День, когда мы встретились

И тогда это происходит. Внезапно, словно по щелчку пальцев — за одно мгновение. Истина тяжело смыкается над ним, словно исполинские волны. Проекция Сноука гаснет, оставляя их один на один в укрытом мглой зале, и едва ощутимое колебание воздуха, с которым отворяются позади них тяжелые, громоздкие двери, Хакс чувствует собственной кожей. Он счастлив, действительно счастлив — в его груди зреет небывалая гордость, и слова Верховного лидера, что стремительно растворяются в стылом воздухе, как запах крови, отдаются беззвучным, полубезумным смехом где-то глубоко внутри. «Старкиллер» был завершен. И всего несколько месяцев отделяют Первый орден от триумфа, и его самого — от величайшего достижения в жизни. Рен склоняет голову, стоит только нежно-голубой голограмме исчезнуть. — Мои поздравления, генерал. Интонации неразличимы, голос — скрыт. Это может быть сарказм, а может быть и искренность, опустошающая и беспечная. На самом деле, Хаксу почти все равно. Где-то в трахее дребезжит воздух, готовый превратиться в радостный, невольно вырванный из него возглас. Подаренная минуты назад похвала, как вино, греет и опьяняет, кружит голову. Ему легко, так легко, словно с плеч свалилась неподъемная тяжесть. — Благодарю, — усмехаясь, мягко говорит он. Пожалуй, впервые за долгое время они и не думали ссориться. Кайло делал небывалые успехи в обучении, Хакс — наконец-то завершил проект, которому отдал не один год, и не одну бессонную ночь. Они выходят из зала плечом к плечу, и двери вновь смыкаются за их спинами без единого к ним прикосновения. Иллюминатор поблизости сияет рассеянной за ним туманностью звездной пыли и газа, бесконечных переплетений невидимых нитей, которые будто пульсируют в гипнотизирующем, успокаивающем ритме, или Хаксу только так кажется. И все вокруг ощущается таким легкомысленным, ненавязчивым, и Хакс не боится показаться опрометчивым, только не в этот день, только не сейчас — особенно в этот короткий, но словно тянущийся так необычайно долго момент. — Может, вы наконец-то снимете шлем? — непринужденно спрашивает он, замирая взглядом на линии чужих широких плеч. Рен оборачивается, и его взгляд, даже сквозь непроницаемый визор, озадаченный, и прожигает в нем немой вопрос. Он замирает, и смотрит, изучает. — Бросьте, магистр. Мы сотрудничаем уже год, и разве сегодня не отличный день, чтобы закончить наше знакомство? — Вы действительно счастливы, — тихо заверил его Рен, — если затеяли подобный разговор. Хакс согласен с ним — ему кажется, что он счастлив, или же близок к этому. Еще никогда прежде он не был так близок к солнцу, к звездам, и кажется, что ничто не огорчит его, и ничто не обрадует еще больше. Лицо Кайло Рена — почти последнее, что его беспокоит. Почти. И даже если за металлом срывается нечто бесформенное, нечто изуродованное до неузнаваемости, это не станет для него неприятностью. В любом случае, это станет еще одним его подарком на сегодня — чужая покладистость, как и похвала, не может не радовать. Хакс слышит глухой, хриплый вздох, словно с усилием проходящий через воздушные фильтры, он отчетливо видит, опуская взгляд, как со скрипом перчаток сжимаются в кулаки крупные, широкие ладони, и плащ на чужих широких плечах вздрагивает, словно потревоженный одним единственным прерывистом вздохом. Рен колеблется — секунду, две, три — внезапно поднимает руки к скрытым фиксатором шлема, и ровные контуры металла, кажется, с треском раскалываются на фрагменты, являя чужому взгляду наконец-то не обезличенное и живое. — Не может не радовать? — переспрашивает Рен, вновь крадя его мысли, и последнее слово — уже не искаженно равнодушным вокодером шлема. До Хакса доносится низкий, мягкий, человеческий голос, так похожий на эхо прошлого. Он смотрит, чувствуя, как застывает кровь. И тогда это действительно происходит. Внезапно, словно по щелчку пальцев — за одно мгновение. Истина тяжело смыкается над ним, словно исполинские волны, а потом сбивает с ног. — Это был ты, — говорит Хакс единственное, что может сказать. — Ты был Беном. И губы напротив лишь искажаются в чем-то, что напоминает ему горькую, неловкую усмешку.

