Забери меня в Новый год

ABBA — angeleyes 27 декабря

Sometimes when I'm lonely I sit and think about him And it hurts to remember all the good times When I thought I could never live without him And I wonder does it have to be the same? Every time when I see him, will it bring back all the pain? Ah-ha-ha, how can I forget that name?

      У Сириуса была ангельская сторона. Её трудно было заметить (на пятый хэллоуин в Хогвартсе он оделся как чертёнок, нашел даже хвост и рожки), но Ремус знал её наизусть. Сириус гладил маленьких собак с такой осторожностью, с какой никто и никогда не гладил. Он брал кошек в руки так легко, будто пушистая гибкость и искусство мурчания были подарены ему кем-то свыше вместе с самим кошачьим существом. Когда он чувствовал себя действительно хорошо — он молчал. В теплой, безопасной полудреме на чьём-нибудь плече у него даже не трепетали ресницы.       Он умел подбирать кольца друзьям на глаз, выбирать оттенки теней и румян, и мог накрасить даже Ремуса так, чтобы сделать его главным объектом внимания на вечеринке. Сириус лучше всех варил глинтвейн на рождественских каникулах у Поттеров, полюбил вручную менять постельное бельё и контролировать, с каким кондиционером оно стирается. Сириус выбирал самые красивые елочные игрушки в подарок Юфимии и самые яркие фейерверки для Флимонта, чтобы ночью запустить их на заднем дворе.       Ремус знал ангельскую сторону Сириуса. Или думал, что знал, потому что как только его обвинили в предательстве Джеймса и Лили, и смерти двенадцати магглов в Лондоне, вся ангельская сторона стерлась из его памяти. Он забыл вкус лучшего в мире черного чая с земляничным медом и апельсином.       Когда после тюрьмы Сириус позвал его с собой на другой край света, праздновать Новый год, Ремус согласился, потому что чувствовал себя очень виноватым и самую малость заново влюбленным после прошедшего Рождества. Вид разомлевшего от огневиски Сириуса, помогающего Джинни повесить шарик на высокую ветку елки, разбудил что-то внутри него.       И только когда они смогли аппарировать через несколько специальных магических отделений по всему миру, у него появился простой вопрос:       — Почему ты поехал со мной?       — Потому что с кем мне ещё ехать?       Возможно, стоило спросить это раньше.       Вот так просто. «С кем-нибудь миленьким и не влюблённым в тебя с тринадцати лет. С кем-нибудь, кто одним своим присутствием не будет напоминать о войне. С кем-нибудь, кто не подозревал тебя в предательстве. Да одному, черт возьми, поехать!» Ремус не хмурится, но остается недовольным.       — Дамблдор сказал отдыхать. Я решил, что тебе тоже не помешает.       Умный какой. Решил он.       После окончания лечения в Мунго целители весьма настойчиво посоветовали Сириусу поехать «укреплять иммунитет» куда-нибудь поближе к морю. Сириус согласился и сразу же забил, с головой бросившись в дела Ордена, как в старые добрые.       А потом ему не позволили забрать Гарри на лето. Главным аргументом в суде стала «эмоциональная нестабильность» Сириуса и «возможная опасность», оставшаяся даже после поимки Питера. Хуже всего было то, что слышать об этом пришлось не только ему, но и Гарри, и после заседания всем дружно пришлось его успокаивать. Компромисс был найден в том, что Сириус навещал его по воскресеньям до начала учебного года.       Они отпраздновали Рождество в Норе, Гарри вернулся в Хогвартс, Сириус словил кризис и чуть не решил уйти в запой. И вот, Дамблдор отправил его отдыхать, пообещав выставить этот отпуск в лучшем свете на следующем суде. Нервный, дерганый Блэк, засверкал в ответ напряженной лыбой и пошел собирать вещички. В список багажа он внес ещё и помиравшего от усталости и хронических болей в спине вервольфа.       — Хорошо, — он поглубже затолкал своё возмущение, поставил чемодан в просторной гостиной рядом с сумками Сириуса и пошел смотреть свою комнату.       Как будто у них был просто-напросто медовый месяц.       Они упорно молчали и старались делать вид, что они не избегают друг друга на нескольких десятках квадратных метров. Ремус почти сразу стал делать то, что у него во все времена получалось лучше всего: читать. Сириус же по-тихому сходил с ума в своей комнате.       Он явился в гостиную в самый разгар жары в шортах и футболке, домашний, разрисованный татуировками и с белесыми детскими шрамами на икрах. Его шелковые волосы были собраны в слабую косу. Он молчал и почему-то крался. Сириус прошел на веранду и сел на самом краю, просунув ноги меж перил. Он выглядел хрупко и потеряно, и полноценно осознавать, что он повзрослел на целых тринадцать лет, у Ремуса не получалось.       Они делили Гриммо последние полгода, если это вообще можно было так назвать. Сириус жил на чердаке со скопом любимых животных (Живоглот, Клювокрыл и несколько сов составляли прекрасную компанию), пока Ремус боролся с домом: уворачивался от внезапно взбесившихся дверок шкафа, затыкал портрет очередного сумасшедшего пра-пра-пра-пра-дядюшки Сириуса по левой пятке колена маминого любовника, убеждал Кричера не выселять самого Сириуса из дома (хотя бы пока что) и убегал на миссии каждые несколько дней. Они виделись на кухне и в коридоре, на собраниях Ордена всегда слипались бедрами и локтями, иногда пили на диване в гостиной, складируя бутылки под роялем, но дальше алкогольной горечи взаимодействие у них не шло.       То был большой дом, где разбежаться по разным углам было легко. По сравнению с ним сейчас они жили в коробке. В очень уютной коробке.       После десятилетия молчания иметь возможность говорить с Сириусом парализовала. Видеть Сириуса не на обложке газеты или черно-белом постере, со спутанными волосами и безумием в глазах, а вот таким: спокойным и живым, — было убийственно больно. Со спины он всё ещё выглядел молодым: был худым, плечи двумя прямыми углами поддерживали белую футболку, волосы, как жидкий шёлк. Но стоило ему развернуться лицом, как глубокие тени под глазами и щетина давали знать, что перед Ремусом сидел уставший, измученный взрослый. Зато в теплом свете он выглядел намного лучше, чем в серых декорациях Лондона.       В этот хрупкий момент, когда Ремус только смог перебороть себя и скосить глаза на Блэка, Сириус вдруг без объяснений подорвался с места и пулей пролетел мимо, на ходу обращаясь в пса. Ремус подпрыгнул от испуга, под нос выпалив короткое: «Блять!» — и заметил только исчезнувший в двери хвост. Он услышал детский смех и лай, и когда вышел на балкон, застал большого черного пса играющего с толпой детей. Он обожает детей, — с тоской подумал Ремус. Собака опрокинула девочку с длинными косичками и озорно залаяла. Он обожает людей…       Ремус устало потер лицо ладонями и ушел в тень, всем весом обрушиваясь на диван. Брови болезненно сошлись на переносице, а под веками кругами забегал черный пес, который на бегу обратился в Сириуса, и тот поцеловал его в нос, — Ремус постарался отмахнуться от видения. Тупо получалось. Фантазировать о такой сладкой, подростковой любви, будучи тридцатилетним мужиком с хроническими болями в суставах и седыми прядями в волосах.       Рем попытался найти алкоголь в небольшом холодильнике и нескольких ящиках, но нашел только карточку с ценами на местные коктейли, которые нужно было заказывать заранее. Видимо, на этих каникулах Сириус решил ещё и закодироваться.       Ремус вернулся на диван и быстро погрузился в грустную дрёму, свернувшись калачиком. Аппарация не прошла бесследно, как он сначала решил, его голова гудела.       Солнце уже наполовину погрузилось в воду на горизонте, когда Ремус услышал рядом чужие шаги. Он тут же подскочил на месте и обернулся, держа наготове палочку. В кухонном уголке возился Сириус, завязав на талии клетчатую рубашку.        — Сириус?.. — тихо спросил Рем и потер глаза. Рука с палочкой безвольно опустилась.        — О, ты проснулся, — улыбнулся ему Сириус как ни в чем ни бывало. — Я достал нам еду. Понятия не имею, как я это сделал… Продавец не разговаривал ни по-испански, ни по-итальянски, ни по-немецки. И даже по-английски. Но золото — язык международного общения.       Ремус прыснул со смеху, узнавая в этих словах своего друга. Его голый торс, правда, был лишним.        — Как себя чувствуешь?        — Как будто по мне катком проехались, — признался Рем и широко зевнул, показывая клыки. — Очень хочу есть.        — Я сейчас домариную рыбу и пойду пожарю, — кивнул Сириус.        — Я пойду с тобой.       Сириус благодарно улыбнулся, глядя на него. И Рем впервые несмело улыбнулся в ответ.       — Тебе не холодно? — спросил он.       — Немного.       Блэк надел рубашку и застегнул её, закрывая расписанную рунами грудь. Ремус с облегчением выдохнул.       Вскоре они уже спускались по узкой тропинке, выложенной камнями. Ремус перевел взгляд на небо, на котором уже начали загораться звёзды. Дышалось здесь лучше, двигалось легче, сердце стало спокойнее. Разве что все чувства разом проснулись. Он задевал высокую траву кончиками пальцев, шел босыми ногами по камням и смотрел перед собой. Впереди шел, подпрыгивая от радости, Сириус. Ремус поймал себя на том, что к хорошему привыкаешь быстро.       Он заметил местных детей, строивших замок из песка, и невольно вспомнил Гарри — как только они вернутся из этого небольшого отпуска, Сириус окунется в очередную борьбу за него и не позволит Ремусу съехать. Вцепится в желание помочь ему и нежелание отпустить. Не хотелось быть самым сломанным, но при этом самым желанным человеком, которому Сириус мог бы довериться только потому, что они связаны травмами. Он не должен быть его собакой-поводырём (ха-ха) на свободе. Ремус не так хорош. Он просто единственное хорошее, что Сириус помнил из прошлой жизни.       Тюрьма многое сделала с Сириусом, что Ремусу не нравилось, хотя он даже не знал до конца, что с ним случилось. Он просто перестал выходить к людям, постоянно спал, не хотел слушать музыку и получать любые новости извне. Он спал на чердаке и периодически спускался на собрания Ордена, после которых поднимался обратно. Он сильно выпивал, когда Гарри не было рядом. Из-за этого Люпин сам на себя бесился, в последние полнолуния изгрыз себе все пальцы, но Сириуса к себе так и не подпустил. Потому что обиделся. «Ни тебе, ни мне».       Над костром висела решетка с двумя большими рыбами, с которых капало что-то янтарное. Их бока шипели, вкусно запахло жареным — Ремус втянул носом воздух, потянувшись вперед.        — Зверь, — ласково улыбнулся Сириус, взглядом целясь ему прямо в глаза. Ах вот какой ты, когда прятаться негде.        — Кто бы говорил, — однобоко усмехнулся Ремус.       На самом деле здесь вышедший на свободу Сириус стал мягким и податливым, как глина; притихшим, будто брошенное животное, которое готово было драться за гнилой кусок мяса из ближайшего мусорного бака. В нем остались огонек и легкая бравада, даже дышала гордость, только былого самомнения размером с материк не осталось. Ты можешь быть большой пугающей собакой, но когда ты от лишая весь в проплешинах, сколько зубы ни скаль — будешь выглядеть жалко.        — Так ты научился готовить на огне?        — Если не было сил обратиться в Бродягу, пользовался невербальным вместо зажигалки. Выпрашивал газеты у проверяющих. Разводил огонь. Ел чаек.       Его голос был тихим и шелестящим, будто сквозняк в пустом доме. Ремуса захлестнули вина и стыд. А хуже всего, что он не хотел бы этого знать. Тряпка.        — Прости.        — Давай без жалости. Лучше расскажи мне, как тебя занесло в коллеги Нюниуса?       Разговор выходил тихим и осторожным, до скрежета зубов сложным, будто им приходилось разжимать друг другу челюсти. Ремус шел по тонкому льду, разглядывая Сириуса. Он понятия не имел, что такое видел в нем Сириус, но тот улыбался, когда ловил его взгляд, и жмурился от удовольствия. Пальцы Ремуса теребили край хлопковой рубашки, ноги зарылись глубже в горячий от костра песок. Язычки пламени танцевали рядом, грели и успокаивали. Сириус вдруг загадочно ухмыльнулся, пристально рассматривая его лицо.        — Я этого не говорил раньше, но я по тебе скучал, Лунатик, — Ремус не думал, что кто-то назовет его Лунатиком ещё раз, и он точно не ожидал, что это сравняет его с землей.        — Я по тебе тоже, — улыбнулся он боязливо. И одними губами произнес: — Бродяга.       Внутренности перевернулись от волнения, когда они наконец посмотрели друг на друга, не отводя глаз. Серые, (серые!) глаза Сириуса, лунного оттенка, с бликами от костра, в обрамлении длинных ресниц; черные кудри, прямой нос, легкая щетина, мягкие губы и маленький шрамик от пирсинга под нижней. Рем готов был взвыть прямо здесь и прямо сейчас — прикасаться к этой красоте ему не позволено. Он полгода смотрел и в упор не мог увидеть это лицо, и до сих пор не понимал, что от этого и страдал.       Они ели перед костром, прижимаясь друг к другу плечами. Им нужна была передышка. Перед ними шумел океан; лунная дорожка шла до самых волн у берега и освещала пену, недалеко игрались дети, и местные жители запевали свои песни. Ремус понял, почему Сириус выбрал именно это место: здесь их никто не достанет, здесь нет ни одного знакомого им уголка. Они нуждались в нейтральной территории.       Сириус ел с остервенением, съедая кусочки фольги вместе с рыбой и проглатывая все так быстро, будто Ремус грозился отобрать. Если Рем выбирал кости и откладывал в сторону, то в тарелке Бродяги остались только небольшие обрывки фольги. Сириус съел и голову, и хвост, и позвоночник. Ремуса слегка затошнило, но он ничего не сказал и постарался не подать виду. Сириус и без этого расстроился, когда понял, что тюремная привычка взяла над ним верх.       Возвращаться домой пришлось в полной темноте и в горку. Мышцы в ногах Ремуса постепенно отказывали, он останавливался дважды, чтобы перевести дыхание — и он молчал, смотря в родную (теперь — снова) спину. А что ему нужно было сказать? Тем более Сириус выглядел так, будто одной ногой уже был в кровати.       То, что сейчас здесь росло, могло быть зависимостью? Или просто так получилось, что Ремус очень сильно полюбил, и его не отпустило? А если Бродяге сейчас не это нужно?..       Лунатик лежал в своей кровати, смотря в потолок, его глаза слипались и слезились. День был бесконечным.

