Сказка о...

      — Эй, так ты на Купалу с нами или как?       — Или как, — Лада устало потерла глаза, отвлекаясь от вышивки на сестру, что уже несколько дней не давала ей покоя. А сейчас даже настолько набралась наглости, что стала лезть под руку, прекрасно зная, что старшая сестра, занимающаяся рукоделием, — это своеобразная медитация, в которую лучше не влезать, а то убьет.       Мелкая, монотонная работа, будь то вязание крючком или спицами, вышивание крестиком, иногда вместе с бисером, Ладу всегда успокаивала. Наверное, именно поэтому, отучившись в школе, та не раздумывая выбрала себе профессию «Модельер-технолог-конструктор швейного производства» и, сделав финт ушами, ушла вместо вуза в колледж, о чем ни разу не пожалела. Конечно, это было немного не то, чего ей хотелось изначально, но какая разница? Зато теперь она могла шить не только ровные строчки, а вполне себе одежду, причем какую захочет ее душа и нашепчет фантазия. Нет, великим кутюрье она не стала и не собиралась им быть, но, научившись шить, у нее появилось больше простора для украшения вышивкой и другими придумками всего, чего она только могла бы пожелать. Да и заказы были, чего уж. Мама всегда смеялась, называя Ладу «белошвейка»*, и качала головой. В отличие от младшенькой неугомонной Василисы, Лада была образцом спокойствия, усидчивости и терпения, когда младшая никак не могла усидеть на месте.       Лада не обижалась. Хотя ее частенько еще и белоручкой называли, но не зло, а так, поддразнивая. Так уж получилось, что еще в школьные годы Лада занималась фортепиано и учительница терпеть не могла неухоженные руки, постоянно приговаривая, что руки пианиста созданы для прекрасного и уж современный мир со всеми благами цивилизации вполне может избавить от трудной работы. Главное желание — все остальное приложится.       Давно уже было забыто фортепиано, а вся работа, требующая ручного труда, выполнялась в перчатках, а под рукой всегда был крем.       Василиса надулась как ребенок, выпятив нижнюю губу и подперев подбородок кулачками, скучающе окинула взглядом наполовину вышитую картину, на которой были изображены цветы.       — Зануда, ты сестрица. Как есть зануда! Сидишь тут, как Кощей, над златом чахнешь!       Лада на это только усмехнулась, аккуратным и отточенным движением оттягивая нитку, ровно настолько, чтобы не затянуть, но и слабым стежок не сделать.       — Под руку не лезь, а то не дай бог глаз выколю.       — Тьфу на тебя! Так ты пойдешь? — Василиска тряхнула светлыми короткими волосами. — Поверь, ты там явно будешь звездой!       — Вот уж я на языческий праздниках не звездила! — фыркнула Лада.       — Ну вот и попробуешь! Ты же прям по всем канонам, как с картинки! И коса твоя ниже попы, ух! И швейных дел ты у нас мастерица, льняные длинные рубахи сошьешь, мы на них твои вышитые полоски со славянскими узорами пришьем, и вообще будет полный отпад!       — Нет у меня никаких узоров!       — Да не ври ты, что я не знаю, в каком ты ящике стола, что ли, их прячешь?       — А какого, позволь спросить, ты в моем столе шарилась?       — Ну… — в синих глазах плясали бесенята. — Мне иголка нужна была с ниткой, пуговицу пришить!       А глаза-то бегают. Как есть врет!       А впрочем, почему бы и не пойти на эту Купалу? Чего, в конце концов, она теряет, да и до праздника еще этого далеко, вдруг передумает да перебесится?       — Ладно, уговорила, — вздохнула Лада, откладывая вышивку в сторону. — Говоришь, в июле этот праздник?       — Ты нас чего, за дураков принимаешь? Купалу празднуют в конце июня! — фыркнула несносная девчонка.       — А как же седьмое июля?       — Ха! Это когда Христианство пришло, они наш древний праздник решили запретить, вот дату и перенесли. Праздник Иоанна Крестителя, тоже мне!       — Ни черта не поняла, но очень интересно, — вздохнула Лада, потирая заболевший висок.       — Ой, у тебя целая неделя будет обо всем узнать! Я тебе все-все расскажу! Мы тебе еще твоего славянского бога-покровителя организуем!       — О, нет, Васька, давай только без этого, ладно?       — Ага, как же! Ты же имя одной из богинь как раз и носишь!       — Чего?       — Богиня Лада!       Ну началось.       Лада вздохнула. И не отстанет же эта Василиса… Премудрая!