***

Хакс помнит его. Он уже видел его однажды. Прикасался к нему, чувствуя, как в груди тлеет азарт и нечто такое же горячее, как пламя. Целовал его, осознавая, что времени почти не осталось. Когда-то давно, почти в прошлой жизни. Некоторые его воспоминания — только эхо забытых голосов, только отблеск света, но не он сам. Некоторые фрагменты прошлого — только лица, только прикосновения, и только ощущения, такие же сильные, как и пустые. В его голове роятся бесчисленные данные, отчеты и отрывки личных встреч: в его голове слишком много, и порою это даже лишает его сна. Но это воспоминание — особенное, оно горит ярко, как маяк, оно продолжает взывать к нему, даже годы спустя, продолжает освещать ему дорогу, когда он невыразимо потерян, как уносимый в безнадежную серость океана корабль. Хакс помнит все, каждую деталь, и каждое слово, и так отчетливо, словно это должно было стать чем-то большим. Чем-то большим, чем простая, короткая интрижка — его личный мятеж. Чем-то большим, чем своенравным, но безрассудным побегом от строгого контроля отца. И он помнит. Планета, где-то на окраинах Центральных Миров, название которой Брендол скрывал, его личная встреча с кем-то из опальных офицеров, на которую он по необъяснимым причинам взял своего единственного сына. Контроль, контроль по всем, в каждом вздохе — и его безоговорочное подчинение, в то время как внутри кипит бессильная, холодная ярость. Рядом с отцом трудно дышать, это его личная пытка, он словно окутан пеленой загустевшего воздуха, и он проталкивается в сдавленные легкие тяжело, невыносимо тяжело, словно камень. Хакс ненавидел каждую минуту, каждое мгновение. Отец наставил на него палец, словно он до сих пор был ребенком, а его лицо привычно исказилось от гнева. «Жди здесь», — скажет он, прежде чем развернуться и скрыться в одной из многочисленных комнат. Его уход наконец-то позволит Хаксу не задыхаться, а вдохнуть полной грудью. Но место, в котором он обязан был ждать, выглядело для него тогда не иначе, как рай. Это было всего лишь фойе одного из отелей, но вокруг него застыла сдержанная роскошь, далекая от привычного ему аскетизма собственного дома — неоспоримое богатство, в который раз подчеркивающее принадлежность к Центральным Мирам. Кремовый камень и бело-розовый мрамор, витражные стрельчатые окна, заостренные арки, к которым приходилось высоко поднимать голову, желая увидеть, и белоснежные колонны, украшенные витиеватыми, резными деталями. И даже цвета, их оттенки, что его окружали, словно казались красивее, чем было возможно: ослепительные и приглушенные, яркие и темные, успокаивающие и, конечно, откровенно волнующие, и словно заставляющие его взглянуть на них еще раз. И Кайло был там. Точнее, еще не Кайло — Бен. Он опирался на одну из колонн, и только сейчас, в этот самый момент Хакс наконец-то понял, что светло-бежевые одежды, в которые тот был одет, на самом деле являлись одеянием молодого джедая. Парень выглядел не старше его самого, его лицо было таким странным, таким ассиметричным, но бесспорно красивым, и настолько выразительным, выражавшим словно сразу несколько эмоций за раз, что любой, кто на его взглянет, ответил бы сразу и без колебаний, что юноша, скучая, пребывал в ожидании. Но Хакса очаровало не это — и если быть честным, он и сейчас не до конца понимал, что именно это было. Наверное, это была их судьба — встретиться однажды, а потом друг друга утратить. И он пытался — действительно, пытался. Хакс пытался смотреть на что угодно другое: он смотрел на людей, одетых с изыском, претенциозно и элегантно, смотрел на кремового цвета нежные стены, смотрел на искусные резные детали, которыми были увенчаны уходящие ввысь колонны из мрамора, но все его старания оказались тщетны. Его взгляд каждый раз возвращался к этому парню. К его неловкой, скованной позе, что лишь казалась для других непринужденной. К его обхваченной мягким ремнем по-мальчишески узкой талии. К мерцающим темным глазам, внезапно посмотревших на него в ответ. Было в нем что-то такое, к чему постоянно хотелось вернуться. Как планета, на орбите которой Хакс оказался случайным образом, и уже не мог вырваться, как бы ни пытался. Было в нем что-то неопровержимо загадочное, что-то умело скрытое от глаз, некий покров таинственности, который так хотелось снять. Откровенно невинное и одновременно с этим призывающее запятнать. Отчетливо молодое, юное — не успевшее ни огрубеть, ни покрыться такой необходимой броней. Он был настолько другой, ему противоположный, что им хотелось обладать. Хотелось сделать его своим — хотя бы на время. И Хакс принимает решение меньше, чем за секунду. Желание, всеобъемлющее, опьяняющее, накатывает внезапно, и накрывает с головой, крадет один единственный удар сердца и вздох. Он уже не осознает, не пытается