28 декабря

       — Я хочу научиться стоять на сёрфе.       Ремус отпил немного своей газировки и посмотрел на Сириуса, в удивлении подняв брови. «Ёбнутый, какой сёрф, тебя просто когда ты стоишь ветром сдувает!»       Они сидели на пляже под большим белым зонтом. Ремус читал, а Сириус не знал, куда еще себя приткнуть. Где-то в мире сейчас грустно вздыхал один специализирующийся на СДВГ целитель.       Волны постепенно смывали с берега его песочный замок. Лунатик соврал, если бы сказал, что не пялился втайне на татуировки (не наколки ли?), текущие с плеч к запястьям, обрастающие по краям защитными рунами и причудливыми животными. Позвоночник Бродяги был забит большими изображениями фаз луны, а на обратной стороне правого запястья была волшебная татуировка с календарем и фазой в этот день. Сириус здесь перед ним был как на ладони, такой красивый и весь в лунах, как будто это ничего не значило.        — Что ты так смотришь?        — На сёрфе? — Ремус сделал вид, что не разглядывал его только пару секунд назад.        — Да.        — Хорошо.        — Что значит «хорошо»? Пойдём со мной?        — Ты сдурел? Не моё, — усмехнулся Ремус и перелистнул страницу. — Вода меня не держит.       Ремус с самого детства знал, что вода, как хищник, может чувствовать страх, а потому предпочитает маленьких и слабых. Таких, как он.        — Ну, лично я помню, что ты прекрасно нырял.        — И что с того?        — Тут есть рифы. Можем пойти поплавать там вместе.        — Рифы — не сёрф, — возразил Ремус. — У тебя память, как у золотой рыбки. Ты звал меня на сёрф.        Он знал, что занудствует, но ему было по большому счету все равно на собственное удовольствие. И если Сириус хотел встать на сёрф, то Лунатик был только рад посмотреть на него с берега.        — Смысл-то не в этом. Я хочу, чтобы ты тоже что-нибудь попробовал, — Сириус потряс его за плечо, от чужой ладони по всему телу пошли мурашки. — Что скажешь?       На самом деле ему было очень приятно, что Сириус думал о нем, но оставалась проблема:        — Ладно. Но нам нужны маски и ласты, и я не собираюсь их искать. И если мне не понравится, — а скорее всего мне не понравится, — то ты отпустишь меня сидеть на пляже с лимонадом и книжками.        — И солнцезащитным кремом, — улыбнулся Сириус солнечно. — По рукам!       Он убежал в направлении небольшого соломенного домика, где сидел спасатель. Ремус усмехнулся уголком губ, даже не рассчитывая, что в ближайший час увидит его. Но минут через пятнадцать Бродяга вернулся к нему наперевес с ластами и масками, сияющий от счастья.        — Прошу, джентельмен, ваши ласты — желтые! — и маска. Не желтая, но тоже неплохая.       Ремусу всегда нравился желтый. Удивительно, что Сириус до сих пор помнил об этом.        — Благодарю, мистер Блэк, — в той же манере ответил Ремус, заставляя Сириуса улыбнуться шире.        — Поворачивайся, подлиза, я не шутил про крем, — он потряс белым бутыльком. Ремус сглотнул и медленно повернулся к Сириусу спиной, подставляясь под знакомые ладони.       В первую секунду это чувствовалось пинком по самообладанию, а потом он просто смирился. У него даже думать не получалось — мысли быстро стали бесформенной жижей и стекли куда-то по горлу ниже, через грудь к животу, к нижней его части. Ремус прикрыл глаза и постарался сосредоточиться на дыхании. Они неловко молчали, и Ремус был готов поклясться, что мазать спину так долго было не обязательно.       Сраный ты фетишист, Бродяга. Любишь видеть, как секси вервольфы обмазываются солнцезащитным кремом?       — У тебя мышцы каменные, — пожаловался Сириус капризно. — Сходи на массаж, твоими плечами можно гвозди забивать!       — Отвянь, — усмехнулся Ремус и ойкнул, когда Бродяга нажал на особенно напряженный узел рядом с шеей.       Потом пришла очередь Сириуса. Касаться его спины, отводить его волосы в сторону, неловко смеяться и разряжать обстановку. Ремус читал новые татуировки — защитные заклинания на латыни. Татуировки Бродяга бил не у кого-то: с возрастом они начали вырисовываться на нем сами-собой, но первую Ремус никогда в жизни не забудет. Это был подарок на восемнадцатый день рождения Сириуса. Они целовались, дело шло к большему, и вдруг по его руке скользнуло что-то чернильно-черное. Следующий час они наблюдали за маленьким черным псом, бегающим по всему его телу, виляющим хвостом и улегшимся спать под левой ключицей. Со временем появились Сохатый и Лили с Гарри в виде трех милых оленей на левом предплечье, чуть ниже был «браслет» из елового леса; на каждом пальце появлялись свои руны в зависимости от того, какими невербальными Сириус распоряжался каждым из них.       (Любимые руны Ремуса были на указательном и большом пальцах левой руки: уруз и вуньо, — и он прекрасно помнил, что случалось, когда Бродяга потирал их друг об друга. К этому иногда присоединялась маленькая соулу на мизинце…)       Ремус хотел пошутить про наколки, но под одной из лун на спине он прочитал: «Я скучаю каждый день», — и не стал. Для Сириуса татуировки стали, как для Ремуса — шрамы.       Когда вся эта пытка кончилась, они наконец могли отправиться на поиски пирса. Песок проседал под шагами, а волны иногда доползали до ног, и можно было ни о чем не беспокоиться.       — Рем?       — Да?       — Как думаешь, мы еще выберемся в подобный отпуск?       — Непременно. Ещё и вместе с Гарри.       Отпуск и каникулы всегда были особенными для Ремуса. Сначала потому, что он разделял их с мародерами и смог обзавестись настоящей семьей, познакомиться с Поттерами; потом они отдыхали маленькими молодыми семьями — Блэк и Люпин, Поттер и Эванс. Сознание упорно стирало еще одну фамилию. Это все было особенным. Время замирало, он казался себе живее, чем когда-либо, а внутри распускались цветы. Он мог чувствовать пульсирующую жизнь внутри себя — и не думать. Дышать. Бегать по влажной траве по утрам. Смеяться звонко. Спать, зажавшись между родным человеком и мягким одеялом, пока лучик солнца не доберется до кровати. Ремус всегда думал о том, что все пережитое горе стоило того.       Позже, когда отпуском стали зваться всего две ночи, проведенные с Сириусом в одной постели без экстренного вызова на задание, отдых стал горьким. Мешки под глазами не исчезали, множились шрамы, а подушки не просыхали от слез. Но он был уверен, что однажды они все вместе снова поедут к морю — и оно будет стоить всего, через что они проходили.       Когда Ремус остался один — он не мог ни успокоиться, ни отдохнуть. Потому что его выживание больше не имело смысла. Он работал на износ в надежде, что в будущем это поможет кому-то другому.        — Эй, ты тут? — спросил Сириус и толкнул его плечом.       Это счастье на его лице, лучики, играющие в черных волосах и маленькие морщинки возле глаз… Ремус приметил несколько седых прядей — как он мог упустить это из виду? Сириусу, блять, тридцать!       Сопливо это всё, конечно. Вервольф глуповато поморгал, будто строил Сириусу глазки.        — Ремус, ты в порядке?        — Да, прости.        — Не извиняйся, друг. Просто говори, если вдруг что-то не так — я рядом.       Ремуса ошпарило кипятком по душе снова. Нет, это не Сириус. Сириусу было двадцать один, а этому… Ему тридцать. Полноценные тридцать лет. Оно теперь всегда будет так — словами через рот, до самого сердца, страшно, пугающе откровенно? Если да — Рем не знает, сколько протянет на этом отдыхе в здравом уме.        — Вон там, — указал Сириус, перебивая мысли. Да, «вон там» может быть сейчас что-то интересное, но Ремус даже не понял, что ему говорили.       Сириус вдруг ухватил его за руку (за руку, что?) и потащил к камням. Там виднелись красно-сине-желтые пятна, а рядом — небольшой пирс, давно обросший водорослями.       Сириус отпустил Ремуса только когда они подошли к пирсу и ступили на пропитанные солью доски.       Океан сегодня не шумел и не брызгался пеной — Ремус позволил себе расправить плечи в попытке успокоиться и замедлить время. Рыбки, заинтересованные появлением кого-то извне, собрались под пирсом, пока они надевали ласты и маски. Бродяга выглядел красиво и смешно, а Ремус лишь краснел, примеривая трубку ко рту.       Его всё ещё мучал тот факт, что он больше не подросток, и Сириус тоже. Они упустили тринадцать лет своих жизней, и тут поехали в свой тет-а-тет отпуск, и сейчас дурачились на пляже, будто ничего плохого никогда не случалось.        — Погнали? — Сириус снова подтолкнул его плечом и соскользнул с пирса, будто бумажный самолетик с подоконника. А потом ноги Ремуса коснулась его рука и нагло утащила за собой.       С плеском Ремус очутился под водой, и звуки превратились в белый шум. Он на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел голубой экран вокруг себя. Еще здесь были солнечные лучи, светлыми линиями уходящие к дну морскому (они называли это «божественным светом»), рыбки, Сириус, улыбающийся даже с трубкой во рту, его смеющиеся серые глаза и протянутая в немом вопросе рука. Ремус не мог отказаться. Они друзья — они держатся за руки, пока плывут к большому рифу и островкам вокруг него. Это было так нежно, что в животе проснулись давно позабытые бабочки.       Бродяге, должно быть, не хватало прикосновений, поэтому он теперь так настойчиво лез в объятия, брал за руку, толкался и фонтанировал эмоциями. У Ремуса не было сил шутить над этим.       Они подплыли ближе к рифу. Чем дальше от берега, тем ниже уходило дно, пока не стало лишь неразборчивыми бело-коричневыми пятнами. Кораллы выстроились стеной, показывая свое нутро и обитателей. Ремус смотрел на это торжество жизни — и не мог понять, как цветастые рыбки и Бродяга могли делать его таким чертовски счастливым. Ему просто не нужен был остальной мир.       Под свободной рукой проплыла стая полосатых рыбешек, Сириус округлил глаза, пытаясь протянуть к ним руку — и они тут же отпрянули. Это было волшебно — взаимодействовать с природой, касаться, разговаривать, двигаясь без всяких ограничений сквозь толщу воды. Через Ремуса будто пролегло подводное течение, он нашел в себе силы отпустить руку Сириуса, вдохнуть побольше воздуха и нырнуть под него. Как русалка, сложив ласты вместе, он быстро поплыл поближе к кораллам, чтобы разглядеть семью рыбок-клоунов с несколькими крохотными мальками в одной из актиний.       Природа удивительно хорошо показывала ему всю прелесть простых вещей. Они могли уместиться в ладонях.       Вдруг за бедро его что-то цапнуло. В панике Ремус обернулся, поднимая много маленьких пузырьков, но увидел только Сириуса, с хитрым прищуром ущипнувшего его. Рем закатил глаза — дурацкий, дурацкий Бродяга! Разве можно так пугать?       Они вынырнули, отплевываясь от соленой воды. Ремус щурился на солнце.        — Ты видел огромную рыбу чуть подальше? Она гигантская! — восторженно воскликнул Сириус.        — Хочешь поплыть туда?        — Очень хочу.       Рем так и не понял кто из них двоих начал это, но они плыли друг за другом, ныряли и выплевывали воду фонтанчиками через трубки, играя в догонялки. Ремус с ластами, конечно, выигрывал — мчался в глубину, делал невероятные перевороты и сальто, пока Сириус наблюдал, задерживая дыхание и уходя под воду «камушком». Ремусу нравилось плавать — в воде не болели суставы. В повседневной жизни Лунатик чувствовал себя неловко, занимая место в комнате, и пытался сжаться или пристроить себя в угол. Ему было больно двигаться. Поэтому ему так нравилась природа: здесь не было ни стен, ни пола, ни потолка, и можно было бежать, прыгать, выть, исследовать и не бояться занимать столько места, сколько хотелось.       Они плыли недолго и вскоре увидели это: гигантских размеров зелено-синюю рыбу, величественно проплывающую мимо. Они так и замерли на месте, наблюдая за её полетом. Бродяга проводил её взглядом и обернулся к Лунатику, хлопая его по руке, чтобы показать свое восторженное выражение лица. Рем поднял пальцы вверх и поплыл на поверхность, утягивая Сириуса с собой за руку — нужно было вдохнуть воздуха.        — Охренеть! — первое, что сказал Сириус, выпуская трубку изо рта. Его губы слегка побледнели, но он выглядел так, будто не мог остановить поток счастья внутри.        — Согласен. Ты весь синий.        — Ты тоже, — засмеялся Бродяга, брызгая в него водой. Рем ответил тем же, завязалась небольшая перепалка.       Они вернулись домой к обеду, завернулись в белые мягкие полотенца и, наевшись фруктов, которые были в тарелке на столе, пошли в душ. Смыв с себя соль, они почему-то не пошли каждый к себе, а стянулись, словно магнитики, в гостиную.        — Ты как хочешь — а у меня сиеста, — зевнул Сири демонстративно, как бы намекая, что Ремусу нужно встать и разложить диван.        — Ложись, — Лунатик бездумно похлопал на место на диване где-то между собой и спинкой. Если Сириус на полном серьезе рассчитывал, что он встанет, то это был вовсе не Сириус, а кто-то под оборотным зельем.        — Уверен?       «Придурок, ты держал меня за руку. Иди сюда и поспи!» — хотелось выплюнуть в ответ. Но Ремус терпеливо ответил:        — Да, Бродяга. Иди сюда.       Сириус как будто не умел делать что-либо спокойно — он со всей своей драматичностью повалился Ремусу в ноги и с кряхтением подтянулся выше, укладывая голову ему на живот. Это было мило и довольно по-дружески — на груди было бы гораздо интимнее.        — Что ты делаешь?        — Читаю книжку.        — Какую?        — Сагу. Господи, спи уже, раз у тебя сиеста.        — Злой волче, — обиженно пробубнил Сириус, закидивая ноги сверху на его и перекидывая руку через его бедра.        — Дурная псина.       Когда Сириус отключился и мерно засопел, Ремус тоже почувствовал дремоту. Сага была отложена на столик рядом с диваном. На улице вовсю жарило солнце, а здесь было прохладно, мягко и тихо. На его животе головой лежал расслабленный Бродяга, не видящий кошмаров. Синяки под его глазами достаточно говорили о том, насколько хорошо он спал, оставаясь в своей спальне, и Рем был рад помочь ему набраться сил. Еще его волосы под рукой были такими мягкими и так вкусно пахли сладким шампунем…       Много лет назад они всей компанией ездили на море, ночевали в палатках, пели под гитару. Сириус и Джеймс каждый день стабильно пытались научить его плавать, и в конце-концов нашли ему ласты. И, можно сказать, научили. Сириус так много хвалил его, и так крепко спал, когда они чудом залезали вдвоем в гамак между двумя крепкими соснами. Хотелось вернуться в этот гамак прямо сейчас.       Ремус подложил подушку себе под голову и сполз ниже. Сириус во сне перелег головой ему на грудь, прямо над сердцем. Его дыхание касалось солнечного сплетения. Рем, погладив кончиками пальцев его щеку, убедился, что тот спит крепко, и, слегка приподнявшись, поцеловал его в лоб.       Возможно, это всё будет того стоить, нужно только немного подождать.