***

      — Матушка! Матушка! — длинная встрепанная коса весело хлестала по бедрам, искрами разноцветными, словно все цвета мира собраны, разлетаясь под ярким летним солнцем рассветным. Золотисто-красным, свежим и новым. Глаза синие-синие, озорные да веселые, юные совсем, горели радостью. — Матушка!       — Пошто шумишь-то спозаранку, а? — старая седая женщина, чьи волосы были едва видны из-под платка, поджала сердито морщинистые губы. — Солнце только встало, а ты уже людей всех перебаламутила! Чего кричишь?       — Бабушка! Так сегодня же праздник! — босые ноги, мокрые от росы и в грязных разводах от чернозема, плюхнулись в стоящее рядом с крыльцом корыто с водой. Быстро обмывая стопы в холодной воде, девчонка улыбнулась, солнечно и радостно.       — Каждый год праздник! — заворчала старуха, опираясь на длинную, узловатую палку, отшлифованную и гладкую от долгого использования. — Будто впервой!       — Не ворчи, бабушка!       — Молодые… — старуха махнула рукой и, слеповато прищурившись, уселась на лавочку, пристраивая рядом с собой свою палку, на которую тяжело опиралась.       Но девчушка слушать ее уже не стала, оставляя мокрые следы от босых продрогших ног, быстро взлетела на крыльцо и распахнула двери. Из дома тут же запахло хлебом, молоком и травами. Высокая статная женщина с первыми морщинами на лице отвлеклась от трав, разложенных на грубо сколоченном столе, и отодвинула тяжелую каменную ступку подальше от края, в которой до этого толкла травы.       — Ну чего ты с утра покоя не знаешь, а, Лада?       — Так праздник же!       — Праздник! Ха, да праздника еще целый день под светом Ярилы!       — Ну, матушка!       — Не терпится?       — А как же!       Всеслава покачала головой, наблюдая, как дочь тянется к свежевыпеченному калачу и кувшину с молоком. Толстая коса спускалась до острых коленок, спрятанных под подолом платья. Девушка встает на носочки, дергает плечом, откидывая мешающуюся косу назад за спину, пытаясь дотянуться через весь стол за кувшином.       Большая. Девица. Уже и замуж пора.       Травница покачала головой.       Пятнадцать зим. И много и мало. Нет, Всеслава о своем поступке не жалела и даже радовалась, что у нее девица родилась, а не мальчишка. Если бы мальчишка родился, князь бы дитя травнице не оставил, забрал и со своими сыновьями воспитывал.       А так ее Ладушка выросла с ней. Пусть люди и косились да порой судачили, да кто ж супротив травницы пойдет? Родила дочку, да и радоваться надо, наследница лекарского дела есть. Как подрастет, глядишь, и матушке своей помогать будет, потом и место ее займет.       Всеславу-травницу уважали. Знала она, какую травку дать, чтоб в груди давить перестало, чтоб кашель, с Мораной и зимой пришедший, прошел и с собой в Навь раньше времени не унес. Детей принимать будет, в Явь им путь освещать. А то, что отец ее неизвестен, ну и ладно. Девчонка-то хорошая, ладная. Ладушка — так ее и прозвали.       Расцветала девица. Из ребенка превращалась в девицу-красавицу. Уже и замуж можно было отдавать, да только побаивались парни молодые к Всеславе идти, уж больно строга и сурова была женщина. Да и бабка у Лады тоже хоть и стара, да крепка и уж больно придирчива. А от ворот поворот получить боязно было — засмеют и засудачат потом. Не хотелось молодым парням ушами пылать, так что ждали все праздника, дня Купальского, где можно было свой интерес выразить и за девичье сердце с венком, ее руками сплетенным, побороться.       — Жениха-то себе присмотрела, а, красна-девица? — Всеслава со скупой улыбкой смотрела на свою дочь. — Не давись едой да не спеши, чай не вороги на пятки наступают да хлеб последний отбирают.       