узнать, откуда оно, к чему оно может привести, и оно совершенно безумно, каким и должно быть, но ему невероятно, до невозможности легко, а большего ему и не надо. Ему наконец-то так легко дышать. — Как тебя зовут? — спрашивает он, мгновенно пересекая разделяющее их пространство и становясь рядом, и колонна под его тонкой рубашкой холодна, каким и должен быть мрамор. Интонация его голоса нахальна, напыщенна и самоуверенна — такая же, как и в тех редких барах и кантинах Арканиса, где Хакс изредка отмечает с сокурсниками успешное окончание сессии. Но здесь не пахнет алкоголем, свет не приглушен, и не льется на них с темного, низкого потолка, а дым сигарет не разбавляет настойчиво витающей в воздухе неподдельной радости, наоборот — здесь идеально, безупречно чисто, настолько, что Хакс почти чувствует себя неуютно. Но всю его грудь заполняет жгучий и страстный азарт, и он только смотрит парню в глаза, миндалевидные, темно-карие и проницательные не по годам. Он не думает ни о чем другом, как о том, чтобы увидеть их влажными от удовольствия под тенью длинных, дрожащих ресниц. Парень вздрагивает, и на его лице россыпь родинок, а в угольно-черных волосах, едва не достающих до плеч, видится тонкая косичка с серебристой бусиной на конце. Совершенно, абсолютно очаровательно. Темные глаза пронзительно вглядываются в него — всего несколько мгновений, растянутых в непреодолимую вечность — и Хаксу внезапно кажется, что его видят насквозь, что все его мысли, намерения, цели внезапно оказываются снаружи его головы, и щедро преподносятся, как откровение, кому-то другому в колыбели сложенных ладоней. Но он не успевает задуматься насчет этого странного ощущения. Парень, слегка замявшись, неловко улыбается. — Бен. — Хочешь пойти со мной, Бен? Хакс идет дальше собственных слов — аккуратно смыкает пальцы вокруг чужого запястья, и Бен смотрит так уязвимо, открыто, а его взгляд представляет собою поле сражения противоречивых эмоций. Нежная кожа под его хваткой кажется неоправданно горячей и мягкой, и он ненавязчиво поглаживает большим пальцем точку пульса, чувствуя, что и у него самого от внезапного волнения кружится голова. Хакс прекрасно знает, как выглядит, изнемогая от желания, и каким соблазнительным может казаться вот так, он знает, как лихорадочно и лукаво могут блестеть его зеленые глаза, и знает, что его намерение прослеживается во всем, что он сейчас делает. Но в голове — блаженная пустота, а губы невольно складываются в легкую, невинную ухмылку. — Я… На какое-то мгновение Хакс ожидает услышать отказ. Закономерный, вполне объяснимый отказ, который пройдется по душе тонкой болью. Возможно, он выбрал не того, возможно, он совершенно его не привлекает или у этого парня уже кто-то есть… — Да. И Хакс наклоняется ближе, говорит так тихо, чтобы никто, кроме их самих, не услышал: — Тогда найди нам место, где мы могли бы быть. — У меня есть… — и Бен опускает голову, не договорив, а волосы скрывают его лицо, пока всколыхнувшееся в его застенчивом голосе смятение не исчезает так же внезапно, как и появилось. — У меня есть здесь комната. Хакс осознает, что улыбается, и только крепче сжимает пальцы на его запястье. — Тогда веди нас, Бен. На какое-то мгновение взгляд напротив становится нерешительным, в глазах Бена проскальзывает мимолетный страх. Он колеблется, словно принял решение необдуманно, беспечно, и Хакс выжидательно наблюдает за ним — до тех пор, пока тот не делает первые шаги, становясь впереди и неторопливо, словно чего-то опасаясь, действительно ведя за собой. И Хакс лишь позволяет ему быть тем самым маяком, что освещает незнакомую водную гладь, позволяет ему быть тем самым якорем, что держит его, крепко, надежно, бережно, здесь и сейчас, и стирает все его мысли об отце, все его мысли о собственных безрассудстве и глупости… Он практически не следил за тем, что было вокруг. Изящные перила, непрерывной резкой линией уходящие вверх, лестница, кремовые стены и незнакомые лица, чьи цепкие взгляды останавливаются на них, чтобы мгновением позже исчезнуть — это было неважно, это было посредственно. Хакса занимают только плечи Бена, что он неотрывно видел перед собой, только его темные волосы, лежащие плавными волнами, и тот один единственный раз, когда Бен оборачивается, встречаясь с ним взглядом, и его глаза так же невинны, и по-прежнему полны удивления, словно он до сих пор не уверен, и отчаянно пытается решиться, даже если уже прикладывает свободную ладонь к кодовой панели одной из комнат на втором этаже. Но и это становится неважно. Хакс знает только то, что как только за ними закрывается дверь, он толкает Бена к стене, и запускает пальцы в его волосы, напоминающие струящийся на его коже шелк. Бен теплый, невозможно теплый, бледность его скул неумолимо теплеет, окрашивается