Город. Постоянство потери
25 марта 2023 г., 12:37
Лето выдалось бесцветное — не было ни солнца, ни дождя, небо затянул смог, и в Ханчжоу стояла влажная, липнущая к лицу духота. Одним воскресным утром, устав вариться в каменном мешке, Чжань Цзыси предложила Чжэнси проветриться и проехать по дамбе Суди, рассекающей левый бок озера Сиху чёрной струной. Так они и сделали — проснулись с рассветом, сели на поезд до центра и взяли городские велосипеды на стойке. Чжэнси достался не самый удачный — истёртые педали слегка заедали, скрипел старый подшипник, но ноги ещё помнили детский велик с изношенной, нервно клацающей кареткой, так что он приноровился и вскоре нагнал Цзыси, уехавшую далеко вперёд.
— Братик, смотри, я могу ехать без рук! — Бесстрашно бросив руль, Цзыси выпрямила спину и вскинула обе ладони перед собой, показывая, что не жульничает, как в карточной игре. — Давай тоже!
— Погоди, я пока не привык, боюсь потерять управление.
Чжэнси ещё сильнее сжал пальцы на руле, поднимая взгляд к ячеистым кронам деревьев. Здесь, на тонком перешейке посреди озера, как на упавшем в чай волоске, жизнь выглядела приятной, почти убедительной в своём постоянстве. В том, как над головой пролетали ветви буков и клёнов, как плакучие ивы клонились к зеркалу воды, как бордовые джонки с резными перилами скользили к острову, где три заводи отражали луну. В том, о чём писали сотни поэтов, ходивших по раю на земле намозоленными босыми словами. Верно, прочный фундамент ханчжоуской повседневности был равнодушен к быстрым людским переменам и неурядицам и оттого способен простоять ещё тысячу лет. Эта мысль, как и всякие мысли о вечности, перед лицом которой настоящее весило не больше пыли, ложившейся на листья серой восковиной, казалась Чжэнси успокаивающей.
Наконец он медленно, неуверенно, но всё же отпустил руль.
— Вот так! А теперь посмотри в камеру! И улыбнись, это же для мамы! — кричала Цзыси, снимая его на телефон со связкой пушистых брелоков.
Она была совсем уже взрослая — осенью шла во второй класс старшей школы, той самой, которую закончил Чжэнси. Сложно поверить, что уже больше года прошло с его выпуска, с изнурительной весны, когда он сутками готовился к гаокао, загибаясь над учебниками до рези в глазах и нервической тошноты. Ужасное время, с нараставшей, как снежный ком, тревогой в семье и бесконечными сценариями-парашютами на случай, если Чжэнси поступит не в тот университет, не на ту специальность или, страшно подумать, не поступит вообще. К счастью, топливо родительской паранойи было сожжено почём зря — Чжэнси достойно сдал экзамены, поступил, куда загадывали, и никакие из аварийных плацдармов не пригодились.
Теперь будущее казалось ясным, как степной горизонт, ведь первый взрослый выбор был сделан. Чжэнси учился на факультете управления и потом, если всё сложится удачно, мог устроиться в торговые сети, районную администрацию и всюду, где нужен был холодный рассудок и умение развести людские потоки, точно машины в час пик. Конечно, кто-нибудь скажет, что пассивное движение по намеченной матерью траектории не могло считаться за выбор, но своих идей у Чжэнси больше не водилось. В конце концов, ему не так уж было важно, где учиться, где работать и какую социальную роль играть, лишь бы вырваться из прошлой. Перестать ходить в школу, где всё кругом, даже стены в спортзале, напоминало о несбывшихся планах на жизнь. Напоминало о днях, когда Цзянь И ещё не исчез.
Хорошо, что в университете всё было другим — другие люди, другие стены и даже плитка на пешеходных дорожках. Там Чжэнси плыл по течению, расслабленно опустив руки, внимал всему вполуха без настороженности, как незнакомой, игравшей фоном песне. И хотя чувство потери никуда не исчезло, оно, наконец, обрело постоянство, неподвижность застывшей магмы, вокруг которой толстым слоем ложился новый, пока не обернувшийся шипами вовнутрь опыт.
Доехав до середины дамбы, они сошли на берег, где пахло илом, сели на камни и достали купленные в лавке на колёсах блины с яйцом и листовой капустой.
— Хорошо, что вырвались к озеру, — довольно сказала Цзыси, — а то ты бы снова просидел все выходные за компьютером.
— Я делаю задание по экономике, оно большое, — неохотно оправдывался Чжэнси, — нужно придумать свой проект и написать бизнес-план.
