, блондинка рядом с ней паскудно и нагло ржет, но, видя зарождающуюся обиду на таком светлом Лизкином лице и пару наивных глаз, быстро пресекает собственное веселье, отнимает у него из пальцев сигарету и затягивается сама.              — Мне не нравится курить, — признается Лиза. Чуть помолчав, со стыдливой честностью прибавляет: — Но со стороны клёво.       — Со стороны? — подхватывает Крис, — смотреть, что ли, нравится? Да ты заядлый пассивный курильщик, ты знаешь?              Лиза знает о себе всё это и даже гораздо больше. Про пассивность знает тоже, и, кажется, одним лишь курением она у нее не ограничивается. ***       Как-то вечером Лиза натыкается по случайности у подъезда на Кристинину бабку, и та долго, с чувством ездит ей по ушам, грузит своими старушечьими, проблемами и болячками, но удивительное дело! Ее даже не проклинает.              Через десять мучительных минут бабкиной болтовни из окна высовывается и сама Крис, видит, что нужно спасать подругу, спешно обувается, да сбегает по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступеней.              Когда она появляется скорым спасителем в дверях, бабка уже добирается до перемывания соседей; в этот критический момент Крис обхватывает Лизу рукой за плечи и уводит от прочь, коротко оглядываясь назад.              — Чего она тебе гнала? — спрашивает у Крис, — сильно достала?            Лиза мотает в ответ головой, мол, «Не успела», и Крис успокаивается. В этот раз у черноволосой при себе гитара с поцарапанной декой, поржавелыми стальными струнами и ремнем, переделанным из автомобиля. Перекидывает гитару через плечо, чтобы не мешалась, и снова, но уже с некоторой растерянностью, пробует Крис обнять. Порыв миновал, развеялся, повода для объятий нет, но ему как будто бы хочется — и другой тоже хочется: и чтобы обнимала, и чтобы это действительно оказалось так, а не пригрезилось.              Некоторое время они молча идут по тротуару, пока не добираются до переходной теплотрассы: поднятая буквой «П» труба позволяет свернуть с худо-бедно асфальтированной дороги на протоптанную лесную тропинку, девушки , не сговариваясь, перекраивают изначально бесцельный маршрут.       У самого края леса, впритык к соснам, стоит киоск, где продают газировку в больших пластиковых бутылках, мороженое в вафельных стаканчиках — стаканчики все как один помятые, ни одного ровного не найдешь, сколько ни копайся в морозильном ящике, — сигареты, чипсы и пиво.       Кристина покупает пачку сигарет, Лиза берет бутылку клубничной газировки; за киоском трава становится гуще, по обеим сторонам от тропинки растут лопухи, сухие колючки царапают ноги, цепляются за разношенные кеды.              Сперва они просто бредут по тропе через лес, перешагивая корни и разбросанные местными алкоголиками пустые бутылки, потом Крис находит обломок какой-то ветки, длиной и формой немного подходящий на меч. Подбирает, подбрасывает в ладони, которая за лето успевает покрыться множеством ссадин и ранок, делает ловкий жест — и новоявленное оружие описывает красивую дугу, рисуя знак бесконечности.       Лиза с восторгом таращится, Крис сбивает верхушки цветущей серебристой пылью полыни; Крис — черт-ее-поймешь-кто: пацанка и просто раздолбайка с длинными волосами. Лизе нравятся ее волосы, и она думает, что обязательно отрастит и свои за лето.         Хотя, скорее всего, Крис плевать на ее волосы.              Девушке как будто бы вообще на всё плевать — Лиза не знает, о чем та думает, и шип сомнений с каждым проведённым рука об руку днем только глубже вгрызается в сердце.              Лиза понимает, что не может раскрыть своего секрета, что та только посмеется и перестанет после этого с ней дружить. Страх ложится липкой паутиной, окончательно сковывая комок глупого мяса, мечущийся в груди пугливой птицей.              Побродив по путаным дорожкам, они выходят из леса обратно к дому Захаровой, окруженном густыми и кустами давно сирени и заставленному вдоль фасада неровной престарелых автомобилей.              Пока еще не слишком стемнело, и их не погнали вон, Лиза садится на лавочку у подъезда, закинув ногу на ногу, и самозабвенно, талантливо поет - про дельфинов.            Про тонешь — не потонешь, сломаешься, выпьешь яда.              Про то, что всё не так уж важно…              Песню знают наизусть все без исключения, и очень скоро какие-то два мальчика, в спортивках и крутых майках, таращатся на Крис, но та будто бы их и не замечает — а может, и правда не замечает.       