Щеки залило румянцем, и запылали уши, выделяясь среди золотых волос и бледной кожи пожаром ярким.       — Да какие женихи, матушка? Не хочу я замуж…       — Э, девица-красавица, так не пойдет. Всех разберут, и будешь в девках сидеть, — беззлобно упрекнула мать свою дочь. — Давай-ка, рассказывай, кто из молодых парней тебе люб.       — Да не люб мне никто, матушка, — в синих глазах плескалась искренность, а лицо заливал румянец. — Не лежит мое сердце девичье ни к кому. Видно, пока еще свою судьбу не повстречала. Макошь еще нить-дорогу к моей судьбе не указала.       — Судьба, говоришь… — Всеслава нахмурилась. Была у нее Судьба, да не больно-то завидная. Влюбиться в князя — глупость несусветная, а поди же ты, пошутила богиня Макошь, спряла нить судьбы такую. И горюй, не горюй, сердце пусть болеть уже перестало, дочка-отрада глаз радует. Да и у князя вроде все ладно, и жинка, княгиня, женщина мудрая, и сыновья добрые, и дочки все, как на подбор, красавицы.       Хорошо, ее Ладушка больше в мать и бабку свою пошла, хотя и лучшие черты от батюшки своего взяла. Но все же. Пусть люди судачат, да только не догадаются, чья кровь в Ладе бежит. Не простит княгиня ни Всеславу, ни дочь ее.       — Когда на костер пойдешь, рубаху возьми новую из сундука. А то как оборвыш бегаешь уже в своем сарафане.       — Хорошо, матушка! — вытерев рот рукавом от молочной пены, девушка заулыбалась и подхватила два ведра и коромысло. — Я за водой!       Смотрела ей вслед Всеслава с горечью во взгляде, качая головой.       — Чего смурная с утра? — проворчала, сидя на скамейке, старуха. — Большая уже девка выросла, ладная. Радоваться надо.       — Неспокойно на душе у меня, матушка. Вроде и праздник светлый, а камень на душе лежит.       — Птенцы вырастают, дочь. Рано или поздно их надо отпустить из гнезда. Время уже, считай, пришло.       — Знаю. Только дочь моя для меня всегда малой останется. Тяжело отпускать.

***

      — Вот дура! Распусти ты их уже, такую красоту прячешь! — Василиска встала в позу руки в боки и грозно нахмурилась. Выглядело это, впрочем, совсем не угрожающе, а скорее забавно.       — Вы там через костер сигать собрались. Ты мне предлагаешь с этим вот?.. — Лада показательно приподняла заплетенную косу. — В огонь прыгать? Тебе технику безопасности никто не объяснял, что ли?       — Ой, да там костер-то будет… Да и вообще, девушкам незамужним позволяется! Это после свадьбы чуть ли не паранджу тогда надевали или хиджаб? Ай, да черт с ним, не помню!       — А после костра в воду, — ехидно усмехнулась Лада. — Мне их еще после этого сборища еретиков, на которое, я боюсь, как бы Святая Инквизиция не сбежалась, это все еще и расчесать надо. И кто после этого из нас дурной?       — Ой, ну и расчесала бы! Чего уж, хоть раз в году бы свои волосы расплела, а то как будто из другого века бабка старая или жена с пятнадцатью детьми, тем волосы распущенными носить не позволялось!       Лада лишь вздохнула и ловко закрепила вокруг головы очелье*. После чего одернула длинную льняную небеленую рубаху. Лен был приятен к телу, в жару в нем не было жарко, слегка холодил. Была бы воля Лады, она полностью сделала бы свой гардероб изо льна, вот только мялся он ужасно и никакой утюг с ним бы не справился. Конечно, сейчас, в век технологий, ткань проходила разные обработки и в ней присутствовали добавки, которые понижали сминаемость льна, да только это было немного не то.       На ноги она надела босоножки, которые абсолютно не шли к образу, но ходить босиком она, откровенно говоря, боялась. Так что пришлось признать, надо было раздобыть где-нибудь лапти. Хотя… и тут весьма спорное композиционное решение. Проще действительно босой.       — Ты хочешь сказать, что вы будете сигать с берега Иртыша? — Лада остановилась, едва успев захлопнуть дверь машины. — Ты серьезно?       — Конечно! Так положено! Прыгать надо в воду с течением, которая ассоциируется с рекой вечности и времени и должна унести все ненужное от человека. Это есть суть очищения…       — Да вы сектанты и самоубийцы! Ночью! Ночью в Иртыш прыгать! Озеро вам чем не угодило?!       — Течения нет! О, Леха, привет! — Василиска тут же весело поскакала в сторону парня, пришедшего со стороны костра, что пылал, как пионерский костер на зарнице. Пламя, казалось, взвивалось под самые небеса, а звезды на небе были невероятно яркими, что было странно, не так уж мы далеко от города.       — Привет, Василиса Прекрасная! — парень подхватил Василису и закружил. — Хорошо ли добралась, Премудрая моя!       — Как видишь, не потерялась! — засмеялась сестра. — Знакомься, это моя старшая и жу-у-утко серьезная сестра Лада.       — Ладушка, значит, — парень улыбнулся, оценивающе окинув меня взглядом. Стало неуютно. — И в правду как из другого века свалилась!       Лада лишь пожала плечами.       — Так мы идем?       — Да. Скоро начнется! Еще пару человечков подождем и будем веселиться! Вы, кстати, венки-то сделали?       — Обижаешь! — Василиса тут же полезла в машину и вытащила из нее два венка. Венок Лады был аккуратным и ровным, с подобранными цветами, а вот Василисы представлял из себя нечто перекрученное, похожее на охапку сена. Впрочем, Алексея это не смутило, и он подставил голову под венок, который Васька тут же надела на него. Он же, до этого сняв свой, тоже ей нахлобучил кривоватое творение.       — Венки дарят возлюбленным! — радостно заявила Василиса.       — Да знаю я, — Лада вздохнула и, взяв свой венок, аккуратно надела его себе на голову.       Пора было окунуться в атмосферу древнего праздника их предков.

***

      — Эй, Ладушка!       Девушка обернулась, отвлекаясь от своего венка, куда вплетала цветки клевера.       — О, Зорька!       Зореслава тут же приземлилась рядом с подружкой и вытянула ноги, не боясь, что ее голые коленки кто-нибудь увидит, кроме подруги. Светлая русая коса упала рядом в траву.       На лугу было жарко. Пахло свежей травой и цветами. Над головой раскинулось ясное летнее небо с редкими белыми облаками.       — Ладушка, мне помощь нужна! — Зореслава откинулась спиной в траву и раскинула руки в стороны жмуря глаза.       — Чем смогу, подсоблю. А в чем помощь-то? — Лада сорвала следующий цветок, начиная его вплетать в венок.       — Храбрости мне не хватает. Не знаю, где ее взять.       — А на кой тебе храбрость-то? — Лада удивленно посмотрела на подругу, которая всегда была бойкой и смелой.       — Ратибор.       — Что Ратибор? — не поняла дочка травницы.       — Люб он мне. Да храбрости ему признаться в этом нет у меня.       — Так подари ему венок и все!       — А если откажет?       — Не откажет! — Лада солнечно улыбнулась и начала вплетать следующий цветок в венок. Солнце медленно клонилось к закату.       — А на капище кто порядки наводит? — Зореслава беспокойно мяла травинки между пальцев. Звонко стукнул колокол у пасущегося в отдалении быка.       — Соловейку отправили все цветами и дарами украшать. Утром на заре славить Ярило пойдем, самые ценные дары принесем.        — Мы пойдем?       — Да, матушка сказала, время наше пришло богов славить, — Лада спокойно улыбнулась, прищурилась, запрокидывая голову на солнце. — Ох, палит.       — Смотри, чтоб головушку не напекло. Сегодня день такой. Кстати, на, держи, батька вчера на кузне сплавил, — Зореслава протянула подруге тряпицу. Лада приняла дар в руки и развернула.       — Коловрат?       — Он самый. Бабка говорила, что если накануне Солнцеворота знак Коловратов в огне да из стали выплавить, он силу особую имеет.       — Благодарствую, — оглаживая пальцами теплую, нагретую солнцем, печью и днем Ярилы металлическую подвеску, искренне поблагодарила Лада. Простая, да не в яхонтах и дорогом металле драгоценность, амулет.       Только вечер начал к сумеркам склоняться, как парни начали складывать кострище, которое запалили, стоило только потемнеть теням лесным. И вот языки пламени взвились в небо, начались хороводы и песни. Лада ободряюще улыбнулась Зореславе и подтолкнула ее в спину, тут же ныряя в хоровод. Казалось, на праздник пришла вся деревня. Песни звучали, взлетая к небесам, славя Купалу и Ярило, вместе с кострищем, все больше завораживали. Колдовство самой короткой ночи окутывало людей, собравшихся на берегу реки.       Разгоряченная, вспотевшая и веселая Лада в какой-то момент оказалась прямо у огня, что отблески по земле и примятой траве бросал, красные, с ночными тенями спутанные.       — Прыгай! — первой закричала счастливая Зореслава, на ее голове был венок Ратибора, рядом с которым она стояла слегка смущенная, но без сомнений переполненная радостью.       — Прыгай! — поддержали ее остальные и парни и девушки, умудренные же мужчины и женщины, а также старики лишь заулыбались.       Кольнула сердце какая-то тревога, да отпустила.       Рассмеялась Лада громко, заливисто, ногами босыми, в земле и траве испачканными, в землю уперлась, разбежалась и прыгнула, одним махом через костер перелетая. Жаром опалило ноги, взвилось пламя вслед за ней, но Лада, не остановившись, со смехом и счастливым визгом сделала еще несколько шагов и, оттолкнувшись от земли еще раз, прыгнула прямо в бегущую речку, ударяясь об воду, погружаясь в нее полностью, вместе с головой. Вода смахнула с макушки венок, дернув ногами, она попыталась оттолкнуться от дна, чтобы всплыть, но нечто будто схватило ее за ногу.       «Мавка?» — мысленно запаниковала Лада и задергалась, пытаясь вырваться из рук утопленницы. В ночь на Купалу еще и нечисть всякая просыпалась, но около кострища ее быть не должно было. Людей они бояться в эту ночь!       Замолотив руками и задергав ногами, она попыталась всплыть, но нечистая отпускать ее явно не желала. Легкие жгло, и воздуха совсем не хватало.       «Мама!» — вытягивая руку вверх, пытаясь достать до поверхности, отчаянно позвала девушка, невольно размыкая губы. — «Мама!»       В глазах потемнело.

***

      Какая же вечеринка без алкоголя?       Лада поморщилась. Те самые, ради которых празднество задерживалось, привезли аж несколько ящиков.       Сама она не пила и пить не собиралась. Пристроившись в сторонке на бревне, не так уж и далеко от костра, она обхватила себя руками за плечи и мысленно костерила сестру и все, что ее окружало.       — Попойки не будет, попойки не будет! Тьфу! — Лада сердито нахохлилась, волком смотря на веселую молодежь.       Лучше бы дома осталась.       Не то чтобы Лада не любила повеселиться. Просто осторожность и голова на плечах твердили. Не к добру пьянствовать на берегу реки с течением, рядом с костром, да еще и ночью, вдали от цивилизации. Глупость несусветная! Ничем хорошим это закончиться точно не могло.       Сердце чуяло беду. За папоротником, что ли, сходить прогуляться? Один черт, вдруг он желание исполнит, раз и дома!       Нехорошо пить и в воду в реку сигать. Иртыш глупых не жалует. Потонут же.       — Эй, Лада, прыгнуть не желаешь? — стоило Ладе только ступить в сторону лесочка, как ее окликнули. Вот же…       — Нет, спасибо, — Ладе жизнь была еще дорога.       — Да чего ты ломаешься?       