29 декабря

      Когда инструктор ведет Сириуса к воде, Ремус сглатывает вязкую слюну. Он идет в черном обтягивающем костюме, который подчеркивает каждый изгиб потихоньку набирающего силу тела и совсем не оставляет места воображению. Бродяге нести доску явно тяжело, но он делает вид, что это не так, и упорно несет её сам; когда он оказывается по колено погружен в воду, он оборачивается, смотрит на Ремуса и улыбается во все тридцать два зуба, а Рем машет ему рукой и показывает большие пальцы вверх. Он не решается взять в руки книгу, вместо этого зачесывает назад светлые кудри и водружает очки на макушку.       Это был прекрасный день: волны, что надо, солнце, легкий ветерок и ясное небо, в котором кричали чайки. Утро началось с того, что они вместе сопроводили только что вылупившихся черепашат к морю, прикрывая ладонями от птиц. Под конец этого небольшого приключения Сириус положил голову Ремусу на плечо и, глубоко вздохнув, промурчал что-то про то, как чудесно выглядят чужие детёныши. Рему показалось, что Гарри в голове Сириуса тоже входил в категорию детёнышей.       Сириус полноценно встал, пересекая волну и подвывая от счастья, но почти сразу его накрыло темно-синей водой с пеной. Ремус хмурился до тех пор, пока тот не всплыл. Рем наконец опустил взгляд на книжку в своих руках, это была «Сага об Эгиле».       — Мне ужасно понравилось! Тебе нужно попробовать! — через полчаса Сириус подбежал к нему, уже переодетый в шорты, но все еще с мокрыми волосами. Он отряхнулся, как пёс, и Рем попытался прикрыть свое лицо многострадальной книжкой.       — О, нет, спасибо.       — Пойдем плавать тогда! Ты здесь зажаришься, Луни.       Скулы Сириуса вдруг стали ярко-красного цвета, и Рем не был уверен, что из-за солнца.       На этот раз они сплавали в другую сторону и совсем недалеко, потому что это был почти полдень. Ремус, выйдя после душа и протерев запотевшее зеркало полотенцем, с грустью обнаружил, что белые нитки шрамов потихоньку начинали становиться ярче на загорелой коже. Настроение испортилось. Шрамы — большая часть не только его внешности, но и внутреннего, сакрального. Волчьего. Его счетчик проведенных в одиночестве полнолуний, злости на себя и ярости, которая не нашла иного выхода.       — Эй, что за мордочка? — спросил Сириус, когда Лунатик вышел в гостиную.       — Какая «мордочка»? — Ремус нахмурился.       — Твоя, эта, — он состроил бровки домиком и показал нижнюю губу, — грустная мордочка. Что случилось?       — Загорел, — Бродяга внимательно проследил за его пальцем, проводящим по длинному белому шраму от запястья до локтя. Потом посмотрел на ладони. И на шрам, пересекающий переносицу. — Шрамы белеют.       — Это кожа твоя смуглеет. Между прочим, очень красивый, ровный загар.       — Спасибо.       В этот раз, к небольшому разочарованию Ремуса, Сириус успел сам разложить диван, и теперь однозначно ждал его. Хлопал длинными ресницами, невинно приглашая лечь рядом. Ремус переступил с ноги на ногу, подошел и лег лицом вверх. К сожалению, коснуться Бродяги повода не находилось.       — Рему, — он вздрогнул от нежного прозвища. — Забудь о шрамах. Никого не волнует, откуда они. Много шрамов у людей бывает по разным причинам. Каждый второй человек не будет подозревать в тебе оборотня из-за них. А если и будет — то ты не должен им правду. Ты никому в этом мире не задолжал на себя какое-то право. Оставь себя себе, окей? Если что, отдай им идею, будто ты боролся с акулой и победил ценой своего очаровательного лика.       Ремус искренне рассмеялся, хотя Сириус говорил серьезные и толковые вещи. Бродяга едва вышел на свободу, а уже прочел его, будто открытую книгу. Эти его умные пёсьи глаза, обворожительная улыбка и простота. Последнее стало его главным козырем: ему достаточно было улыбнуться, потрогать Ремуса за плечо, а у того уже подгибались колени. Не от страсти, а от восторга. Не мог живой, переболевший горем и несправедливостью человек, говорить так чутко о чужих тяготах. Как эмпатия Сириуса вообще выжила после двенадцати лет заключения за преступление, которое он даже не совершал?       — И вообще… Я считаю, что твои шрамы выглядят сексуально.       Ремус закрыл глаза, молясь всем возможным сущностям, чтобы у него не встал. Сириус одним предложением вернул себе «я та ещё язва» звание.       — Спасибо, Бродяга.       — Всегда пожалуйста, Лунатик.       Казалось, они только ели, спали и плавали, и периодически тыкали острыми предметами друг другу в души. Но на самом деле у них появился еще один маленький ритуал: осторожный, заботливый флирт. У Сириуса получалось плохо — он любил ляпнуть что-нибудь эдакое в самый неожиданный момент, а потом безжалостно заснуть (привычка). У Ремуса получалось ещё хуже, потому что он умел только улыбаться, краснеть и заботиться. Но, учитывая его стиль общения с другими людьми, это было очень большим знаком, что происходящее выходило за рамки простой дружественной дружбы.       Ремус отключился, чувствуя локтем руку уснувшего Сириуса. Они проснулись вместе, когда солнце начало садиться, и сонно принялись куда-то собираться. Они сами не очень понимали, куда. Сириус утверждал, что здесь есть кафе, и нужно туда сходить; Ремусу было как-то по барабану, существует ли это кафе, главное, что они с Сириусом что-то сделают вместе. Не сидеть же дома, верно?       Они пошли по незнакомой тропе. Та пересекала горку, на которой они жили, и уходила по ту сторону. Сначала они шли сквозь рынок, где со всех сторон в ноздри бил запах пряностей и специй, а потом действительно вышли куда-то, что напоминало улицу. Здесь между деревянными шестами были натянуты гирлянды, на домах висели цветастые флажки, и по широкой дороге гуляли другие туристы. Ремус наконец смог полноценно разлепить веки и осмысленно осмотреться.       — Вот! — воскликнул Сириус и за руку потащил Лунатика в сторону деревянной веранды.       Здесь было светло и приятно. Ремус давно не пил такого вкусного какао, и с первым же глотком вернулся в рождественские каникулы у Джеймса.       — Мне здесь нравится, — прошептал Сириус, будто делился секретом. Ремус согласно закивал. — Я рад, что и тебе нравится.       Лунатик улыбнулся в свою чашку. Ему совершенно не хотелось разговаривать, но он чувствовал, как отчаянно Сириус тянул из него слова.       — Хорошо, что ты отдыхаешь. Мне этого достаточно, — он пожал плечами.       Глаза Сириуса заблестели, и его сухие губы растянулись в такой нежной улыбке, что Ремус чуть не поперхнулся. Бродяга разучился скрываться — вот, что случилось; это щелкнуло в голове так резко, что закружилась голова. Сириус больше не драматичен. Сириус искренен. Он разучился сдерживать свои эмоции всего за несколько недель, когда почувствовал на себе свободу испытывать счастье.       — Что такое? — взволновался Сириус.       — Просто… — у него встал ком в горле, и он не знал, как начать говорить о том, что он сейчас видел. — Ты светишься, знаешь?..       — Не знал, — усмехнулся Бродяга. Его рука медленно пересекла стол, подобравшись к руке Ремуса. Тот, не думая, перевернул её ладонью вверх, чувствуя, как чужие теплые пальцы касаются его собственных. — Я не странно себя веду?       — Нет, совсем нет, ты ведешь себя нормально. Просто по-другому, я помню тебя другим. То есть… — он совсем растерялся, пытаясь подобрать слова по-нормальному. — Я знаю тебя столько лет, Бродяга, и вижу, так сильно ты вырос; заметь, я сказал «вырос», а не «постарел», ты, черт возьми, прекрасен в своей зрелости. Как… как хорошее вино.       Сириус молчал, но его щеки заалели, и взгляд ушел куда-то вбок. Тишина между ними перебивалась детским плачем за дальним столиком, грохотом тарелок, звоном ложки о чью-то чашку. Ремус почувствовал жар на своем лице и кончиках ушей.       — Прости, если прозвучало…       — О, Луни, просто заткнись, — он растроганно улыбнулся и склонил голову вбок, серыми лунами глядя Ремусу в душу. Они так трепетно молчали, что у него покалывало кончики пальцев и немели ноги, а глаза сами собой держались открытыми, почти не моргая. Когда Сириус вытащил из него всё, что ему нужно было, он отпустил его руку и выскользнул из его сознания, позволяя сделать вдох.       Когда им принесли десерты (самая шоколадная в мире «Прага» и яркий «манго-маракуйя), официант на ломаном английском с восторгом объяснил им, что сегодня на берегу будут танцевать и прыгать через костры, а потом запустят фейерверки — приходите, типа, всё это для вас, такая красота и единение с местными духами. Сириус пострелял глазками, поулыбался, и, когда мальчик убежал обслуживать остальных, сказал:       — Ты как хочешь, а я буду наблюдать это со своей кровати.       — Твоя комната выходит на гору.       — Точно! Тогда с твоей кровати.       — Спасибо, что спросил, — закатил глаза Ремус. — Не то, что бы я смог тебе отказать.       Бродяга сощурился, хитро улыбаясь.       Официант принёс счет. Сириус легонько ударил Ремуса по руке и не позволил ему заплатить.       — Я тебя сюда позвал — я и плачу.       — Мы разве на свидании?       Лунатик прикусил собственный язык, а Сириус мгновенно поблек.       Они вернулись домой, стемнело. Их день состоял примерно из ничего, но они так умотались, что сразу после душа просто расположились у Ремуса на кровати.       — Ты действительно не против, чтобы я был здесь? Я не планирую тут ночевать, но, знаешь…       — Брось, — Ремус снял носки и неопрятным комком откинул в тот угол комнаты, что был за дверью. — Ты знаешь, что я никогда не против.       — Тогда, хорошо.       Окно в комнате Ремуса было прямо над кроватью, придвинутой к стене. Они распахнули его настежь, и теперь на подоконнике стоял заварочный чайник и две кружки, от которых шел пар. Ремус высунулся в ночную прохладу и повел носом — до него доносился запах зажигательной смеси. На пляже складывали несколько небольших костров и один большой, который сейчас и поливали этой жижей. Сириус поставил локти на подоконник и тоже принялся смотреть.       — Как думаешь, зачем они это устраивают? Только для туристов?       — Они не выглядят как те, кому платят за это, — Рем присмотрелся. — Возможно им дают возможность провести свой праздник, чтобы привлечь туристов. Туристам нравится экзотика и ощущение причастности к чему-то потустороннему; ты же не назовешь местные обряды глупыми только потому, потому что они не полностью доступны твоему пониманию? Может они работают лучше, например, молитв.       Сириус моргнул.       — Возможно, волшебники вообще остались один на один с магией и друг другом, и ничто свыше нас уже не слышит или не хочет слушать, раз мы такие самостоятельные. Как следствие, оно не поможет нам, если мы попросим, стоит надеяться только на себя и на магию. Которая не всемогуща.       — Черт, Лунатик, я скучал по твоим лекциям.       — Я скучал по тому, что ты ничего не понимаешь, но все равно восхищаешься.       Сириус слабо улыбнулся. В его позе читалась усталость.       — Не хочешь прилечь?       — Если я это сделаю — я сразу усну, — усмехнулся Бродяга.       — В этом и смысл.       — Нет, я десятилетие не видел фейерверков, мне нельзя это проспать.       Совсем скоро внизу собралась небольшая толпа, люди расселись на своих пледах и полотенцах вокруг костров в ожидании шоу. Костры были сложены и потихоньку начинали разгораться.       — Смотри…       Что-то засвистело, небо пересекла желтая искра и взорвалась золотыми брызгами. Сириус сильно вздрогнул, прижимаясь к Ремусу плечом. Лунатик решил, что больше не может стоять на этой мучительно тонкой грани. Его грудная клетка слилась со спиной Сириуса, и они замерли, смотря на яркие вспышки. Сириус сжал руку Ремуса. Они просто сидели там, обнимая друг друга. Было непривычно. Грохот салюта резонировал внутри, заставляя вздрагивать каждый раз.       Бродяга вдруг расслабился и откинул голову Ремусу на плечо. Тот, подрагивая, осторожно переместил руку по его груди вверх, по шее, и наконец достиг лица, нежно поглаживая по щеке. Сириус закрыл глаза. Это успокаивало, и у него совсем не осталось сил на волнение. Его держали родные руки, его баюкало знакомое тепло и укрывал от мира тот, кому он доверял больше всех на свете.       — Сириус?.. — Ремус перевел удивленный взгляд на обмякшее тело в своих объятиях. — Ты спишь?..       В ответ ему в руку уткнулись холодным носом, и он почувствовал размеренное дыхание. Это было потрясающе. Ремус мог рассмотреть лицо Сириуса получше: его длинные ресницы, темные круги под глазами, небольшой шрамик на носу, совсем свежий. Оказалось, что на левой брови тоже был шрам, но постарше. Кожа Сириуса была все такой же мягкой, а кудри остались такими же шелковистыми.       И он засыпал очень быстро, если кто-нибудь был рядом с ним.       — Какой же ты дурной, — прошептал Ремус и потянул вверх его футболку. — Как же я тебя…       Они лежали вместе. Рем держал спящего Сириуса за руку, смотрел на его безмятежное лицо, и внутри него ничего не было, в хорошем смысле. Он не волновался, не кричал, не хотел дать себе по затылку чем-то тяжелым за то, что убаюкал Бродягу и оставил его спать с собой в одной кровати. Если Сириусу это не понравится — он извинится. Но если это поможет ему спать крепче, то почему нет?