— Можешь не обманывать свою сестрёнку! Я видела, как ты листал фотки в соцсетях, когда приносила тебе ужин. Cледишь за кем-то, да? — Цзыси широко улыбнулась нехитрой догадке. — Это кто-то из универа? Лучше тебе заранее мне всё рассказать, чтобы я могла сказать тебе свой вердикт.
— Не слежу я ни за кем. Всего лишь смотрел фото, что здесь такого?
— Ничего. Я тоже всего лишь пошутила.
Чжэнси мысленно обругал себя за несдержанность. Недоговаривать пусть и любимой, но лезущей в его дела сестре давно стало обыденностью, и как же порой злила её детская проницательность. Не то чтобы Чжэнси и впрямь выслеживал кого-то в соцсетях, тем более напрашивающегося на собеседование с сестрой, но вчера он решил опробовать новый поиск по фотографиям в слабой надежде найти хоть какие-то признаки существования Цзянь И, может, в другой стране, с другим именем, накладными усами или как там бывает в сериалах?.. Жалкая, конечно, попытка. Поисковик вернул ему только старые, затёртые в обмылок снимки: вот Цзянь И позирует на фоне колеса обозрения, вот играет с толстым уличным котом, вот он на фестивале культуры в ханьфу, вот они вчетвером отдыхают в горах, а вот они в Новый год, сидят за круглым столом, лепят пельмени, и у Цзянь И мука на подбородке, тонкое тесто рвётся, начинка валится из рук…
— Братик, ты же сейчас испачкаешься! — Цзыси еле успела придержать развалившийся в руках Чжэнси блин. — Не витай в облаках, когда ешь.
— Спасибо, ты спасла мои штаны. — Виновато улыбнувшись, Чжэнси в два укуса доел жирный перекус.
— И какой проект ты выбрал? — Цзыси забрала у него промасленный пакет от блина и подала салфетки.
— Пока думаю. Нам советовали брать известные стартапы вроде передвижных заправок для электромобилей, курьеров-беспилотников, платформ для коротких видео.
— Круто, ты тоже выбери что-нибудь продвинутое.
— Не уверен, что мне это интересно. Думаю взять магазин с играми, комиксами и коллекционным мерчем. Или даже магазин с музыкальными инструментами.
— Это тебе по душе. Дома до сих пор стоят твои барабаны и гитара.
— Гитара не моя.
— Да? Но ты ведь играл на ней когда-то, и она уже давно пылится у нас. Наверняка хозяин забыл про неё, поэтому считай, что твоя.
— Не моя, — повторил Чжэнси, глядя, как по равномерно серому небу носятся чёрные ласточки.
— Ладно-ладно, не твоя, — согласилась Цзыси и осторожно взяла его под руку. — Зато барабаны точно твои. Даже жалко, что ты больше не в группе. И вообще не играешь.
«И мне», — подумал Чжэнси. И ему нравилось себя слушать, особенно когда они вместе с Цзянь И играли каверы на старые песни, и от их связи через музыку, не всегда умелой, но искренней, захватывало дух, как на взмывающих до стука качелях.
— В университете не до этого, — опять оправдывался Чжэнси, взяв ладонь сестры в свою. — Вот поступишь и поймёшь.
— В школе тоже не до этого! И вообще, разве ты не слышал, что человек находит время для всего, чем хочет заняться? — Сумничав, Цзыси повернула голову и заглянула брату в глаза. — Может, сыграешь сегодня вечером на чём-нибудь? Мне нравилась та грустная песня, не помню название, что-то про радио.
— Radiohead? Это название группы.
— Пусть так, у меня плохо с иностранной музыкой! — Она шутливо состроила обиженный вид, а потом широко улыбнулась. — Так сыграешь?
В памяти встал мартовский вечер, его комната, залитая тёплым закатом. Повторяя за косматым парнем на видео, Цзянь И глотал пиво, щипал струны гитары и бубнил себе под нос припев. В какой-то момент он тяжело вздохнул и произнёс сдавленным, едва не плачущим голосом, каким в нём говорил алкоголь.
— Сиси, кажется, эта песня про меня.
— Ты же в курсе, что «creep» — это ругательство?
— Ага, в субтитрах написано «слизняк».
— Разве ты слизняк?
— Нет? Я иногда так себя чувствую. Даже часто. Жалким. Ничего не контролирующим. Как будто мне здесь не место. I wish I was special. You're so fuckin' special…
— Эй, так сыграешь? — переспросила Цзыси, щёлкнув пальцами перед стеклянными глазами брата.
