за окнами

      ей, наверное, тринадцать. мне на год меньше, и я делю с ней один этаж, отправляю бумажных журавликов в соседскую раму, подписывая как-то глупо, грубо, по-детски, а она вылавливает их сачком для древесных бабочек и читает полуулыбкой. плутания этих влюблённых взглядов очаровательны и совершенно невинны: за окнами и бетонными листами ещё ни одного воспоминания. ни одного касания губ до отрыжевших по поздней весне волос.       она рисует на ответном журавлике маленького принца. тот и без того нелеп с первой авторской линии, а её руками вовсе уродлив и неказист, и меня это злорадственно забавляет.       «рисуешь ты по-дурацки», — улыбаюсь я, бегая глазами от рисунка до её лица и обратно.       она отчаянно вытягивается, кажется, встаёт на носочки, чтобы дурацкий барашек, похожий на вычиханную кляксу, точно добрался до меня. смеюсь и потешаюсь, но мысли мои теперь далеко не с ним, барашком этим, а за двумя железными облицовками балконов. «выше меня, надо же», — думаю. хоть, если не досадовать попусту, мама не раз упоминала о каком-то особенном мальчишеском развитии и что годика через три я обязательно перерасту каждую девочку в своей школе.       смотрю-смотрю, как заколдованный, и будто знаю её сотни звёздных лет и вижу каждый завтрак за взрослой газетой на ступенях пролёта. представляю, что она нарисовала для меня уже с четыре десятка таких барашков и этот, наверное, какой-нибудь сорок третий, так что я могу предсказать с нострадамусовской точностью движения её рук. впрочем, где-то я слышал, что нострадамус предсказателем был неважным, и потому превращение барашка в слона на следующем журавлике становится для меня неожиданностью.       «а слоны-то тебе нравятся?» — в надежде спрашивает она и заправляет морковные кудри за торчащие уши.       на ум пришло слово «кокетство», вычитанное некогда в мамином любовном романе. и до этого момента я едва ли представлял себе, что оно означает. чувствую, как горят щёки и в панике смыкаются связки.       «д-да он!.. да он ещё смешнее твоих барашков!» — на выдохе.       её светлое конопатое лицо преображается. уголки губ опускаются и отчего-то начинают казаться острыми. потускневшие глаза смотрят прямо, в лоб, и слегка нахально, но с грустью отвергнутой и заброшенной тряпичной куклы, которую я когда-то в более раннем отрочестве бил, обнимал, стирал в машинке и вешал на сушильные верёвки за мучные конечности.       ругаю себя за трусость, видя, как с тихим всхлипом соседское окно закрывается на вторую зазубрину. несколько секунд неловкой тишины забываются в расцветшей на детских губах улыбке.       «а до конца-то не закрыла».       в прощелину окна летит журавлик с грифельными слониками на крыльях.