yes, it's gonna break me

                    

***

                    На языке растворяется розовым маленькое сердце. В глазах Чимина отражаются сине-зелёные стробоскопы и бесконечная боль. Сердце его собственное отбивает бит неизвестной ему песни, то затихая, то ускоряясь. Как только розовая слюна расходится по голубым венам: пульс в его висках бьётся вне всякого ритма, а дыхание срывается. Он хватается ладонью за тонкую майку на груди. Там, под прозрачной белой тканью, за плетением хрубких ребёр - то, что должно было остановиться ещё два месяца назад, но зачем-то ещё работает. Бьётся. Гоняет то, что сейчас Чимин отравляет таблеткой успокоения. Он называет это так. Наркотик. То, как это называется на самом деле. Чимину не нравится это слово. Грязное, пугающее, тёмное. Он нашёл своё, приятное и утешающее. Но голос, звучащий тихо в его голове протестует:       - Снова за своё, Мими? Он не оборачивается, когда слышит его будто у своего уха. Закрывает глаза, полуулыбкой украшает полные потрескавшиеся губы. Запрокидывает слегка голову и начинает, наконец, качаться под музыку, вместо того, чтобы замершей статуей стоять посреди танцпола.       - Это только раз в неделю, ты же знаешь, - бормочет он неразборчиво. Губы облизывает ядовитым языком, окрашивая их немного в розоватый теперь тоже.       - Позавчера было два дня назад. Это не неделя, Чимин. Голос звучит громче, твёрже. Чимин морщится, он так не любит, когда на него ругаются. Он взрослый мальчик и знает, что делает. Но он позволит этому человеку всё, даже если будет кривиться, хныкать и дуть губы в протесте. Его колени подкашиваются уже от одной только мысли послушно свернуться рядом и улечься горячей щекой на прохладные бёдра. Потому что кожа медовая всегда холоднее из-за частых походов покурить на длинный балкон. Потому, что кожа медовая всегда холоднее...       - Упс? - хихикает он, дёргая плечиками. Джинсовка с одного из них спадает, обнажая кожу его. Горячую, слегка влажную от жаркого помещения. С полосами, оставшимися от острых ногтей. Незаживающими уже.       - Это убьёт тебя.       - Скорее бы уже. Он жмурится крепко, разворачиваясь резко и запрокидывая голову сильнее, до хруста позвонков в длинной шее. Хочет руки закинуть на шею крепкую, жилистую. Сжать её аккуратными пальчиками, притянуть ближе и столкнуться лбами, дыша ядовитой розовизной на двоих. Но его перехватывают со спины, прижимая к себе, дыша горячо в затылок.       - Два месяца, Чимин, - рычащий отголосок бьёт по вискам, отражаясь в глазах неожиданно красным. - Что дальше?       - Вечность? - усмехается он. - Вдвоём. Он чувствует, как по его груди ползёт широкая ладонь. Охает, выгибаясь и откидываясь головой на подставленное плечо. Дышит тяжелее, ощущая на горле огонь влажных пальцев с чем-то зажатым в самых кончиках. Безвольно рот раскрывает, позволяя грязи пробраться внутрь. На самый язык. Прижимая к нему уже знакомый вкус искусственного сердца. Чимин улыбается, едва не прикусывая чужие пальцы.       - Спасибо, - с благодарностью расплывается он в душащих объятиях.       - Ты пожалеешь.       - Это будет потом. Он уносится волной захлёстывающих его чувств и огня в темноту. Туманными всплесками ощущает боль в лопатках от холодного кафеля, в который его вжимают. Жалящие укусы по истерзанным в кровь губам. Обжигающий лёд железа кабинки туалета под мокрой от слёз щекой. Отпечатки пальцев на изрезанных бёдрах, что держат в стальной хватке. Отдалённое удовольствие, размазывающееся по его белью широкой ладонью. Он моргает медленно, наконец, открывая глаза. Опирается руками о грязную раковину, склоняя к плечу исполосованному голову. Вздрагивает, когда из-за спины на него в отражении смотрят печально тёмно-карие омуты, а пальцы длинные тянутся к залитым тушью и слезами щекам. Он прижался бы к этим рукам и остался бы так навсегда. Сжал бы их своими и не отпускал. Пусть даже и в этом замызганном туалете, но остался бы так вечно.       - Я люблю тебя, - шепчет он, опуская голову и позволяя каплям со щёк скатиться в холодный фарфор, смывающий воду, его грязную слюну и слёзы. Чувствует, буквально чувствует, как любимые руки его обнимают за раненные плечи. Кутают в объятиях и утешают. Не хочет больше смотреть в зеркало, потому что не увидит там ничего кроме пустоты в своих глазах. И за спиной. Он хватается снова за майку на груди, там где чувствует нежные руки.       - Всегда буду любить, - скулит. И пока может видеть и ощущать - он продолжит скармливать себе искусственные сердца, лишь бы его одно настоящее пока ещё билось и было цело.