30 декабря

      Солнечный луч защекотал нос Сириуса. Он, улыбаясь, поерзал и хотел было перевернуться на спину, но почувствовал что-то твердое, вплотную повторяющее изгибы его тела; воспоминания о прошлой ночи ударили ему в голову, когда он услышал родное сопение. На груди, протиснувшись под руками, сложились две ладони, все в шрамах.       Бродяга оторопел, но не запаниковал. Он был слишком сонным для этого.       Сириуса поперек торса обнимал Ремус, вплотную прижавшись со спины. Их голые бедра были плотно приклеены друг к другу из-за пота. «Как мы вообще оказались в одних трусах?!» — Сириус сонно обвел взглядом кровать рядом с собой и заметил две кинутые одним комком футболки. Рем позаботился о них двоих. Наверное думал, что ничего страшного не произойдет, и они будут спать валетом, но теперь они оказались здесь, а прямо в задницу Сириусу упирался член. Твёрдый и тёплый, через ткань он казался издевательски большим. Сириус измученно закатил глаза и прикусил изнутри щёку.       Его рука бездумно потянулась вниз. Ремус даже не шелохнулся, продолжая дышать ровно. Сириус, проскользнув рукой под резинкой трусов, приспустил их и сжал себя, рвано выдыхая. Рем как будто на секунду проснулся, — слегка поерзал, — но остался тихим. На Бродягу нахлынул адреналин: он лежал перед Ремусом с припущенными трусами и пытался подрочить. Он потер пальцами, и к его облегчению на них постепенно начала появляться смазка.       Это было давно забытое удовольствие. Его бёдра стали непроизвольно двигаться, и он с ужасом почувствовал, как бёдра Ремуса двинулись в какой-то момент с его собственными. Раздался совсем тихий пошлый шлепок.       — Ох, да, — проскулил Ремус. Сириус охнул. Рем такой искренний и сладкий, что поджались пальцы на ногах, а по позвоночнику пробежал холодок. Он всё ещё оставался в полусне, но он желал кого-то прямо сейчас. Скорее всего именно его. Сириус разрывался от настигающего ужаса и удовольствия — лишь бы Ремус не проснулся. Лишь бы это не прекращалось. Он хочет достичь разрядки в его объятиях. Как он посмотрит Лунатику в глаза, когда тот проснется?..       Сириус почувствовал, как Ремус терся об него во сне, и это привело его к концу. Ему пришлось зажать себе рот свободной рукой, чтобы не сорваться на протяжный стон, чувствуя, как сперма покрывает живот. Теперь он лежал совершенно опустошенный, тяжело дыша, но улыбаясь; Ремуса очень хотелось поцеловать, особенно, когда он так сладко сопел в затылок и во сне тыкался носом в кудри, слегка покачивая бедрами, елозя, будто ему тоже хотелось. В полусне он вцепился зубами в подушку и мягко простонал.       — Тише, тише, — Сириус, улыбаясь, придвинулся обратно, наслаждаясь вожделением Ремуса. Удовольствие прострелило вдоль позвоночника, когда Бродяга почувствовал мокрое пятно на чужом белье. — Какой чуткий…       Он потянулся и поспешно вытер себя собственной футболкой, а потом откинул её подальше. Футболка отлетела в угол кровати и упала за неё, собирать пыль.       Господи, какое облегчение… Это его первая дрочка после Азкабана и, кажется, он правильно делал, что не мастурбировал в негигиеничных условиях. Можно было и без члена остаться.       Довольно урча и притворяясь спящим, Сириус откинулся назад, в чужие объятия, и позволил себе нежиться до тех пор, пока снова не заснул. Пусть с этим дерьмом разбирается Ремус, сейчас уже слегка успокоившийся и лежащий смирно.       Когда Рем наконец проснулся, Бродяга уже спал. «Сплюха…» — прошептал Ремус ему на ухо, мягко поглаживая по голове. Тот прильнул к ладони, как пес — и Ремус, чувствуя свой стояк, решил поспешно уйти в ванную.       У него не было такой эрекции с курса седьмого. Пиздец, и что теперь? Ходить вокруг да около Бродяги и делать вид, что в штанах завалялось что-то, на что не хватило двух имеющихся карманов?! Полусонный, Рем лежал в ванне и исступленно смотрел себе между ног. Так-то, он уже как десять лет дистанцировался от своих половых органов и забыл, что они могут стать красноречивым знаком возбуждения.       С глубоким вздохом Лунатик потянулся за тем, что было на полке, а были там пять разных бутыльков для ухода за волосами Сириуса и его собственное «двенадцать в одном». Измученно простонав, Рем дотянулся до кондиционера (бальзама? шампуня? масла? не суть важно) со сладким запахом, который въелся в кожу Бродяги и постоянно мерещился ему даже в собственной спальне. Отщелкнув крышечку, вылил себе на ладонь немного и, слегка дрожа коленками, наконец попробовал провести вверх и вниз по члену.        — Бля-я-ять.       Колени сдались секунд через десять — ему пришлось сесть, широко расставив ноги. В голове один за другим возникали образы, бедра все еще помнили тепло чужих ягодиц, и Лунатику оставалось только кусать собственную ладонь, чтобы не орать на весь дом от того, насколько остро теперь чувствовалось все, что его накрыло. Сириус очень сексуальный — раз. Ремус оказался не асексуальным — два. И он не страдал эректильной дисфункцией — три. Из плохих новостей: Сириус был пока вне зоны доступа, а руки Рема так сильно дрожали, что он не мог продолжать мастурбировать сам.       Он со злости ударил кулаком по бортику ванной, когда внезапно свело одну ногу, а рука сама собой отнялась. Он был слишком чувствительным для того, чтобы справиться с этим в одиночку.        — У тебя там все в порядке? — вдруг крикнул Бродяга из-за двери.       Еще немного — и Ремус перестанет за себя отвечать. Очень вовремя, Сириус, спасибо!        — Лунатик?..       Невинный вопрос, обеспокоенный голос, Сириус, ебать его во все места, желательно прямо сейчас… Ремус из последних сил обхватил себя и сильно толкнулся в кулак. Очень сильно, впервые за несколько лет по-нормальному, просто кончил, не плача и не ругаясь на себя. Перед глазами потемнело, он съехал вниз, в теплую мыльную воду:        — Окей, — хрипло крикнул он, пытаясь замаскировать рвущиеся из груди стоны под кашель. Получилось, наверное, идиотски, учитывая, что сразу после этого он позорно заскулил.        — Если нужна помощь… — «Придурок, если бы только знал, какая помощь от тебя мне сейчас нужна!» — Зови.       Всё это утро походило на одно сплошное издевательство. Ремус осмотрел беспорядок и с сомнением рукой размазал собственную сперму по животу. Нет, это всё взаправду. Вообще всё. Его влечение и любовь и, скорее всего, тот факт, что ему придется с этим всем разбираться.

Тот же день, позже.

      Они исследовали рифы вдоль и поперек, утро снова было жаркое и солнечное, песок нагрет, так и еще и полный штиль. Сириусу, естественно, стало скучно, а это значит, что он решил найти новое развлечение. Новым развлечением оказался местный рынок. Тот самый, который они пересекали по пути к кафе.       Ремус поправил свою кепку и попытался протиснуться сквозь толпу людей вслед за Сириусом, который двигался слишком быстро.       — Бродяга, ты что, жидкость?! — возмутился Рем, наконец нагнав его возле ларька с диковинными украшениями.       — Смотри.       Сириус взял в руки жемчужное ожерелье с розовой бусиной посередине. Бабушка, заведующая ларьком, заулыбалась и показала на него пальцем, склонив голову. Сириус, повинуясь собачьим инстинктам, склонил голову вбок в ответ. Бабушка протянула открытую ладонь, требуя ожерелье назад, и Бродяга со всей своей изящностью отдал его. Ремус со странным голодом проводил движение его руки и тонких пальцев.       Уже через минуту на открытой ладони Сириусу протянули два ожерелья: одно с розовой бусиной, а второе с черной. Бабушка подмигнула, указывая поочередно на Ремуса и Сириуса. Вервольф зарделся, понимая, что их приняли за пару, но прежде, чем он успел объясниться, Сириус с готовностью протянул бабушке в ответ горстку золотых монет.       Вместо тысячи слов Бродяга счастливо улыбнулся, надевая ожерелье с черной жемчужиной. Лунатик не мог отказаться от своего, и теперь его шею украшал натуральный, наверняка дорогущий как смерть, морской жемчуг.       Пока они гуляют, выбирают фрукты на завтрак, обсуждают, что будут есть сегодня на ужин, и какие сувениры купить знакомым, Ремус совсем забывает о том, что они с Сириусом — друзья. Нет, правда, они ходят под ручку, смеются, рассматривают мыло ручной работы, торгуются с продавцом арбузов, отфыркиваются от слишком кислого лимонада местного разлива и жалуются на жару. Что-то сдвигается в самом мироздании, весь мир вокруг внезапно толкает их друг к другу ближе, делает моменты слаще, заставляет видеть искры вокруг чётче. Ремус поймал себя на том, что он чувствует абсолютную эйфорию, и в этот же момент его взял за руку Бродяга. Он не переплел пальцы — это слишком интимно, — но он потянул Лунатика за руку сквозь толпу, когда они пошли домой. Шум людей стих, они вышли на узкую тропинку и пошли к дому с сумками, набитыми всякой всячиной.       — Почаще бы так! — заключает Сириус, рухнув на диван. Да, правда, почаще бы…       Ремус ложится рядом, смотря в потолок. И его пробивает дрожь. Они сходятся, они постепенно падают в отношения. Но Бродяга сейчас — как натянутый лук, каким бы спокойным ни казался. Он долго не был в обществе, ему нужна компания, и он грозил сорваться в один прекрасный день. Осознать, что ему не обязательно иметь Ремуса в качестве компаньона.       Мир вдруг резко стал холодным.       Чем шире ты открываешь объятия — тем легче тебя распять. Ремус думает добрую минуту. Со временем Ремус надоест ему, он увидит других людей вокруг и захочет уйти, но не сможет, и они оба станут несчастными, не смогут разлепиться. Но с другой стороны…       — Ремус?       — Да?..       — Ты громко думаешь, опять.       — Извини.       — Перестань думать. Я знаю, о чем.       Ремус сглотнул.       — Ты не знаешь.       — Ты сам-то веришь в то, что сейчас говоришь? — Сириус повернулся к нему лицом и улыбнулся вопреки всему. — Можно тогда я задам вопрос?       — Делай что хочешь, Бродяга.       — Ты хочешь быть здесь, со мной, Луни?       — Конечно. Ты мой лучший друг, — он глотает свои же слова и чуть не давится. — Я бы хотел быть здесь, потому что нужен тебе.       — А я тебе нужен?       — Да, — без раздумий. — Конечно, Сириус.       — О тебе ходило столько слухов из-за твоей загадочности, будто ты перетрахал весь Когтевран, и никому не хочешь рассказывать. А когтевранцы любят молчать, — Сириус повернулся к нему лицом, но Ремус не смотрел в ответ. Ему было страшно не сдержаться и сделать что-то глупое. — Ты мог бы выбрать много кого ещё, помимо, ну, меня. Строить с ними жизнь. Ты привлекательный. И милый. Люди любят тебя. Нормальные люди. И ты до сих пор никого не выбрал. Хотя ты точно знаешь, что я та еще заноза в заднице. Почему ты остался со мной?       — Потому что ты богатый и слабохарактерный.       Сириус фыркнул.       — Фу, Лунатик. Меркантильная ты сволочь!       — Я такой, — Ремус прикрыл глаза и улыбнулся, лишь бы не видеть серых глаз. Возможно, он паникует раньше времени, но он боялся обжечься или обжечь Сириуса.       — Я не буду тебя мучить, — решительно сказал Бродяга и потрогал кончиками пальцев его ладонь, поглаживая. По руке вверх прострелило жидким пламенем.       — Ты не мучаешь.       — Тогда ещё один вопрос: ты будешь жить со мной и Гарри, когда мы вернемся назад?       Ремус сглотнул, вопрос был ужасным. Конечно, блять, будет! Что за иллюзия выбора?! Он любил Сириуса, он хотел защитить Гарри, он будет рядом, даже если он чертовски этого боится. Даже если всё это будет понарошку.       — Да.       — Фух. Наконец все будет как положено…       Да, как положено. Гарри узнает, кто такие Лунатик и Бродяга; у него появится семья из бывшего заключенного и измученного вервольфа; они будут жить в небольшом домике на побережье и играть во дворе в фрисби каждое воскресенье; возможно, они заведут кошку; Сириус точно обустроит для Ремуса домашнюю библиотеку. Они будут жить под одной крышей. Но Ремус сойдет с ума, если Сириус будет брать его за руку лишь раз в неделю и то, чтобы отвести его в сад посмотреть на новые цветы. Он не вынесет дружной дружбы до скончания веков. Лунатик внутренне взвыл от тоски: если он всё же неправильно понимает, то он обрекает себя на страдания до конца жизни.       Ремус повернулся к Сириусу. Тот спокойно дышал в потолок, его рот был приоткрыт. Рем накрыл его пледом и ушел к себе в кровать.       День кончился так, будто ничего между ними и не случилось: они не поговорили о вчерашнем, не поговорили о сегодняшнем, просто заснули каждый у себя. Лунатику показалось, будто Сириус не хотел ни о чем говорить, и лучше сделает вид, будто ничего не было.       Лунатик долго не мог заснуть, чувствуя себя преданным. Только недавно всё было так хорошо…

