Добряк

Мы все творим добро. Я не люблю людей с иконами. Моховикова-Игнатьева "Мое побережье"

- Душа христианская, ты оставляешь этот мир во имя Бога Отца всемогущего, Который тебя сотворил; во имя Иисуса Христа, Сына Бога Живого, Который за тебя страдал; во имя Духа Святого, Который на тебя снизошёл. Да упокоишься сегодня и поселишься на священном Сионе с Пресвятой Богородицей Девой Марией, со святым Иосифом и со всеми Ангелами и святыми.* Сын Божий смотрит на меня со своего креста совсем не укоризненно, равнодушно. Больно! Больно! Больно! Тебе должно быть больно, о, Бог! Тебе ведь больно, правда? Или ты рад, что она теперь с тобой? Они все. Моя выжженная огнем и химией, изрезанная шрамами ладонь накрыла глаза покойной, чтобы закрыть их навеки. Тонкие губы изгибаются дугой неоспоримого счастья. Все. Отмучилась. Еще минуту назад дышала. Жила. Маялась. Теперь хорошо. Теперь правильно. Она была старая, лет сорока, и полная, совершенно не красивая, и благодетельная в этой своей монашеской рясе. Благодетельная – значит никому не нужная, значит, нет у нее никого, за кого держаться, для кого жить – вот и ряса, вот и монастырь, вот и Бог. Иконы эти, четки, статуи, молитвы за человечество и мир во всем мире. Бесит. Бесит. Бесит. Красный ей идет больше черного, красный самый замечательный, самый чудесный цвет. Я бы все разукрасил красным. Нет кисти лучше, чем нож, нет холста краше, чем плоть. Нет никого злее, чем Бог, нет никого добрее меня. Я – самый, самый, самый добрый! Самый, самый. Я – человек феерия, человек праздник. Там где я, там всегда торжество, самое главное, самое важное, единственно правильное, торжество в каждой жизни – ее логический конец, смерть. Разве они не счастливы? Они, рабы Божие, встретившие меня. Я ведь такой добрый, такой добрый. Так им помог, что просто сам поражаюсь глубине своей добродетели! Одно мгновенье, одно движение «кисти», один росчерк и все. Красный. Красный. Красный. Красный для меня, для моего алого мира. А для них рай, ангелы, Бог, господь рабов своих, и бесконечное счастье, эйфория, катарсис. Я самый лучший, самый хороший, самый правильный, и все же Зосим опять будет ругаться. И, наверно, снова запрет меня в той комнате на цепи, и ножи-кисти мои заберет и будет все серым-серым, скучно и совсем не весело. Сим – зануда и скупердяй. Терпеть не может лишних телодвижений: «все должно быть оплачено, у всего в этом мире своя цена и у жизни и у смерти», но есть у него одно достоинство – он ни чей не раб, сам себе господин, и еще одно, он тоже влюблен в красный, правда, в деньги он влюблен куда больше, но таков Сим, а такой я, и мы творим добро вместе. Через пять минут рванет, и мои красные-красные шедевры будут безвозвратно утрачены. Печально. Это все Сим виноват. Зачем он всегда снимает квартиры у церкви, знает же, что я не смогу удержаться от благих деяний. И все же, я – самый добрый, а Бог – злой. *Католическая молитва о усопшем.