слабым румянцем, и Хакс вновь думает о том, что за свою жизнь не встречал лица интереснее. Бен — словно редкая драгоценность, исключительная, единственная в своем роде. Таких еще не было, и вряд ли будет в дальнейшем — столь же отзывчивых, столь же чувствительных, и невинных, как первый летний дождь Арканиса. Бен словно бы испуганно выдыхает ему в рот, приоткрывает губы, и они целуются, и это отчего-то ощущается так сладко. Хакс не считает поцелуи, которые он дарит, он не считает и те поцелуи, что дарят ему самому, но ему почему-то кажется — это первый поцелуй Бена. Его целуют неумело, искренне и так самозабвенно, что становится совершенно плевать на все, что происходит вокруг: Хакс практически не различает, где стены, а где — ткань их одежд, на какие-то минуты все расплывается, и он покачивается, словно на безмолвных, но своевольных волнах. Бен целуется смазано, он иногда промахивается, и его губы касаются кожи раскрасневшихся щек, но так — даже лучше, даже приятнее. Он вздрагивает, когда Хакс сплетает их языки, и кажется, издает какой-то звук, раскрепощенный и смущенный одновременно, и он тут же, мгновенно тонет, жадно проглоченный. — Я могу лучше, — мучительно проговаривает Бен, словно прочитав его мысли. И Хакс только чувствует, как сгорает — в удушающей, необъятной лихорадке, вспыхнувшей в его теле с новой, неистовой силой. Еще никогда он не был с кем-то настолько неопытным, настолько живым, что воздух вокруг словно неугомонно вибрирует, потрескивает, заряженный чем-то невидимым, и заставляет его скрытую одеждой кожу покалывать. Еще никогда Хакс не выбирал кого-то столь необдуманно, но так удачно — и ему так хорошо, что хочется остаться. Остаться, только бы не возвращаться обратно. — Я могу лучше, — повторяет Бен, и его пухлые губы дрожат, а темные глаза — откровенно блестят. И Хакс, лукаво оскаливаясь, дает ему это — просто почувствовать, наполниться тем, чего он, должно быть, был так незаслуженно и долго лишен. Он щедро дарит ему поцелуи — целомудренные, только краткое прикосновение губ, непристойные и расслабленные, как поглаживание языком изнутри, и легкомысленные, но интимные, вдыхание одного горячего воздуха на двоих. И Бен как дорогое вино — раскрывается под его губами букетом оттенков, оставляет тонкое, сладкое послевкусие, посылает вдоль тела искрометный, словно электричество, жар. Хакс просовывает пальцы под его мягкий ремень, и тот мгновенно ослабляется, почти спадая с талии, и кажется, он едва ли не единственное, что держит края его светло-бежевых одежд, и та слегка распахивается на груди, так, что Хакс видит его подрагивающую яремную впадину. — Как твое имя? — в перерывах между поцелуями спрашивает Бен. — Оставим это на вторую встречу. Но второй встречи не будет, и Хакс с сожалением прослеживает подушечкой пальца вдоль чужих губ, распухших и влажных. Бен смотрит на него слегка осоловело, его глаза распахнуты, но словно слепы. Это красивее, чем бело-розовый мрамор, и в сто крат великолепнее, чем роскошь Центральных Миров. Бен слишком взволнован, чтобы притворяться стойким, но он по-прежнему напряжен, по-прежнему не отпускает себя до конца. Его пальцы впиваются в бока Хакса крепче, чем следовало бы, он держит его, кажется, инстинктивно, бессознательно, словно пребывая в страхе, что его покинут, оставят, бросят, что Хакс внезапно передумает, обманет, предаст. И когда Бен пылко и слепо тянется за еще одним поцелуем, Хакс усмехается ему в губы: — Ты не привык расслабляться, не так ли? Но Хакс не собирается выслушивать ни сбивчивые извинения, ни объяснения. Ему не обязательно знать, почему глаза Бена так виновато блестят, почему он так стремится угодить, оправдать себя в глазах тех, кто от него чего-то ждет. Вместо этого он вновь смыкает пальцы вокруг его запястий, и ведет вглубь комнаты — до тех пор, пока не толкает Бена на светло-серый, бархатистый диван, и тот следует за ним так же, как следовали за ним, покорно и молча. И когда Бен мягко падает на спину, даже не смея отвести от него взгляд, Хакс уже рядом, осторожно опускается на него сверху, впиваясь пальцами в шероховатую обивку, и опять целует, потому что отказать самому себе в этом — невозможно. И он не отказывает. Хакс кладет руку на его бледное горло, на дрожащее под узкой ладонью адамово яблоко, и лениво ведет ее дальше, спускается на вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь, цепляет пальцами бежевую ткань, распахивая ее еще больше, и оголяя целые дюймы кожи, и Бен неотрывно следит за этим дразнящим движением, потерянный в ощущениях, загипнотизированный. Его живот напрягается под прикосновением, но Хакс не задерживается на нем долго: он чертит свою незримую карту и дальше, медленно перемещает ладонь ниже, и ниже — подцепляет кромку мягких брюк, пока бедра