Лиза играет, но не перестаёт гадать. Сколько места в сердце у Крис отведено для нее? Сколько отведено на их дружбу, а сколько — на всё остальное?              Когда песня заканчивается, одна из случайных слушателей, что смотрела далеко не на Лизу, говорит:          — Клёво играешь.              Лиза поднимает голову от гитары, некоторое время молча смотрит, а затем тихо выдает:              — Спасибо, что ли.              И замолкает. Крис отводя взгляд, подхватывая с лавочки сигаретную пачку и медленно, невыносимо медленно выталкивая оттуда сигарету.       Лиза, тоже соскребая крупицы собственной смелости, неожиданно решается спросить:              — Почему?.. — и замолкает, так толком своей тревоги, засевшей под сердцем, и, не высказав: Крис могла бы играючи завести знакомство, давно могла бы найти себе кого, но…              Она не хочет и не ищет, как будто бы даже избегает мальчишеского общества.              — Нафига? — так же коротко отзывается Крис, равнодушно пожав плечами, — они нам всё испортят. Тебе так хочется всё испортить?              — Мне?.. — пугается Крис того, как тон подруги становится более жёстким, и пробиваются в голосе нотки стали, и торопливо оправдывается: — Нет! Мне — нет.              — Тогда чего спрашиваешь? — недоумевает Крис, — чего ты, блин, спрашиваешь? — рука тянется — а Лиза, к изумлению своему, замечает краем глаза, что она мелко трясется. Хватает ее за волосы на затылке и резко притягивает.              Губы неловко тычутся в Лизины губы, отмечая касанием первого неумелого поцелуя; в Крис злость, недовольство, обида, что-то еще, чего Лиза никак расшифровать не может — «да чего ж ты дурочка такая? вдвоем же с тобой всё лето шатаемся», — и тут только до нее с запозданием, но окончательно доходит.              Она от горячего и дышащего прикосновения голова кружится, ладони потеют, постепенно становится страшно — не видел ли кто из окон их неправильного, непозволительного, запретного поцелуя?       Но мысли эти растворяются вместе с теплом летнего вечера, и Лиза, чувствуя себя глупо, придушенным шепотом спрашивает:       — А мальчики?..              — А мальчики скучные, — отвечает Крис, с заметным трудом успокаиваясь и безразлично пожимая плечами, — ску-чны-е. Я аж засыпаю от их болтовни. На кой они мне сдались? Ща, погоди. За скейтом сбегаю. ***       Лето подходит к концу, когда их губы впервые сплетаются в поцелуе, настоящем, глубоком и искреннем — тайком, под светом фонаря на заброшенной бетонке за пустырем, где уж точно никто не увидит. Длится это так долго, что в легких совсем не остается воздуха, а перед глазами в темноте закрытых век начинают вспыхивают наркоманские пятна. Их обоих колотит от возбуждения, руки Крис жадно шарят по Лизиной спине, но ниже спуститься пока побаиваются.       Поцелуй для них — взрыв, кораблекрушение, фейерверк, предел возможно. И пускай давно вошедшему в подростковую ломку телу этого непростительно мало, пускай тело просит большего, руки не выдерживают, осторожно разжимаются и выпускают из объятий.              Губы разлепляются чуть позднее, до последнего ищут чужой сладкой близости, чужого жаркого дыхания, чужой щекочущей ласки.              Лето клонится к закату, у них впереди последний класс в школе, но они обе еще даже не задумывались, кем станут, когда вырастут. Крис садится на обочину, откидывается на спину, раскинув руки прямо на колющейся траве, и долго-долго смотрит в августовское небо.              — Я укачу в Москву и на Арбате буду играть на гитаре, — решительно заявляет Лиза. Прищурившись, переводит взгляд на испуганную, резко замеревшую и погрустневшую Крис. В голос закрадывается легкая неуверенность — осторожно спрашивает ее: — А хочешь вместе рванём?..              Тишина рушится прямо с прожаренным днем, и на короткий миг замирает вместе с ними. Слышно, как стрекочут в траве одуревшие от зноя кузнечики, как тарахтит где-то в гаражах с другой стороны барахлящий мотор у разваливающихся «жигули» и тут же гаснет, не заводясь с первого раза, как играет магнитола, гремя из распахнутой автомобильной.              Крис кивает ей в ответ — начинает кивок она робко, но заканчивает уже твердо, — а после так же решительно отвечает:              — Хочу.              Они с ней — то самое поколение любви, дети свободных ветров, дети серых дворов, дети панельных многоэтажек и дети пропащих родителей.              Дети, которым не успели вбить в голову бессмысленные законы и правила.              Дети, рожденные для любви.              Так думает Лиза, так она верит…              И знает наверняка, что точно так же верит и Крис.