весна пришла, моя Лилит

Лиам, сидящий на скамейке, кажется частью сада — хрупкая, нежная красота цветка. На прохладном весеннем ветру трепещут широкие рукава его рубашки, мелко подрагивают руки и плечи, и внутри Лилит тоже всё вздрагивает и осыпается стеклянной крошкой. Она знает его, как саму себя, пожалуй, никогда не узнает — знает все привычки, это положение головы, и даже с далёкого расстояния может сказать, что у него сейчас подрагивают губы. Ей нужно всего лишь переступить порог, оставляя позади крик Жозефины и звон сваленной в кучу посуды, и пробежать мощёную булыжником тропинку, но когда она останавливается перед скамьёй, Лиам уже держит руки за спиной. Когда он улыбается, нижняя губа ещё немного дрожит. На него нельзя сердиться — но Лилит сердится, сильнее, чем когда-либо на Жозефину, до острого комка в горле и сжатых кулаков. — Покажи руки. Лиам смотрит на неё из-под длинных белёсых ресниц, и его безумный блестящий взгляд на мгновение подёргивается нежностью. Это его орудие, обоюдоострый нож, и Лилит приходится отвести взгляд, чтобы голос остался строгим и звенящим. — Покажи руки, Лиам. Она не кричит, но он всё равно весь сжимается, точно собака, получившая удар под рёбра, и опускает голову. Мягкие светлые пряди падают, скрывая его лицо, и Лилит больше всего на свете хочется сейчас заправить волосы ему за ухо и огладить большим пальцем острую скулу. Мой глупый маленький Лиам. Всё равно мой, что бы ни случилось. Она складывает руки на груди и цепляется за собственное платье, чтобы не дать осечку — и не позволить себе обжечься. Драгоценности не зря держат в шкатулках. — Прости, Лилит, — Лиам всё-таки достаёт руки из-за спины и несмело протягивает блокнот. Вся верхняя страница — чёрное пятно с рваными ранами посередине. Такое бывает, только если заштриховывать в исступлённом отчаянии неудачный рисунок. Он вновь поднимает голову, и в глазах его та же чернота, гулкая, бездонная, отражается, и Лилит знает — она пожрёт его однажды. И это никто не услышит. Но минутное видение исчезает, когда по худой щеке Лиама стекает слеза. — Прости, Лилит, я… Эйфория сменяется кошмаром, и его руки, измазанные углём, безвольно повисают вдоль тела. Лилит ненавидит слабости. Ненавидит слёзы и привязанности, излишнюю скромность и лицемерие, всё, за что можно её ухватить и прижать к земле, но Лиама ловит в объятия, точно фарфоровую куклу. На красивом зелёном платьице остаются чёрные разводы, но она закрывает глаза и терпит. Наслаждается? От Лиама пахнет свежестью и чем-то цветочно-нежным. Ранней весной. Под стать прекрасному художнику и поэту. — Просто… Моя Лилит, — он шепчет сбивчиво, задыхаясь от слёз, совершенно без красоты, кашляет и всхлипывает, а его пальцы до боли впиваются ей в лопатки, — я ненавижу… Ненавижу!.. — Ну-ну, — бурчит она ему в шею, почти касаясь губами бледной кожи. — Давай ты успокоишься, а потом всё расскажешь. Я всё равно тебя не понимаю. Он слушается — идёт на поводу, как любит говорить Жозефина. Прижимается к ней ещё сильнее, всем телом, будто пытается слиться с ней сердцем, и Лилит от этих отчаянных прикосновений дрожит. Губами нечаянно мажет по шее и тут же отворачивается. Его кожа внешне кажется холодной, точно у мраморной статуи, но сейчас она чувствует только окутывающий жар его тела. Они ближе, чем должны быть. Ближе, чем могут быть два человека. И эта близость не принесёт им ничего, кроме нового отчаяния. Лилит это снится: с реками крови, слёз и ненависти. Но ради Лиама она готова терпеть. — Спасибо, моя милая Лилит, — наконец, говорит он осипшим голосом, и она отскакивает, точно ожог добрался до сердца. Хочется закрыть разворошённую грудь. — Я увидел чудо... и просто не смог удержаться. Я должен был попытаться, но, кажется, мне никогда не сравниться с самой природой. Лиам вытирает последнюю слезу и улыбается так ярко, будто нет ничего прекраснее какого-то мелкого воспоминания. Или тех десяти минут, что они стояли, сцепившись телами. Лилит отступает ещё на шаг. С Лиамом легко ослепнуть. Пойти на поводу у всего невозможного и противоречивого. — Что же это? — фыркает она, пряча блокнот в карман фартука. Лиам щурится, будто решая, можно ли ей вообще такой секрет доверить. Оглядывает её с головы до ног, и от этого оценивающего взгляда Лилит чувствует покалывающий кончики пальцев жар. — Ты должна увидеть это сама, — наконец, заявляет Лиам — и она, к собственному удивлению, облегчённо выдыхает. — Но пусть это будет сюрприз! Закрой глаза. Лилит недовольно цокает — и идёт на поводу у него. Это, кажется, их общая беда и общее счастье. На её веки ложатся горячие шершавые ладони с длинными пальцами, и Лилит невольно дёргается от неожиданности. Тёплый тихий смех раздаётся над самым ухом, так близко, что жар возвращается и подкатывает к горлу. — Не бойся. Я никогда не причиню тебе вреда. А сейчас сделай три шага влево. Блуждают они совсем недолго, но всё это время Лиам смеётся — и по телу расползается осторожная, сладкая радость. Как это глупо, чувствовать счастье вместе со счастьем другого. И как глупа иногда бывает Лилит. — Вот мы и добрались! — заявляет Лиам торжественно, отнимая руки от её глаз. Она стоит на самой границе клумбы — и там, в центре, среди прошлогодней травы и давно засохших веток, виднеются первые лепестки морозника, случайные капли фиолетовой краски. Лилит думается, что это мелочь. Но Лиам мягко касается её плеча и шепчет. — Весна пришла, моя Лилит. Это ли не чудо? Она заглядывает ему в глаза — в нежный полупрозрачный хрусталь — и невольно улыбается одними уголками губ. — Пожалуй, и вправду чудо.