31 декабря

      Опытные дайверы на пляже пообещали Ремусу, что в тот вечер будет ого-го сколько рыб. Они обычно приплывали либо рано утром, либо позже вечером, когда вода согревалась, а туристы вылезали на берег и шли ужинать. Сегодня Сириус и Ремус пошли на пляж не как обычно, а к шести вечера.       Они плыли, появились небольшие волны. Живности действительно будто бы стало больше. Сириус и Ремус иногда зависали в толще воды, чтобы подманить их к себе ближе… И в какой-то момент Бродяга вдруг услышал пронзительный вскрик, приглушенный толщей воды: Ремус потерял способность держаться на воде и забултыхался, создавая вокруг себя пену. Течением его снесло на риф. Сириус действовал быстро, утягивая Ремуса за собой, к берегу. Тот успокоился сразу, как почувствовал Бродягу рядом, но у него отказала левая нога, и плыл он откровенно плохо.       Когда Ремус, шипя сквозь зубы, заполз на пирс, он распластался по дереву и стал громко грязно ругаться. Сириус, испугавшись, чуть не столкнул его обратно в воду.       — Лунатик, что случилось?!       — Блять! Блять! Просто блять! — его речь вдруг прервал судорожный вдох, будто он собирался плакать. Но нет, он только стал злее. Сириус заметил, что он сгибает и разгибает левую ногу.       Ему оставалось только прижать Ремуса животом к пирсу, оседлать его и посмотреть, что случилось. Кожа Лунатика была смуглая, красивая, идеальный загар и с ниточками шрамов по телу. И эту идиллию нарушало огромное красное пятно под коленкой. Оно уже начало покрываться волдырями.       — Ох ты ж черт… — Сириус с сочувствием похлопал Ремуса по спине. — Нам надо отвести тебя домой и вызвать врача. Понятия не имею, как тебя лечить.       — Это чертовски, блять, больно!       — Я вижу, приятель. Держись, сейчас помогу…       Сириус пытался нести его, но сил хватало минуты на три, и потом нужна была передышка, во время которой Ремус старался идти сам, опираясь на его плечо. Вечернее похолодание раздражало. Плавки, прилипая к телу, тоже. Соль на теле чувствовалась противным зудом, и волосы слиплись. Все было просто отвратительным.       Сириус про себя обматерил каждую рыбу, что гипотетически покусала Лунатика, пока тащил его к дому. Возле пляжа их подхватили другие люди и помогли в горку донести Ремуса, уже начавшего бредить. Бродяга, у которого от страха открылось второе дыхание, добежал первее и из дома вызвал врача (Мерлин, храни телефоны!).       Ремуса уложили на диван в гостиной, где он продолжал страдать от боли. У него поднялась температура, и его речь стала сочетанием болезненных вздохов, всхлипов, междометий и извинений. И в таком состоянии Бродяге нужно было продержать Лунатика в сознании до прихода врача.       — Принести тебе воды? — Сириус положил на его лоб холодное полотенце.       — Нет.       — Только не закрывай глаза, ладно? Смотри на меня.       Его дыхание сбилось. Он скулил и ерзал, постоянно сгибая и разгибая ногу. Сириус не знал, куда девать руки: гладить, стараться успокоить, принести еще одно полотенце, прикрыть красное пятно под его коленом? К счастью, в этот момент к ним постучал милый на вид парень, у которого в руках были лимон и уксус. Сириус сначала решил, что тот ошибся домом, но все оказалось проще. Ремуса ужалил коралл.       Сириус помог перевернуть дрожащего всем телом Лунатика на живот и с ужасом наблюдал, как красное пятно безжалостно прижигают. Рем, конечно, бесился, но Сириус чесал его за ушами и поглаживал виски, и это работало безотказно. Ремус продолжал скулить, и сердце Бродяги болезненно сжалось, когда его разгоряченную щеку пересекла первая слеза.       — Если будут осложнения — звоните, — напоследок сказал врач на английском с сильным акцентом и ушел. Это был самый странный опыт взаимодействия Сириуса с магглами, и ему бы даже понравилось, если бы Ремусу не было сейчас плохо.       Тот успокоился и лежал теперь в полусне на разложенном диване. Бродяга присел рядом и погладил его по голове.       — Пойдем-как в душ, — он потряс Ремуса за плечо, когда его веки затрепетали.       — М? — он поднял мутный взгляд зеленых глаз.       — Тебе нужно смыть с себя соль. Я тебе помогу.       — Не надо мне помогать, — проворчал Рем в ответ и ткнулся носом себе в сгиб локтя. Сириус нежно улыбнулся.       — Чтобы ты затылком стукнулся, падая в обморок?       — Не собираюсь я… падать.       — Расскажешь мне об этом потом, — Сириус осторожно подтащил его к краю дивана и с трудом поднял на руки. Ему все больше начинала нравиться вернувшаяся физическая сила.       Ремус, вопреки своим же возражениям, уцепился руками за его футболку и положил голову на плечо. Небольшой путь до ванной показался вечностью, и отпускать так удобно устроившегося Лунатика не хотелось вовсе. Но он усадил его в ванну.       — Можешь сам снять с себя шорты?       — А это обязательно?       — Наверное, пока нет. Сиди так.       Он включил воду и отрегулировал температуру. Ремус сидел, откинувшись на бортик, и его глаза закрывались сами собой.       — Только не усни, пожалуйста.       Сириус взбивал шампунь в его волосах, чуткие пальцы массировали голову. Ремус сидел спокойно. Бродяга намылил его спину, руки, ноги, бедра, до куда мог достать, и попросил его снять шорты (они же взрослые люди, почему им надо друг друга стесняться, да?).       Лунатика совсем не беспокоила собственная нагота, и это стало проблемой. Сириус этого не ожидал, поэтому, когда Рем по первой же его просьбе уверенно развязал шнурок, снял с себя шорты и мокрым комком кинул их в раковину, даже не пытаясь прикрыться, он не знал, как стоило отреагировать. Чувствовать его член физически — это одно, но видеть глазами… Лунатик весьма сексуален сам по себе, но стоило ему напомнить, как он выглядит целиком, и рот Бродяги наполнился слюной.       — Эм, ладно, хорошо… Ты можешь помыться сам? — решил уточнить Сириус, отводя взгляд. Ему просто невероятно везло, что внимание Ремуса было слишком рассеянным, чтобы заметить его горящие кончики ушей.       Вместо ответа Рем просто вытянул руку, чтобы Сириус вылил на нее немного мыла, и принялся выполнять то, что его попросили, как будто ничего не происходило. Золотистые завитки на его лобке, старые шрамы на бедре, несколько шрамов в нижней части живота. Сириус мельком взглянул на его член и тут же заставил себя отвести взгляд. Оставшееся время он провёл, отведя взгляд в сторону искуственного растения.       Сириус уложил его в кровать и впервые за весь отпуск достал из шкафа одеяла. Они были мягкими и объемными, но совсем не грели — он решил окружить ими Ремуса, чтобы ему было приятнее.       — Что ты делаешь? — сонно пробубнил Ремус, следя за ним взглядом.       — Укладываю тебя спать, дурилка картонная, — улыбнулся в ответ Сириус и погладил его по голове.       — А почему вот так?       — Чтобы тебе было уютнее.       — Ты такой милый, — заныл Ремус.       Сириус не знал, что именно за коралл ужалил Лунатика, но действие его яда давало странные побочные эффекты. Луни не любил слащавые комплименты. Он не грубил, но и ванильные цитаты оставлял за дверью, предпочитая хвалить за дело. Видеть его таким сентиментальным было приятно.       — Спасибо, — вздохнул Сириус. Он подоткнул краешек одеяла под его спину. — Что ж, теперь тебе надо постараться заснуть.       — Ты уйдешь?.. — вдруг спросил Ремус и ухватил его за руку. — Не уходи, посиди здесь.       — Не уйду. Все в порядке, Рем, я останусь.       Он сел у изголовья и положил голову Лунатика себе на колени. Он массировал его виски, чесал за ушами, поглаживал лоб, помня, что раньше это помогало от головной боли. Ремус расслаблялся под его прикосновениями, но из последних сил попросил:       — Можешь лечь и обнять меня?       — Хорошо.       В этом нет ничего такого, — убеждал себя Сириус, укладываясь рядом. Ремусу нужна была его забота, он чувствовал себя грустно. Но Ремус вдруг заворочался в его объятиях и повернулся к нему лицом.       — Все в порядке? — нахмурился Сириус.       — Хочешь меня поцеловать?       — Я не уверен. Лунатик, засыпай.       — Я бы хотел, чтобы ты меня поцеловал.       Сириус без слов наклонился и оставил на лбу Ремуса целомудренный поцелуй.       — Нет. Не так.       Это полный пиздец, — пискнул внутренний голос, сопротивляясь из последних сил.       — Луни, на тебя действует яд, — Сириус почти скулил от того, на сколько это было несправедливо, но он хотел сделать всё правильно. — Тебе нужно поспать.       — Поцелуй меня сначала, — его потрескавшиеся губы растянулись в поддразнивающей усмешке.       Сириус даже не подумал, к чёрту — притянул Ремуса к себе за ворот футболки и стер усмешку поцелуем. Рем действовал слишком уж прытко для больного: первым проник языком в его рот, коснулся кончиком нёба, потом вдруг прикусил нижнюю губу, заставив Бродягу вздрогнуть. Сириус позволял ему вытворять все, что тот только хотел. Ремусу было плохо, он заслужил.       Внезапно всё прекратилось. Ремус отстранился, изо всех сил прижал Сириуса к своей груди и мгновенно отключился, оставляя Бродягу переводить дыхание в его объятиях.       Сириус ошалело смотрел на уставшего, заплаканного Ремуса, и гладил его по голове. Глупый, глупый мальчик, стеснительный, до сих пор уверенный, что здоровая взаимная любовь ему никогда не светит, — каким он был, таким и остался. Разве что погрустнел, обзавёлся синяками под глазами и морщинками на лбу. На солнце его веснушки вернулись и покрыли нос и щеки. Сириусу больше нравились те, что на носу, потому что когда Ремус жмурился от солнца или удовольствия, они собирались на его переносице рыжим млечным путём.       Ремус слегка повернулся и приоткрыл глаза. В зрачках не было ни одного намёка на понимание.       — Реми, эй, — шёпотом позвал Сириус. — Как ты?       — Хочу в туалет, — хрипло ответил Ремус, пытаясь приподняться на локтях.       Бродяга помог ему встать и дойти до ванной, потому что он хромал. В коридоре свет ослепил его, и он чихнул. Сириус пожелал ему быть здоровым.       — Ты там уснул? — спросил Сириус, когда звуки в ванной подозрительно прекратились.       — Нет.       Когда Ремус вернулся в кровать, он мгновенно повалился на то же место, где лежал, но глаз не закрыл.       — Прости меня.       Сириус состроил кислое выражение лица и прилёг позади него, притягивая к себе. Попой Ремус теперь был прижат к бёдрам Сириуса, а спиной — к груди. Ему в загривок уткнулся знакомый холодный нос, на животе покоилась ладонь.       Воцарилось молчание.       — Вдохни, Рем. И спи. Всё объяснишь утром, хорошо?       — Спокойной ночи…       — И тебе того же. Если что-то нужно будет — разбуди меня.       Сириус заснул. Быстро, будто именно так надо. Это должно было изменить всё: это должно было сделать Сириуса счастливым, это должно было успокоить Ремуса. Бродяга улыбнулся во сне, крепче обнимая вервольфа.

