Повешенный

Спорите до свиста о признании истинно избранного

      Белоснежные, гладкие, пахнущие заморскими цветами простыни, расшитый золотом балдахин кровати, ковёр из мягчайшей шерсти и множество других предметов, стоящих целое состояние в Царстве вечной мерзлоты, окружают Панталоне изо дня в день. Однако устать от них и перейти к аскетичному убранству для него — верный признак скорой кончины. Делец купается в роскоши и даже не может в полной мере насладиться этим из-за неугасаемой жажды большего. Он хочет всё в этом мире: деньги, драгоценные камни, активы, людей и признание, хоть в последнем он и не признается никогда.       С вьющихся иссиня-чёрных волос падали большие капли, они стекали по белоснежной шее на чёрные шёлковые складки халата, а иногда падали на пол на длинные мягкие ворсинки ковра, образуя тёмные пятна. Сквозь линзы очков Панталоне смотрел на яркие языки пламени, своим жаром обжигающие распаренную после ванны кожу. В низком гранёном стакане плещется янтарная жидкость, кусочки льда внутри красиво преломляют свет, создавая еле уловимых солнечных зайчиков. В комнате тихо, только треск камина нарушает идиллию Дельца. До определённого момента. До назойливого стука в дверь, сразу после которого кто-то абсолютно не стесняясь отворяет её и, шаркая массивными ботинками, всем телом бросается в кресло за спиной Регратора. В нос, смешавшись с элегантными и утончёнными ароматами эфирных масел, ударяет едкий запах металла и медицинского спирта. — Сколько же ты готов заплатить за нашу Собачку? — Дотторе оголяет зубы в хищной, ехидной улыбке, забирая второй стакан из набора и наливая себе алкоголь. — Чтобы я платил за женщину? — Панталоне усмехается, делая глоток, и садится на соседнее кресло. — Убого. — И всё же, Камила стоит больших денег. — Небольшая пауза, прерываемая тихим, но ядовитым смешком. — И разные её части будут оценены равновелико для разных людей.       Дотторе ёжится, делая новый глоток, и кидает на стол тонкую бумажную папку, в ней всего несколько листов, а на титульном нет криво выведенного чёрными чернилами имени — вместо него опознавательная чёрная атласная лента с подпаленными концами. — В лаборатории есть медицинские карты всех, кто имеет хоть какое-то отношение к Царице, у меня в кабинете — всех предвестников и ближайших приближённых. — Доктор снова делает глоток, перекатывая между щеками горькую жидкость. — И это всё, что у меня есть на неё. — Значит, несмотря на мертвецкую бледность, она довольно здорова? — Значит, что даже мне не дозволено знать о ней больше.       Регратор ставит бокал на стол и берёт папку. Шелковые ленты легко развязываются, скользя между пальцами. Внутри нет практически ничего — температура тела, описание внешности и несколько записей о результатах пальпации. — Она уже была здесь, когда я впервые переступил порог Заполярного дворца, — Дотторе наклоняется вперёд, складывая руки на коленях. — И сразу же мне сказали, что я не имею права её трогать. — Она для чего-то нужна Пьеро и Царице, но за столько лет покидала дворец едва ли несколько раз. — Панталоне откидывается на спинку кресла, гортанно посмеиваясь. — Ты ведь знаешь для чего? — Я знаю не сильно больше того, что ты можешь увидеть по её глазам. — Каэнри’ах, как обычно. Но ты ведь регулярно посещаешь её? — Панталоне пытается поймать его, раскусить что-то, но судить безумца по движениям и словам — бесполезно. — Девичьи беседы. — Дотторе резко встаёт, залпом допивает и с грохотом ставит бокал на стол. — Кстати, надо её навестить, узнать, почему ты, а не я.       Внутри Панталоне разгорается пламя азарта. Всё то же алчное желание Дельца обладать самым недоступным, самым драгоценным. Камила высокомерна, чересчур для столь жалкого и ограниченного создания. Красота должна быть ласковой и покладистой, а она не подпускает к себе ни на шаг никого и, что вымораживает больше всего, ведёт себя так, будто вся Снежная обязана ей. Подчинить себе того, кто всеми силами пытается выпятить свою независимость — вот искреннее, животное желание истинного собственника.