Закатные краски прошлого поблекли, уступив бесцветному лету, с влажным, давящим на грудь воздухом. Чжэнси кивнул, заботливо поправил прядь светлых волос на сбившейся челке Цзыси и улыбнулся краешком губ.
— Как-нибудь, когда у меня будет настроение. Договорились?
* * *
Второй курс оказался куда сложнее первого: общие предметы вроде китайской литературы, политэкономии и матанализа сменились специальными, к отечественному праву добавилось зарубежное, а к микроэкономике — макро. Голова у Чжэнси пухла, как тесто для баоцзы, а будний день, будто скисшее молоко, разделился на фазы: дорогу, учёбу и сон. Порой эти фазы смешивались, когда Чжэнси засыпал в метро с раскрытым учебником на коленях. Конечно, у него было бы больше времени на себя живи он в кампусе, но Чжэнси слишком привык к собственной комнате, чтобы делить её с тремя, а то и с пятью незнакомцами, ругаться с ними за обувной шкаф или полку в душевой и постепенно впускать их в свою жизнь, как незаметно бывает с соседями, ведущими по ночам дурацкие разговоры полушёпотом: «Откуда ты? Местный? Да, я так и понял по говору. Везёт, а я из Шэньси, из Тайюаня, был там? Нет? Приезжай как-нибудь, поедим тоунао, покажу город. У меня там родители остались и девушка. Вот, смотри, я её фотку на экран поставил. Красивая? Поеду к ней на каникулах. А у тебя есть подруга? Нет? Ну и не надо. Не будешь мучиться, как я, переживать, не спит ли она с кем, пока ты тут грызёшь гранит науки, и по мозгам тебе ездить не будет, что ты бросил её и сам с кем-то спишь. С кем мне тут спать, с тобой, что ли? Хотя есть у нас в группе красотки. Хочешь, познакомлю с ними? Показать фотки? Не хочешь? Ну и правильно, одному всегда лучше». Лучше ли? Может, не сразу, но ко всему привыкаешь, в том числе к ночной тишине, в которой пока ещё больно, но с каждым днём как будто всё легче не вспоминать об утраченном. Не думать о непростительном. Осень пришла в кампус через деревья — клёны сыпали разлапистые листья, и те въедались в асфальт тонкой оранжевой плёнкой. Лавируя в потоке студентов, Чжэнси торопился в столовую, — надеялся взять отбивную, что первыми расходились по железным подносам, — как вдруг его кто-то окликнул. Оглянувшись, он замер от удивления. — Сяо Хой?.. — Привет! Наконец удалось с тобой пересечься. — Вот это перемены. Я даже не сразу узнал тебя. — Все старые знакомые так говорят, — смущённо ответила Сяо Хой. Её длинные, всегда украшенные заколками волосы, были пострижены в короткий боб, светлые глаза подведены карандашом, чёрное платье с оборками на рукавах спускалось до щиколоток. Из-за туфель на платформе она казалась выше обычного и смотрела на Чжэнси почти вровень, а не снизу вверх, из-под единственно нетронутой ровной чёлки. — Зато ты совсем не изменился! Не против, если я пройдусь с тобой немного? — Нет… Нет, я совсем за. В смысле, совсем не против, — промямлил Чжэнси, сбитый с толку не то её новым образом, не то новой смелостью. Сбавив темп, они шли вдоль университетского канала, провожали глазами рябых уток и черепах, уплывающих в желтеющие заводи. От Сяо Хой пахло сладкой жвачкой, на кожаном рюкзаке позвякивали серебряные цепочки с булавками. — Значит, ты тоже учишься в Чжэцзянском? — спросил Чжэнси, стараясь не смотреть в её сторону. — На каком факультете? — На гуманитарном, буду рекламщиком. — Нравится? — Ещё как! Я раньше не думала, что маркетинг — это так интересно. Заставляет взглянуть на мир по-новому. — И сменить имидж? — Да, себя я тоже увидела в другом свете, — усмехнулась Сяо Хой, — хотя дело не только в маркетинге. Я теперь играю в собственной кавер-группе. Точно, Сяо Хой ведь была в школьном музыкальном клубе. — И что вы играете? — Всё, что понравится, нет никаких ограничений. Может, ты даже видел нас на фестивале в мае. Чжэнси напряг память, пытаясь вспомнить шумный весенний вечер, когда на главной площади гремели несколько групп — одинаково средних, как большая часть студенческих сборищ. Плохо настроенная аппаратура выбрасывала не звук, а его обглоданные кости, но, кажется, публике хватило и этого, чтобы распитое тайком пиво вскипело в их жилах, и они наперебой подпевали The