Бена не вздрогнут, и мягко тянет их вниз, и здесь, на коже, вновь разбросаны родинки, собирающиеся в очередные невидимые линии, а они — в созвездия. Дыхание Бена тут же срывается. Приоткрытый, зацелованный рот, потеплевшие широкие скулы, горящие чем-то необъятным глаза — таким он прекрасен. Он так жаден, даже если сам не осознает этого, так жаден до прикосновений, что Хакс готов дать ему все, все без остатка, и даже больше. Хакс вновь думает о том, что и он сам так давно, целые месяцы никого не касался, никого не выбирал себе на ночь, ни в Академии, ни в шумных, наполненных сигаретным дымом кантинах, ни в объятых запахом алкоголя барах. Он так давно никому не дарил удовольствия, и ему почему-то кажется, что Бен — тот, кто не знаком с этим в принципе. Сделать это для него — превращается в жажду, необходимость. Тот дышит тяжело, словно с усилием, его бедра дрожат, когда Хакс чертит вдоль них алые линии. Пальцы Бена бережно касаются челюсти, скользят вверх, зарываются в золотисто-янтарные волосы, и словно хотят вновь подтолкнуть его голову навстречу, чтобы разделить еще один влажный, расслабленный, плавящий кровь поцелуй. Но Хакс не дает ему этого. Он опускает голову, впиваясь пальцами в его обнаженные бедра, и пускает в ход свой горячий рот и влажный, развязно движущийся язык. И Бен вскрикивает, его ладони отчаянно вцепляются в плечи. Его бедра вскидываются навстречу, и Хакс только продолжает ласкать его, чувствуя, как нестерпимо, почти болезненно горит в расправленных легких, в груди. Как мысли, навязчивые и волнующие, проглатывает бездна, такая же глубокая, как и глаза Бена. Минуты — целая вечность. Хакс не поднимает сомкнутых век, только чувствует, как дрожат под его пальцами истерзанные, разгоряченные бедра, словно этого удовольствия слишком, слишком для него много, словно это вот-вот разобьет Бена вдребезги, и не останавливается, только продолжает, и продолжает, вытягивая из Бена беспомощные, протяжные стоны, что заставляют его собственную кровь закипеть. Времени так ужасно, несправедливо мало. Он открывает глаза, только чтобы увидеть, как Бен запрокидывает голову, и его бледная, напряженная шея — мраморная колонна, его длинные влажные ресницы трепещут, и влага в уголках лихорадочно блестящих глаз ловит теплый свет комнаты, будто в ловушку. Бен прекрасен, когда отпускает себя. Бен прекрасен, когда испытывает удовольствие. Бен прекрасен, когда Хакс дает ему это. И Хакс сосредотачивается на этой откровенной мысли, как и на его дрожащих, приоткрытых губах. Он слепо скользит одной из ладоней вверх, не прекращая этой сводящей с ума Бена пытки, и оглаживает чужую грудь, оглаживает ребра, оглаживает все, до чего может дотянуться, и тело под ним, вновь вздрагивая, отзывается на прикосновения… С Беном так легко — ни о чем не думай, ни о прошлом, ни о будущем, лишь прыгай беспечно в шумную горную реку, и просто плыви по течению. С ним так легко забыть обо всем: одно движение плавно перетекает в другое, невинные поцелуи превращаются в бесстыдную ласку так же легко, как день превращается в ночь. Ему так легко доставить удовольствие, что Хакс и не думает о собственном. Он по-прежнему возбужден, и жажда продолжает тесниться в крови, в костях, и беспрестанно и не замолкая вновь и вновь напоминает о себе с каждым вырванным из груди чужим стоном, но и оно отходит на второй план, становится чем-то посредственным. Ему впервые в жизни хочется быть таким щедрым. Но воздух внезапно гудит, сгущается вокруг него, тяжело накрывает поверх одежды вторым слоем, и Хакс замечает боковым зрением какое-то движение, и это ничто иное, как предметы, что стояли рядом на столе, а теперь легко, невесомо парят, зависнув в дюйме от его поверхности. — Это… — голос Бена дрожит от едва сдерживаемых чувств, — не обращай внимания, прошу. Хакс и не собирался, ему совершенно плевать на детали. Он впитывает, запоминает другое — то, как растерянно, страдальчески звучит Бен, достигая пика. То, как его пальцы впиваются в плечи, как его бедра продолжают нещадно дрожать. Хакс напоследок проходится языком по его животу, который вновь напрягается, становясь твердым. В глазах Бена сгорают хвосты комет, в его глазах рождаются новые звезды, и Хакс не отводит от них взгляд, пока скользит вдоль его тела хищной змеей. Его губы блестят в неярком, искусственном свете, они влажные, распухшие после изощренных ласк, и когда он целует Бена, то знает, что тот чувствует собственный вкус. Но тот только стонет, устало, изможденно, и даже не думает отпрянуть, только прижимается ближе, уязвимо примыкает к нему раскрасневшейся грудью, виднеющейся между распахнутой бежевой тканью. Они оба замирают на какое-то мгновение, словно ожидая друг от друга, кто первым впадет в смятение, и они правы: все это должно тревожить, но