Гул согласных голосов. Лада поморщилась. Сейчас начнется — «Ты меня не уважаешь?». Вздохнула. Ладно. Через костер, так через костер. Можно и прыгнуть. Главное, с берега в реку не сигануть и по дурости не утопится. Лучше сделать, чем потом будут доставать, еще и на пьяную голову в костер швырнут, не дайте боги…       Плясали языки пламени, завораживали. Трещали поленья, шептал огонь, с ветерком ночным играясь да тенями перемигиваясь.       Страшно.       Не верила Лада в богов языческих. И в христианского бога не верила. Атеисткой себя считала. А тут испугалась.       «Вот дура!» — одернула себя девушка.       — Живу в лесу, молюсь колесу! — буркнула она и решительно отступила немного назад.       Всего ничего — через костер прыгнуть! Плевое дело!       И нечего верить во всякую ерунду! Столько лет прошло, какая магия? Какие боги языческие?       Ну-ну. Еще в папоротник, что желание исполняет, поверить осталось. В домовых и барабашек, в бук, Кровавую Мэри, бабайку и то, что черный кот, через дорогу перебежав, неудачу накликает, как и баба с пустыми ведрами. Чушь же!       Скепсис во всей красе. Пережиток прошлого! Да, начиталась литературы всякой, что полынь под порог от нечисти кладут, что крапивным веником эту же нечисть выгоняют. И вообще! Макошь, Морана, Перун, Даждьбог… любила Лада сказки, но сказкам в реальности места нет.       Подхватив подол рубахи и косу, крепко сжала их в кулаке. Пламя, казалось, угрожающе манило, словно огарок свечки мотылька. Неприятное такое чувство по позвоночнику и шее скользнуло, будто кто-то холодом сзади дохнул. Оглянулась. Показалось. Нет никого.       — Да прыгай ты! — захохотали парни.       Шаг, оттолкнуться ногами, прыгнуть. Лихо перемахнув через костер, Лада выдохнула, стоило ногам земли коснуться. Ощущение жара, скользнувшего по ногам, пропало.       — А в реку?       — В реку не буду, — раздраженно откинув косу, буркнула Лада.       — А надо! Это же обряд очищения, считай новая жизнь! Хэй, парни, а ну-ка давайте поможем!       — Пустите! — взвыла Лада и начала брыкаться. Но куда там! Двое парней без труда подхватили ее на руки, несмотря на все ее попытки вырваться, и заголосили.       — А ну хором! Раз! Два! Три-и-и!       Она взвизгнула, когда руки исчезли и там, внизу, прямо под ней, оказалась пустота. Короткий полет, и она со всего маху погружается в воду, от удара у нее выбивает воздух, а потом она обо что-то ударяется головой и теряет сознание.       Чтобы в следующий момент очухаться, нащупать ногами дно и, оттолкнувшись, всплыть, отчаянно хватая ртом воздух.       С берега заулюлюкали и закричали что-то одобрительное. Пытаясь проморгаться и откашляться, она в сердцах выдыхает:       — Суки! Сволочи! Лиходеи! — заругалась себе под нос Лада и головой тряхнула. — Лиходеи?.. Тьфу! Сходила на праздник языческий! Чуть не утопла!       Доплыв до берега, без труда ведомая течением, попутно зачем-то прихватила с собой венок. Кострище горело ярким пламенем, но смотреть в ту сторону не хотелось совершенно. Девчонки же поснимали свои венки и, поставив на них свечи, пустили по воде прямо с берега. Течение тут же их подхватило и понесло в ту сторону, куда отплыла Лада.       — Холодно, зараза! — охватив себя руками за плечи, она вскинула голову к небу и не сдержала восхищенного вздоха. — Вау!       Яркие звезды рассыпались по небосклону жемчугом по черному бархату, так низко, что, казалось, можно было бы дотянуться до них рукой.       Воздух стал совсем прозрачным и лёгким, что дышать, да все никак не надышаться. А ведь раньше такого не было. Даже немного голова закружилась.       На берегу полыхало кострище, венки-огоньки разбегались по реке, а над головой светили звезды, так низко и так ярко, что просто не верилось.       Не верилось.       