1 января. hozier — francesca

      Когда Сириус проснулся, он обнаружил Лунатика рядом с собой. Тихого, серьезного и слегка испуганного.       — Прости меня, — первое, что сказал он. Сириус поморщился и потянулся.       — И тебе доброе утро. И с Новым годом.       — Извини, правда… — Ремус будто оглох. — Нам нужно разъехаться.       Бродяга напрягся.       — Ты не хотел меня целовать?..       — Сириус… — Ремус перекатился на спину и закрыл лицо ладонями, бессильно рыча. — Какая разница?! Ты просто хотел позаботиться… И я… Я просто решил, что это хорошая возможность. Ты хотел мне помочь. А я этим воспользовался. Я понимаю, что ты не хотел меня целовать, мне очень жаль…       — Притормози, у меня сейчас мозг расплавится, — Бродяга нахмурился, потирая виски. — Я тебе нравлюсь?       Рем посмотрел на него большими щенячьими глазами, и его нижняя губа подрагивала. Сириус никогда не видел его таким виноватым и расстроенным, разбитым вдребезги.       — Лунатик, — Сириус кончиками пальцев погладил его по щеке, — я тебе нравлюсь?..       Ремус закрыл глаза и молча кивнул, всхлипывая.       — Прости.       — Ты понимаешь, о чем я?       — Я понял тебя неправильно.       — Ты глупый, — умиленно проворковал Бродяга и поцеловал его снова. — Я тебя тоже люблю.       — Один-единственный секс двенадцать лет назад ни к чему тебя не обязывает…       — Рем, это не дело. Подожди секунду.       Сириус решительно встал с кровати и пошел за водой. Возможно не стоило так резко убегать, но Ремусу нужно было помочь успокоиться. Когда он вернулся обратно в спальню, Рем уже стоял на ногах, пытаясь одеться.       — Ложись обратно, — попросил Бродяга.       — Не возись со мной.       — Я буду возиться с тобой столько, сколько захочу, — Сириус подошел и поднес к его губам стакан воды. Ремус увернулся. — Да что с тобой? Давай просто сядем и поговорим. Я не гоню тебя никуда. Я хочу, чтобы ты остался, потому что…       —… тебе не обязательно успокаивать меня. Не нужно дарить мне надежду на что-то большее. Я бредил. Мы можем просто сделать вид, что ничего не было.       — Пугливый ты шакал! — разозлился Бродяга. Он решительным движением впечатал стакан в комод и, притянув Ремуса к себе за шлевки шортов, просто поцеловал его. Тот задергался, и только чужие руки на талии остановили его побег.       Это был самый простой поцелуй, сухой, без языка, губы к губам. Ремус был теплым, Сириус — даже теплее; оба мягкие; оба в шоке.        — Рем, — нахмурился Сириус, отстранившись. Тот замер. — Я буквально дрочил на тебя пару дней назад.       У Ремуса перехватило дыхание от возмущения; щеки и кончики ушей стали ярко-красными.       — Что, прости?..       — Ты меня прекрасно слышал. Я дрочил на тебя, пока ты спал. Ты мне нравишься. Просто услышь меня, ладно? Ты. Мне. Нравишься. Не убегай больше.       Ремус смотрел перед собой и ничего не видел. Он моргал и не чувствовал век.        — Ты правда?..        — Да, черт возьми, да! — рассмеялся Сириус нервно. — Да, Лунатик. Люблю тебя. Очень люблю, слышишь? Иди сюда…       Сириус утянул Ремуса с собой в кровать, сев на край. Будучи немножко выше, он позволил Лунатику сесть себе на колени и продолжать в своем темпе. Он ничего не сказал даже тогда, когда стало очевидно, что Рем забыл, как целоваться, и мог лишь неловко приоткрывать рот, изо всех сил стараясь найти привычный ритм. Но они продолжали сбиваться и стукаться зубами, двигаясь пока неловко и нескладно. Когда Сириус усмехнулся Ремусу в рот и толкнулся бедрами вверх, тот почувствовал, как нутро затапливает приятным стыдом.       А если серьезно — то когда ему было думать о сексе? У него не стоял ни на кого, кроме одного типажа: высокие, стройные, с черными волосами, сережками во всех доступных глазу местах и большими серыми глазами. Он видел слишком много «не тех» глаз: зеленые, карие, голубые, черные, двух разных цветов, обрамленные искусственными ресницами и подведенные черным карандашом. Серые были, но не те — у Сириуса был лунный оттенок серого, а не с теплыми вкраплениями голубого.       Может на кого-то и стоял, но недолго. Ремус не помнил.       У него не было моральных сил переспать с кем-то, кроме Сириуса, и он всегда оправдывал это для себя чем угодно, только не преданностью. Это были миссии, усталость, отвращение к тем, кто его окружал в подпольных клубах, это было не вовремя. В один момент Рем просто смирился. Он просто не хотел секса — вот и все. Он перестал появляться в клубах и на случках оборотней (и не хотел их вспоминать).       Как же правильно теперь чувствовались руки Сириуса на спине. На боках. Бедрах. Ягодицах. Ремус наконец осмелел и обхватил его лицо ладонями, склоняя голову. Сириус в ответ простонал свой восторг в его губы.       Сириус властно сжал его задницу, скользнув руками под легкую ткань шортов, и Ремус окончательно обезумел.       — У меня не было секса после нашего последнего… — между поцелуями сказал Ремус.       Сириус посмотрел на него так, будто только-только осознал, что у него на коленях сидит оборотень.       — Что, прости?       — Ты всё слышал, — зарделся Ремус. — Я был уверен, что асексуален тринадцать лет.       — Но ты не был, — нахмурился Сириус. И вдруг стал взволнованным. — Я ведь не надавил на тебя? Я ничего не имею против, ты мне не разонравишься, если ты…       — Я знаю. Проблема в том, что я не асексуален.       Сириуса прорвало на такой хохот, что ему пришлось слегка отсесть. Рем закатил глаза и ударил его по колену.       — Прости, это просто, ха-ха… — Бродяга вытер слезы рукой. — Ты очарователен, я тебя обожаю.       — У тебя в школе был большой опыт, — пробубнил Ремус почти обижено.       — А у тебя не было. Это я помню.       — Да.       — Извини, что не подождал тебя.       Они лежали и всматривались друг другу в лица, пытаясь найти ответы на вопросы. Сириус улыбался.       — Хочешь быть сверху, может быть? — тихо спросил он. — Чтобы тебе было спокойнее.       — Не отказывай себе в удовольствии, — хмыкнул Ремус. Бродяга вернул ему усмешку, спрашивая:       — Так, что, мне стоит быть понежнее с тобой? — его взгляд опасно потемнел.       — Пожалуйста… — тихо попросил Рем, и это последнее, что он смог сказать осознанно.       Сириус в одну секунду поменял их местами, и Ремус оказался под ним. Серые глаза смотрели на вервольфа внимательно, изучая. Он ловил взгляд и подрагивал всем телом. Ремус пришел в себя только тогда, когда почувствовал укус прямо под ухом.       — Ш-ш-ш, тихо, я не сделаю больно, — пообещал Сириус, вылизывая его шею. Рем знал, что это так. — Никогда не сделаю тебе больно больше.       Бродяга медленно перешел языком на плечо, следом стёк на ключицу. Едва-едва прикусил кожу там. Ремус вздрогнул, положив руки ему на плечи, и тихо заскулил. Сириус вдруг задрал его футболку и вобрал в рот бусинку соска — Лунатик чуть не сошел с ума, дугой выгибаясь от удовольствия. Сириус развязал тонкий шнурок, держащий его хлопковые шорты, и все стало неважным, потому что нос Бродяги внезапно уткнулся в резинку белья, а губы почувствовали стояк Ремуса. Сири принюхался, — Рем услышал этот знакомый звук в тишине, — и едва слышно фыркнул прежде, чем быстро стянуть боксеры с чужих бедер. Но футболку на Ремусе он оставил.       Он наблюдал за Сириусом мутным взглядом. Проследил, как красные от укусов губы на момент обхватили головку члена, поцеловали, потом снова поднялись поцелуями вверх, к пупку, к груди, оказались на шее, и Лунатик почувствовал, как чужие зубы сомкнулись прямо поверх артерии.       — Сириус! — вскрикнул он.       — Завыл, — довольно прошептал Бродяга, поймав руку Ремуса и сцепив пальцы.       Ремус безвольно опустился обратно на матрас, тяжело дыша. После резкого выпада Бродяги в теле осталось необъяснимое тягучее удовольствие. Сириус продолжал покусывать его шею. Это просто игра. Бродяга действительно играл, и Лунатик знал, что игру в любой момент можно остановить — Бродяга не вредил.       Ремус решил, что с него достаточно, укусил Сириуса в плечо и скинул его с себя, чтобы оседлать. Тот перекатился на спину и покорно раскинул руки, позволяя целовать себя. Рем принялся вслух считать его ребра, проводя по ним пальцами; как только это кончилось, Сириус получил заслуженный поцелуй и, внезапно, руку между ног. Он восторженно простонал Лунатику в рот и толкнулся в середину его теплой ладони. Сириус нехотя отвел его руку в сторону и потянулся к тумбочке за палочкой. Очищающее заклинание пролетело меж ними едва слышно, и Рем сразу ощутил, как в животе похолодело.        — Ляг на меня, — скомандовал Бродяга. Он принялся снимать золотые кольца и складывать их на тумбочку. У Ремуса пересохло в горле от его тона и этих изящных, тонких пальцев, о которых он фантазировал вот уже много лет.       