не тревожит. Хакс вглядывается в подернутые пеленой темные глаза напротив, но больше не находит в них нерешительности, больше не находит в них страха. Это было правильным, что бы они ни думали позже. Они попеременно дышат одним воздухом на двоих, и прерывистое дыхание Бена он ощущает на собственной коже — на щеках, приоткрытых веках, частично обнаженной шее. Пальцы Бена опять зарываются в его золотисто-рыжие волосы, слегка тянут в сторону, бережно запрокидывая ему голову, а потом Бен оставляет влажный поцелуй выше его яремной впадины, и прикосновения губ заставляют вздрагивать напряженные жилы шеи. Хакс удивленно стонет, пусть и ласка ненавязчива, незатейлива, и слишком легка, как и сам Бен. Это не утоляет жажду, не приносит желанного освобождения, но от нее почему-то становится больно, словно Бен коснулся не его кожи, а обнаженных нервов. Никто до него не целовался так, словно поцелуи — сокровенная тайна, которая ни за что не должна быть раскрыта. И Бен смотрит на него так, словно он — безраздельно его, принадлежит ему полностью, и телом, и сердцем, и даже душой. А потом Хакс направляет ладонь Бена ниже, туда, где больше всего хотелось ощутить прикосновения его широких, осторожных ладоней. И пальцы Бена двигаются, ласкают так же, как губы — неумело, неторопливо, нерешительно, но так искренне, пока на изнанке век не вспыхнут ослепительно-яркие искры, и пока тугое напряжение внизу живота не превратится в горячее удовольствие, качающее его на волнах, пока не вырвет из него такие же беспомощные, низкие стоны, которые Бен мягко и бережно сцелует с его губ, посылая ему полный нежности взгляд, а в груди Хакса в это время разбивается что-то хрустально-звенящее… А потом все закончилось. Это и не могло длиться вечно, времени было непозволительно мало. Но когда все вокруг рушится, когда всего вокруг становится слишком много, у Хакса остается именно это воспоминание. То, что каждый раз согревает его, где бы он ни был. Мгновения той растаявшей, еще неокрепшей юности, их юности — ставшей на короткий вечер беззаботной и совершенной, и окруженной бело-розовым мрамором, который не погубит даже неумолимое течение времени, в отличие от них самих. Бен улыбнется неловко, и по-прежнему смущенно, когда они спустятся обратно в фойе. Он больше не спросит его имени, не спросит ничего, что помогло бы его в дальнейшем найти. Наверное, он думал, что Хакс — один из сотен новых постояльцев, сын из некой богатой республиканской семьи, и что он еще непременно встретит его, что у них еще будет время: наверное, он еще встретит его поздним вечером, когда неумолимо надвигающиеся сумерки укроют их так же, как стены, он еще встретит его следующим утром, за завтраком и сидящим за столом дорогого ресторана на первом этаже отеля, и там они встретятся взглядами, вспоминая то, чем закончилась их первая встреча. И Бен непременно узнал бы его имя, когда у них будет второй раз, ведь он наверняка думал, что и не за чем было спрашивать — никто не затевает подобное лишь затем, чтобы уже через час бесследно исчезнуть. Исчезнуть, чтобы встретиться годы спустя.

***

— Это был ты, — говорит Хакс единственное, что может сказать. — Ты был Беном. И все гаснет, свет вокруг мерцает, а потом вновь вспыхивает, все остальное забывается, становясь блеклым, как пергамент, и рассыпаясь. Он больше не думает ни о льстивых словах Верховного лидера, ни о долгожданном завершении базы — ни о чем другом, кроме того воспоминания, затерянного в тайных закромах его памяти. Но Рен вздрагивает, как от пощечины. — Это больше не мое имя, — мрачно цедит он, отворачиваясь. Хакс потрясенно умолкает, хотя на потяжелевшем в миг языке и рождаются десятки, сотни вопросов. Этого не может быть, не может, но какая-то его часть, умело спрятанная от самого себя и ранее безмолвная, тут же думает — только так и должно было случиться, только это и должно было произойти. Именно так, и никак по-другому. Подобное не укладывалось в голове. Невозможно осознать, что этому человеку он когда-то дарил поцелуи, непринужденно ласкал его под сбивчивые, низкие стоны, которые слушал почти с замиранием сердца. Невозможно представить, что Кайло Рен когда-то был Беном. Но Хакс помнит его, пусть и память обманчива, и она только забирает, не отдает: она сглаживает черты Кайло, то плавностью заменяя резкий и острый изгиб, то добавляя мягкость, которой в действительности нет, она искажает полноту губ, ширину рта, смешивает в них различные цвета, от ярко-алого до тусклого пурпура, она меняет высоту скул, грань челюсти, проникновенность взгляда, путает новой россыпью крупных родинок, вводит в заблуждение новым оттенком кожи. То лицо из его воспоминаний уже давно изменилось. И Хакс почувствовал, как зашевелилось внутри него то знакомое, давно потерянное чувство. Нет, даже