Con fuoco

Когда-то я мечтала умереть на средиземноморском побережье, будучи старой и немощной. Но сегодня хочется петь гимн всему живому, хочется танцевать, ощущать солоноватый привкус мидий во рту, смешанный с томатным соусом и каким-то сицилийским белым… И чтобы песня… Может быть, совсем не итальянская, надрывная и протяжная, рвала мою мечущуюся душу… В темноте холодной весенней ночи я вижу всполохи огня… Сколько раз горел Рим? И от чего? Был ли безумцем Нерон, наблюдавший, как огонь пожирает дома и улицы старого города? Заметал ли кто-то следы, сжигая пламенем все сущее, или это было случайностью- дело рук неловкого фаерщика, что торопился на площадь похвастаться своим мастерством и неуклюже опустил пои в смолу, расплескав ненароком кипучую смесь? Пока он рассекал светом темноту площади Таормина, жаром стаффа резал пространство и выдувал огонь, он думал о той, что живет на противоположном берегу моря. Впервые пойстер разглядел ее сквозь забытие, когда она лечила раны, оставленные на руках пламенем. Тогда он только начал овладевать искусством факира… Или наоборот. это оно овладевало им… И ожоги на руках-это меньшая цена, что он мог заплатить за ремесло?! В горячке и адской боли он шел прочь из города к морю, чтобы приблизить смерть. Глубокие раны невозможно ныли, и в голову иглой впилось одно желание: опустить кисти в холодную воду, чтобы чувства притупились, давая сознанию передохнуть. Где-то на пути к берегу, когда крики чаек слышались совсем близко, а ветер приносил знакомый запах моря, он утратил связь с реальностью, даже не осознав, насколько близок был к цели. Сон смешивался с явью, и перед ним менялись картины одна за другой, в которых сложно было различить, где мир видимый и тот, что рождал его воспаленный мозг. Ему казалось, что она голыми руками достает мафалду из печи, а потом вдруг танцует босиком на углях, рассыпанных из камина прямо на пол… Воображение переносило его вместе с ней на городскую площадь, где он устраивал представление, а она в платье кружилась под музыку. И края ее пышной юбки терзали языки пламени, каким-то невообразимым образом не опаляя нежной кожи… Он так и не смог разгадать, что же поцеловало ее тело первым: огонь или солнце… Соседи, глядя на нездешний цвет волос и кожи, сплетничают, что она по ночам колдует. А он теперь не верит пересудам, потому что знает наверняка: она стрега. Ведьма часто сидела к нему спиной, разминая в ступке очередную снедь для заживающих ран или хлопоча по кухне в сарафане, из которого при малейшем движении выглядывал шрам, клеймом запечатлевший встречу ее спины с пожаром… Эдакие безобразные маленькие крылья, уместившиеся между лопаток… Когда она наклонялась к нему, чтобы перебинтовать заживающую плоть, он успел разглядеть, спрятанную на груди чимаруту… А потом, прожив в ее доме добрых полгода, догадался, что она таннара, хранящая звезды. Но жалость к нему, видимо, заставила ее постигать новую науку и вспоминать все, что ей раньше было известно о целебной силе трав. Однако чудесное возвращение его к жизни было ничем по сравнению с открывшейся для него любовью. Он понял что красавица не плутает дорогами привычных чувств… Она прямая и пылкая, жаждущая и ждущая, призывающая и откликающаяся, горячая и горяЩая, ненасытная и жадная… И яснее всего запомнил, что лучше на этот пожар не смотреть издалека… Нет. Это для других. Для слабых. Лучше этот огонь разводить в собственной печи, в своем камине, зажигать им свечи и лампы в доме, запалять факелы в чужих пещерах… или окунать в них цепи своих поев перед выходом на площадь! Чтобы все могли любоваться огнем, и знать, что пламя не подчинено, а ПРИРУЧЕНО! ОБУЗДАНО им! Или УСМИРЕНО!