Намокшие волосы оттягивали голову, вода стекла с мокрой рубахи, что облепила все тело. Стояла Лада, венок к груди прижимала да смотрела широко раскрытыми глазами, будто приворожил кто.       Было легко.       И было страшно.       Потому что что-то было не так. Что-то не сходилось. Но понять, что именно, она не могла.       «Домой надо, к матушке, рассказать ей все. Тут до деревни рукой подать. Пусть дальше без меня празднуют».       Да, надо бы домой к мат…       Стоп.       В какую деревню? Мама в городе живет. Надо к машине двигать и Василису с собой прихватить.       Перед глазами все поплыло. И вместо родной мамы встал образ незнакомой, но почему-то до боли родной женщины.       «Домой надо» — перед глазами встала картинка дома, деревенского такого, будто в самой глубинке России, под старину. — «К бабушке!»       Лада сглотнула, нервно облизала мокрые от недавнего купания губы.       — Какая бабушка? У меня бабушки все уже на небесах, что с маминой, что с отцовской стороны… — недоуменно проговорила себе под нос, убирая рукой влагу с лица набежавшую с волос.       Старая, полностью седая и какая-то даже жутковатая женщина, опирающаяся на палку и едва не подметающая своими седыми волосами землю, промелькнула, будто видение, перед глазами.       Слишком реалистично видение.       Зажмурившись, Лада почувствовала, как задрожали ноги, и рухнула на колени, по самую талию погружаясь в воду, выпустив из рук венок.       Что за чертовщина?!       В следующий момент раздался какой-то свист, и над ухом что-то пролетело. Лада дернулась и уставилась на какой-то темный прутик, чей наконечник торчал из воды. Протянув руку, дернула наконечник, нащупав его в воде, и недоуменно уставилась на черную… Стрелу?       — Это что? Стрела?       Но ответа на свой вопрос она получить не успела. Кто-то пронзительно закричал с берега.       — Бегите!       Лада дернулась.       С реки было хорошо видно освещенный кострищем участок земли, на который из лесу выскочили какие-то жуткие мужики, выкрикивая на незнакомом языке. Кто-то закричал, кто-то заплакал. Послышался лязг металла.       Страшно.       Лада, сжав в руке стрелу, вновь посмотрела на нее. Острый наконечник, не бутафорский.       Еще секунду она сидела в воде, после чего отбросила стрелу в сторону и рыбкой нырнула в воду, руками загребая поначалу ил, но вскоре, подхваченная течением, начала грести.       В голове метались мысли, бешено и хаотично.       Прочь. Прочь отсюда! Бежать!       «Бабушка! Мама!»       Валить надо, валить.       «Я босоножки посеяла…» — крайне идиотская мысль мелькнула, когда Лада, тяжело дыша, на дрожащих ногах выползла на берег.       Хрустнула ветка.       Дернувшись, она медленно подняла взгляд и наткнулась на жуткую морду какого-то страшного мужика. С секунду она смотрела на него дикими глазами, после чего, издав тонкий визг, попыталась сигануть обратно в реку. Но не тут-то было.       Проворно и ловко, страшила схватил ее за косу и дернул за нее, тут перехватывая и наматывая её на кулак с предвкушающей улыбкой.       — Пусти! Пусти душегуб! — взвыла она молотя ногами по земле и пытаясь своими руками отодрать его руки от своих волос.       Изначально она хотела прокричать «чокнутый», но в последний момент что-то пошло не так.       Мужик довольно хмыкнул, а после чем-то приложил по голове.

***

      — Лада! Лада! Очнулась! Она очнулась!       — Васька, ты?.. — прошептала Лада пытаясь рассмотреть лицо сестры.       — Ты только не отключайся хорошо? Глаза не закрывай, пожалуйста! — давясь всхлипами выдавила из себя сестренка. — Мы тебя мигом в больницу домчим, хорошо? Только глаза не закрывай!       — Вот же дураки! Говорила же, Иртыш глупцов не жалует… — пробормотала Лада и закрыла глаза.       — А мавки таких любят… — шепнул кто-то.