не чувство — его след, догорающий так же стремительно и окончательно, как хвосты комет. — Ты знал, — укоризненно бросил он. — И что я должен был сказать? — голос Рена внезапно подрагивает, как и его пальцы. — Я больше не тот, кем был прежде, генерал. Я уничтожил свое прошлое, я убил Бена Соло, и этому больше нет места, даже если мы опять встретились волей судьбы. Я наконец-то утолил твое любопытство только с одной целью — сказать тебе, что это не станет проблемой. «Проблемой», — думает Хакс. Вот оно — то, чем было это воспоминание. Кайло говорил торопливо и резко, словно всего за одну минуту хотел разобраться с тем, что съедало его изнутри уже не один месяц с их нового знакомства перед проекцией Сноука: с того самого момента, когда он узнал его лицо, его голос — узнал в нем того нахального юношу, одетого в черную форму, который пообещал когда-нибудь сказать свое имя. Он выплюнул эти слова, словно окончательно ставя во всем этом точку. Нет, «проблема» — это то, чего Рен так боялся. Боялся, что оно ею станет. — Не станет, — спокойно соглашается Хакс, пытаясь совладать с собой. — Тебе не о чем беспокоиться. Его учтивый и сухой тон словно жалит, потому что Рен вновь смотрит на него — и его глаза внезапно таят ту же беспомощность, что и годы назад. Его лицо осталось таким же выразительным, и по-прежнему будто не знает, какую именно из эмоций показать первой. Кайло, как и Бен когда-то, пытается быть стойким там, где в этом нет нужды — там, где надо просто беспечно прыгнуть в шумную горную реку и покорно отдаться течению. Но теперь Хакс видит разницу. Она неоспорима и отчетлива, как и открывшаяся несколько минут назад ошеломительная истина. Задыхающийся, исходящий низкими стонами Бен — смесь беспорядка и отчаянно, но тщетно возводимой сдержанности. Совершенный витраж из стекла, который шел тонкими трещинами от его прикосновений, и готовый вот-вот разбиться вдребезги. И Рен — сочетание яростной, грубой заносчивости и закономерного величия, рожденного в колыбели его природных таланта, умений и наследия. Непробиваемая, блестящая дюрасталь, готовая выдержать ошеломляющий натиск. Но хрупкое стекло рано или поздно разбивается, а дюрасталь — тускнеет, усеянная вмятинами от ударов. И Хакс видит по глазам Рена: он — этот самый удар. Удар, что навсегда оставил след. Ведь это именно то, что в Кайло никогда не изменится. Он пластичен, как золото, и любое чувство — гнев, разочарование, влюбленность — придает ему новую форму. Лепит из него кого-то нового, беспрерывно наслаивая горечь или гордость поверх всего, что остается, засыпая долгим сном, где-то глубоко внутри него, как драгоценные камни. Человек, который когда-то был Беном, больше не улыбался. И некоторые его воспоминания — да, до сих пор лишь эхо, лишь лица, которые он не узнает, лишь голоса, которые он никогда не услышит. Но Рен — крупица этого самого прошлого, облаченный в настоящее и, видят звезды, отдаленное будущее. Он реален, пусть его волосы и стали длиннее, и из них исчезла та одинокая падаванская косичка с серебристой бусиной на конце, пусть он и стал выше, а юношеская нескладность превратилась в мускулы, мягко перекатывающиеся под кожей. Он реален, пусть уже и не юноша — мужчина, отрекшийся от Света, и давший присягу Темной стороне. Он здесь, прямо здесь, на том же звездном крейсере, на той же палубе, что и Хакс, и пусть он не носит отличительные знаки Первого ордена, Хакс точно знает, что он принадлежит им, что он всецело, безраздельно его. Его, как и в том самый день, когда он неумолимо и стремительно распадался на части под ласкающими его руками. — Сколько тебе было лет? — спрашивает Хакс прежде, чем успевает себя остановить. — Восемнадцать, — коротко бросает Рен, только крепче сжимая в ладонях шлем, и неловко добавляет: — Исполнилось за пару дней до этого. — И почему ты пошел вместе со мной? — Я чувствовал, что твои намерения не несут мне опасности. — О, Сила сказала тебе, каковы были мои намерения, не так ли? — насмешливо спрашивает Хакс. Это так привычно — раззадоривать, дразнить, подстрекать. За эти несколько месяцев они спорили не один раз, и не всегда о чем-то важном — между ними просто-напросто постоянно искрило, и слова были единственным, что ему оставалось. И это так легко, даже сейчас, даже зная, что этот вздорный, несдержанный мужчина когда-то был Беном. Это легко — так же легко, как и все, что между ними было: слова перетекают одно в другое так же плавно, как и поцелуи и прикосновения когда-то давно. Так потрясающе, восхитительно, ошеломительно легко. На широкие скулы Рена тут же бросилась краска. С открытым чужому взгляду лицом он словно утратил часть своего вспыльчивого и яростного нрава — стал тише, покорнее, спокойнее. — Да, я знал. В груди Хакса беззвучно загудел смех — тот