Лунатик поспешно устроился сверху и прижался губами к губам Сириуса. На пальцах, приставленных к входу, начала появляться смазка. «Руны!» — счастливо улыбнулся самому себе Ремус, слыша пошлое хлюпанье между своих ног, чувствуя, как легко внутрь скользят сразу две фаланги. Глаза закатились сами собой, Ремус обнял Сириуса за плечи и спрятал нос между его плечом и шеей, скрывая нетерпеливый всхлип.       Сириус нашел простату быстро, сгибая пальцы под разными углами, и Ремус, мать его, закричал; его веки трепетали от переизбытка чувств, и он рассмеялся. Или попытался рассмеяться… Сириус слышал его смех тысячу раз, но сейчас он был хриплым, низким и подозрительно близким к слезам. Казалось, будто Лунатик занимался сексом впервые, и его ощущения были слишком острыми, чтобы терпеть и быть тихим. Звуки вырывались из него сами собой, и он не мог найти силы даже на то, чтобы попытаться быть сдержанным.       — Так люблю тебя, такой хороший для меня, — облизываясь, рыкнул Сириус и быстро клюнул его в щеку. Ремус охнул. Пальцы Бродяги брали его размеренно и глубоко.       — Ты… ох… Ты меня сюда… только для траха… позвал? — Рем постарался выдавить из себя усмешку, чтобы Сириус не догадался, насколько сильно в нем отзывается похвала, но вышла улыбка, да и та быстро пропала, стоило Сириусу добавить ещё один палец.        — Ещё для поцелуев, — для подтверждения он поцеловал Ремуса в веки. — Для того, чтобы ты расслабился. Отдохнул. Чтобы не был таким зашуганным, — Сириус свободной рукой заправил прилипшую ко лбу мокрую прядку Рему за ухо. У того перехватило дыхание от нежности. — Ты мой самый красивый, самый горячий вервольф. Преданный. Мой Лунатик, люблю тебя…       — Боже, Сириус…       Рем снова охнул прежде, чем успел это осознать. Сириус вдруг бесцеремонно перевернул его, подминая под себя.       — Всё хорошо? — спросил он у самого уха шепотом, целуя-целуя-целуя, на пару секунд прекращая движения пальцами.       — Да, да, — шепчет в ответ Ремус, и ему хочется заорать в потолок. — Всё хорошо, продолжай.       Сириус улыбается в его щеку и делает, как велено, начаровывая на пальцы ещё смазки. Всё слишком мокро, громко и сладко. Ремус выгибается, когда пальцы внезапно пропадают и в пульсирующую пустоту без всяких прелюдий входит головка члена. Сириус над ним тяжело дышит и старается не двигаться, но его руки и плечи дрожат, а на лбу выступают капельки пота. Его глаза плотно зажмурены. Проходит совсем немного времени прежде, чем Ремус сам толкнулся ниже и вздрогнул всем телом.       — Бродяга, быстро, блять, двигайся!       Перерыв в столько лет — это почти гарантированно билет в первый секс во время пубертата. Учитывая, что у Ремуса он был единственный, можно было его даже не учитывать. Храни того, кто придумал подготавливающее заклинание.       — Ебаный староста гриффиндора, хватит показывать свою долбоебучую храбрость, мы не кубки здесь выигрываем! — держит его Бродяга, ругаясь, и член Ремуса пульсирует от того, насколько горячо он это делает. Сириус приподнимается и пытается двумя руками обхватить бока вервольфа. По его хрипам кажется, будто он сам вот-вот сорвется.       — Не строй из себя недовольство, Блэк, а просто трахни меня!       — Заткнись и потерпи, маленький глупый Люпин.       И все же у него такой огромный член и острый язык (особенно, когда он угрожающе рычит), что это единственное, о чем может думать Ремус. Он закрывает глаза и жалобно подвывает на одной ноте. Он никогда не был так заполнен, и ему уже чертовски нравится. Это однозначно был подарок вселенной — почти без опыта урвать идеальный секс с проникновением, с любимым человеком во вселенной. Был ли он таким же для Сириуса? В школе тот переспал чуть ли не со всеми, с кем близко общался, Лунатик не был уверен даже насчет Джеймса. Стоило отдать Сириусу должное, потому что он никогда не был бабником или шлюхой — его влекло только к близким, хорошо знакомым людям. Последним, к кому его прибило до заключения, оказался Ремус, и их прекрасные отношения едва успели перейти в ту фазу, когда Сириус стал открываться сексуально, как их разорвала несправедливость.       Похуй, подумал Ремус той единственной клеткой мозга, что у него осталась. Сейчас он знал правду, он влюбился в Бродягу, даже в того, что отсидел и теперь мог есть крыс живьем. Он влюбился даже в самого себя, потому что не потерял веру и собственную чуйку за тринадцать лет. Потому что знал Бродягу и знал, что такой чуткий к окружению человек не мог просто выкинуть годы дружбы в мусор. Даже если их любовь не была сексуальной и пылкой.       Похуй. Если его сейчас залюбливает Сириус, если он смог снять с паузы начавшееся тринадцать лет назад чудо и продолжить с новыми силами, значит, они друг друга прекрасно поняли и не потеряли. А это главное.       — Я войду глубже, Рем?       — Господи, да!       И он толкается, слегка провозит Ремуса вперед по простыням. Лунатик открыл рот в немом крике, сжимая пальцы на ногах до хруста. А потом, когда толчки стали ощутимее — вскрикивает каждый раз. Нетерпеливо, закатывая глаза, насаживаясь. Ему отчаянно хочется. Ремус ни секунды во время процесса не пожалел о том, что фактически являлся тридцатилетним девственником. Действительно, максимально похуй!       Ремус задрожал всем телом, чувствуя приближающийся оргазм. Сириус подхватил его под поясницей и приподнял над кроватью, не прекращая попытки найти ту самую точку, что раньше. Лунатик перестал дышать, будто ему ударили под дых.       — Блять! Там-там-там, Бродяга, именно там…       — Ты чертовски узкий, расслабься, умоляю, — выдавил из себя Сириус.       — Бля-я-ять… — тонко стонет Ремус на грани писка, в очередной раз соприкасаясь ягодицами с чужими бёдрами…       У него на лице появилась улыбка от экстаза, скулы свело, когда он открыл рот и вскрикнул.       Сириус берет его. Сириус любит его. Сириус прямо сейчас окружает его мягким, как облако, одеялом и подкладывает под спину подушку, целует в мокрый от пота нос, продолжая двигаться внутри, не в силах себя контролировать.       Он так прекрасно и трепетно управлял происходящим, что Ремусу захотелось притянуть его к себе и просто благодарить без остановки за все, что Бродяга сделал для него за эти дни вместе, и за прошлое тоже.       — Хороший мой… — ласково. Это все, на что его хватило.       Ремус кончил без предупреждения, неожиданно, у него закружилась голова и перед глазами сверкнула белая вспышка. Его сознание сузилось до одной точки внутри него.       Сириус кончил внутрь него сразу следом и почувствовал сильнейшую внутреннюю боль, сердце ухнуло вниз. На столе внезапно разбился стакан — резкий всплеск эмоций спровоцировал магию. Это был тот пик блаженства, который он был неспособен выдержать ни морально, ни физически. Ему и без этого было болезненно, когда радость возвращалась слишком сильными рывками — дементоры не позволяли ему много чувствовать, нельзя было бросаться в эмоциональный опыт с головой. Поэтому он старался избегать любого эмоционального опыта.       Сейчас же его захлестнуло всем и сразу, и он сломался под этим напором. Бедра задергались беспорядочно, будто в судороге, и он с болезненным вздохом вдруг начал рыдающе стонать, чувствуя себя слишком уязвимым, маленьким и хрупким.       Как только Сириус, изможденный оргазмом, вышел из тела Ремуса, он уронил вервольфа вбок и натянул на них двоих одеяло — ночная прохлада быстро остужала пыл. Сириус горько плакал, прижимаясь лицом к груди Лунатика.        — Все в порядке, — Ремус гладил его по голове, чувствуя, как обмякает тело и отключаются одна за одной мышцы. Кости постепенно становились жидкими. — Ничего страшного, Бродяга, все хорошо, ты в порядке…       Сириус быстро задремал, а Ремус последовал сразу за ним, и проснулись они, когда начало подниматься солнце. 2 января. Кровать остыла, на ягодицах подсохла пленочка чужой спермы, неприятно стягивая, и Ремус, проснувшись первым, дотянулся до палочки, чтобы убрать беспорядок.       Сириус видимо не совсем осознал, что произошло, но на автопилоте потянулся за заживляющей облепиховой мазью к тумбочке. Она всегда была у Ремуса с собой. Только когда пальцы прикоснулись к припухшему колечку мышц Ремуса, распределяя мягкость, тот сказал шепотом:       — Это именно то, что мне нужно было.       — Прости, что так расклеился…       — Ты шутишь?!       — Это не очень-то сексуально — плакать после того, как потрахался.       — Мне абсолютно всё равно. Тебе было хорошо. Мне было хорошо, — Рем улыбнулся, вдыхая чужой запах шампуня с кофе. — Я чувствую себя отдохнувшим впервые за тринадцать лет, придурок. Не обязательно было ждать неделю ради этого!       — Тогда отлично, — он покраснел от заслуженной похвалы, вытер бегущую к носу слезинку на своем лице и улыбнулся, укладываясь лицом к Лунатику. — С Новым годом.       — С Новым счастьем, Бродяга.

Do you think I'd give up? That this might've shook the love from me Or that I was on the brink? How could you think, darlin', I'd scare so easily? Now that it's done There's not one thing that I would change My life was a storm since I was born How could I fear any hurricane?