***

      Камила пьёт чай в зимнем саду, куда едва ли дозволено попасть даже самым приближённым к Предвестникам и Царице. Серебристые витиеватые узоры на белом фарфоровом сервизе переливаются от лучей солнца. Оно выглянуло из-за туч в полдень — буквально на пару часов, перед тем как снова скрыться за тяжёлыми серыми облаками. Варвара сидит поодаль, в тёмном углу на мягкой кушетке, плетёт кружево и поглядывает на свою Госпожу.       Тяжёлые шаги эхом ударяются о стеклянные стены и мраморный пол. У Камилы так мало гостей, что по шагам она прекрасно понимает, кто это. Она поправляет мех на воротнике, посильнее укутываясь в плащ, и подтягивает перчатки. Руки элегантно обхватывают чайник и наливают в чашку, а затем отодвигают чайную пару в сторону стула собеседника. — Ещё один подарок? — Камила инстинктивно выпрямляет спину, когда незваный гость садится напротив. — Или вы пришли обсудить своего коллегу? — Хотел поинтересоваться, сколько будет стоить пробирка твоей крови. — Дотторе вдыхает струящийся аромат трав и делает глоток чая. — Я всё это время думал, что деньги тебя не интересуют, но банкиру ты не отказала. — Вы не сможете себе позволить. — краем глаза Камила видит засуетившуюся Варю и поднимает руку, останавливая ту. — Мне скучно, господин Дотторе, а ваши попытки веселят меня. — А его попытки тебе не интересны? — Я не представляю никакой ценности для Панталоне, кроме разве что развлекательной. Так почему бы не соединить наши интересы. — она закрывает глаза, но продолжает. — Я почти пятьсот лет безвылазно сижу в Заполярном дворце, чем же ещё тут можно заняться? — Не заиграйся. — Доктор резко оказывается около Камилы и расставляет руки по её подлокотникам, наклоняясь ближе к лицу. В нос ударяет терпкий, древесный аромат парфюма, смешавшийся с лёгким цветочным запахом чая. — Ты пытаешься поставить пьесу с тем, кто жаждет всё в этом мире. — нежная женская кожа чувствует неестественный холод, исходящий от маски, отчего по коже бегут мурашки. — Особенно такие эксклюзивные ценности. — Ему не позволят ровно так же, как и тебе. — Камила хмурит брови, подавляя в себе желание рукой отодвинуть от себя чужое лицо. — Он не спросит. — Дотторе отходит сам, возвращаясь на своё место напротив. — И окажет всем нам большую услугу, ведь ты сама отдалась ему. — Ты переходишь черту. — Вопреки твоим личным суждениям, тебе позволено слишком много, Камила. И ты это чертовски не ценишь. — Дотторе экспрессивно разводит руками, опрокидывая чашку. Тёмные пятна расползаются по скатерти, а хрупкий фарфор с грохотом вдребезги бьётся о мраморный пол. Никто и бровью не повёл. — Я не могу даже выйти отсюда. — Ты знаешь условия. Отбрось наконец своё ребячество и пойми, что мы сражаемся на одной стороне. — Убирайся отсюда, Дотторе.       Доктор криво улыбается, но встаёт, со скрипом отставляя стул. Молча, такими же тяжёлыми шагами он уходит, даже не обращая внимание на служанку в низком поклоне в углу комнаты. Когда двери закрываются, Варя спешит к столу. Голыми руками она собирает осколки в фартук и пытается вытереть лужу. Камила в это время сидит, словно каменное изваяние. Лицо гладкое, белое, будто снег за окнами, и совершенно безэмоциональное. Когда двери снова открываются, она не обращает внимание, поднимает глаза, только когда обзор перекрывает массивная фигура в иссиня-черном костюме. — Дотторе ушёл отсюда в чертовски хорошем настроении. — Я не готова сейчас принимать гостей. — Говоришь так, будто это твой сад.       Камила смотрит на Панталоне и, о чудо, её брови вновь хмурятся, выдавая явное раздражение. Она встаёт, но даже так оказывается на полторы головы ниже Панталоне, отчего смотрит на него снизу вверх. Регратор с удовольствием замечает, как сияют гневом её глаза с крестообразными зрачками. Безмолвно он протягивает ей ладонь, ожидая проводить даму под руку, но Камила лишь обходит его, следуя к дверям. У самого выхода она оборачивается, ожидая. На лице Панталоне кривая, едкая ухмылка, но он всё же идёт вперёд. — Варя, оставь это другим служанкам. — последнее, что звучит в зимнем саду.       Идя по коридорам Заполярного дворца, Регратор всё же ухватывает Камилу под локоть, с неудовольствием отмечая, что вся кожа плотно покрыта тканью. Казалось, на ней чересчур много слоёв одежды. Отчего-то в голове играет неистовое желание ощутить прикосновение к этому белоснежному, холодному телу, почувствовать, что она куда более живая, чем хочет казаться. — Ты, видимо, мерзлячка? — Да. — Камила пытается вырвать руку, но хватка слишком крепка. Холод её поведения заставляет ёжится сильнее, чем мороз в Снежной.       Дальше они снова идут молча. Эхо настолько громкое, что за несколько коридоров слуги понимают, что идут господа. В какой-то момент девушке кажется, что у них нет конечного пункта назначения — будто банкир водит её просто так, чтобы как можно больше людей увидели их вместе, и это начинает раздражать. Ровно до тех пор, пока он наконец не доводит её до самого дальнего перехода в крыло предвестников — часть Заполярного дворца с личными комнатами самых приближённых к Царице людей.