самый, которому он был готов отдаться еще в темном зале, когда его с Реном разделяли неведение, тьма и равнодушный пласт металла, надежно скрывающий чужое лицо. — И все равно пошел вместе со мной, — обронил он, не смея отказать себе еще в одном поддразнивании. — Крифф, не пытайся меня пристыдить, Хакс, — процедил Кайло. Он внезапно вырвался из поглотившего его оцепенения: сделал несколько порывистых, резких шагов к иллюминатору, сжимая шлем в руках так крепко, что Хакс услышал скрип его кожаных перчаток. Но вид за защитным экраном — не то, на чем Кайло задерживает взгляд. Он опять смотрит на него, так откровенно, обезоруживающе и уязвимо — и это взгляд Бена за несколько секунд до того, как когда-то давно назвать ему свое имя. — Я помню твое лицо, твой голос, — отзывается Рен спустя несколько мгновений, и в его темных глазах есть что-то, что притягивает, зовет, и что-то исполненное смирения, когда он тихо добавляет: — Твои пальцы, твои губы. И Хакс чувствует, как жар набрасывается и на него самого. Он и сам помнит — все, до мельчайшей детали: все поцелуи, все прикосновения, все фразы — свои, чужие и даже те, что так и не свершились, не успели свершиться. Он видит по мерцающим, бездонным глазам Рена, таящих в себе так пугающе, невыносимо много, что не один только он возвращается воспоминаниями и мыслями в тот самый день — и он видит по глазам Рена, что смотрят на него так неприкрыто, все то, что не решается сказать, произнести он сам, и вместо этого сводит к невинному, простому поддразниванию, каких у них был уже не один десяток. Ему и самому хочется сказать так много, но Хакс просто не находит слов. Взгляд Рена — отражение его собственного взгляда. Страх Рена — отражение его собственного страха. — Почему я? — вдруг спрашивает Рен. — Ты мог бы получить любого. — Я не мог даже свободно дышать под отцовским взором, — слова вырываются из Хакса быстрее, чем он до конца их окончательно взвешивает. — А ты выглядел как глоток свежего воздуха. Кайло едва заметно качает головой, и опять смотрит на что угодно, но только не на него. — Но теперь я понимаю, что это была судьба, — говорит Хакс и слышит рядом с собой неловкий, почти угрюмый смешок. — Может, нас свела вместе твоя хваленая Сила? Он говорит одну тысячную от всего того, что действительно хочет сказать. Но слов нет — есть только воспоминания, но вместе с этим теперь есть и реальность. Палуба, крейсер, весь мир внезапно и неотвратимо суживаются до одного только Рена: до его ассиметричного, странного лица, его широких, но осторожных ладоней, его напряженного взгляда и низкого, мягкого голоса. Это как смотреть на звезды и знать, что не сумеешь их достичь. Это как знать, что прошлое бесповоротно и далеко позади. Но у них было настоящее — здесь и сейчас, и было даже больше — у них было будущее. Их пути больше не разойдутся. Теперь они, как и их судьбы, неразрывно связаны. От открывшихся возможностей становилось невозможно легко. Хакс осознает, что если они захотят, то каждый их последующий день можно сделать похожим на тот самый, и для этого им не нужны ни роскошь Центральных миров, ни бело-розовый мрамор. И Хакс принимает решение меньше, чем за секунду. Он и в этот раз не задумывается, к чему может привести это желание — такое же опьяняющее и безрассудное, как и когда-то раньше. — Но мы поговорим обо всем этом позже, — с легкостью говорит он. Рен удивленно и неловко вскидывает голову. — Позже? — недоуменно спрашивает он. Но Хакс мгновенно оказывается рядом и смыкает вокруг его запястья пальцы. — Хочешь пойти со мной, Рен? И на какой-то короткий момент Кайло опять становится похож на того невинного, скучающего юношу в фойе дорогого и роскошного отеля. На какой-то момент Кайло опять становится Беном. Его влажные губы приоткрываются, дыхание перехватывает, и слова будто бы тают на языке, а темные глаза, удивленно распахнувшись, смотрят невозможно уязвимо и мягко под тенью трепещущих ресниц. И воздух вокруг них дрожит, прямо как тогда — много лет назад, когда его таинственная Сила еще была нестабильной и неустойчивой, и заставляла предметы невольно парить в те минуты, когда пронзительно-слепящее удовольствие беспощадно крало его концентрацию. На какой-то момент Хакс просто возвращается назад в тот беззаботный, совершенный, легкомысленный день. Но потом в темно-карих глазах появляется голод, которой Хакс в них видит впервые, а голос Рена — грубее и ниже, когда он произносит короткое: — Да. И Хакс осознает, что улыбается. В его груди воспламеняется уже не азарт — что-то большее. И то их расставание много лет назад начинает казаться чем-то далеким, блеклым, несущественным. — Тогда веди нас, Рен, — говорит он, чувствуя, как ускоряется под его пальцами грохочущий пульс. Но вслед за расставаниями всегда приходят встречи.