Cranberries, Нирване, Бобу Дилану, Сю Вэю и XTX. — Прости, я только издалека видел сцену. Как вы называетесь? — Another Day. — Что-то мне это напоминает, — улыбнулся Чжэнси и всё-таки взглянул на Сяо Хой. Та сжала руки на лямках рюкзака, едва заметно кивнув. — Честно говоря, это вы вдохновили меня собрать группу. Я смотрела, как вы играете в школе, снимала вас на телефон и поняла, что могу так же. Точнее, даже лучше, ведь, в отличие от вас четверых, я и правда училась музыке! — Она рассмеялась в ладонь, на коротких ногтях блеснул лак с крошечными блёстками. — Только не обижайся, ладно? На правду Чжэнси не обижался, его беспокоило другое — неожиданное и колючее чувство своей безынтересности в чужих глазах. В школе Сяо Хой смотрела на него с восторгом, подолгу решалась заговорить, розовея от стыда, и даже когда Цзянь И провёл черту между ними, она оставалась предельно милой, проявляла заботу, которой Чжэнси не заслуживал, просто потому, что он нравился ей, был интересен. Она была добра к нему и потом, когда Цзянь И исчез, а Чжэнси превратился в призрака у парты за окном. Справлялась о его делах, помогала с домашними заданиями, угощала бабл-ти. Он не видел Сяо Хой с выпуска, и её перемена была разительной: она не прятала взгляд за чёлкой, держалась свободно и, как ни в чём не бывало, шла рядом с Чжэнси, который «совсем не изменился». Может, он напоминал ей речной камень, вокруг которого бурлила университетская жизнь, но тот смирился со своей неподвижностью и всё больше прятался за зелёной, струившейся, как волосы, тиной. — Цзянь И так и не вернулся, да? — вдруг спросила Сяо Хой, словно услышав его мысли, и коснулась плеча Чжэнси кончиками пальцев. Оказалось, они уже давно шли молча, и тот просто смотрел под ноги. Цеплялся взглядом за чужие ботинки. За витиеватую дорожную разметку. За растоптанные, словно нарисованные, листья. Что-то больно ударило по его скорлупе с подживающей трещиной. Не прикосновение, которое иной бы счёл трогательным, не ожидаемый вопрос, а, скорее, имя, произнесённое Сяо Хой вслух. Чжэнси мог услышать его только от Гуаньшаня, но они давно не говорили о нём. Вспоминали, но старательно не называли по имени, а Сяо Хой произнесла его так легко, будто Цзянь И всего лишь опаздывал на урок и должен был вот-вот подойти. Явиться на пороге их класса в белой, криво заправленной в штаны рубашке, и взъерошенными от бега по лестнице через три ступени волосами. — Прости. Не стоило мне об этом. Не дождавшись ответа, Сяо Хой медленно отдёрнула руку, но Чжэнси правда нечего ей было сказать. Нет, не вернулся. Во всяком случае, не к нему. Впереди показалось круглое здание столовой. Остановившись на перекрёстке, Сяо Хой тряхнула головой, будто выбрасывая из неё лишние мысли, а затем широко улыбнулась. — Мы готовимся к концерту в ноябре, и нам как раз нужен барабанщик на замену. Честно говоря, я думала предложить тебе. — Это очень мило, Сяо Хой, но я сто лет за барабанами не сидел. — Мы ничего сложного не играем, ты точно справишься! И до ноября ещё полно времени. — У меня много дел. Но я подумаю. — Подумай, пожалуйста. Мы собираемся завтра в семь вечера, в малом театре. Знаешь, где это? — Да, я найду. — Буду ждать. Ну, ещё увидимся! Только дойдя до столовой и увидев длинную очередь на раздаче, Чжэнси вспомнил, что хотел отбивную. Разумеется, этой скромной мечте не было суждено сбыться, так что, набрав поднос овощей и тарелку лапши, он сел в углу и воткнул себе наушники, как делал всегда за обедом, чтобы заглушить гомон столовой. И почему он сразу не согласился на предложение Сяо Хой? Разве у него и впрямь было много дел? Хватало, конечно, уже не поиграть, как бывало, в «Лигу легенд» всю ночь напролёт, но Цзыси права — он без труда бы нашёл время для музыки, если бы захотел. Разве ему не хотелось снова услышать себя? Снова оказаться на сцене? И разве ему требовалось разрешение кого-то, кроме себя самого? В ушах заиграла «Black Hole Sun» Soundgarden. Простой ритм, четыре на четыре, в низком темпе, любой бы справился. Правая нога самовольно начала отстукивать удар в невидимую бас-бочку. Чжэнси выровнял перед собой пустой железный поднос — малый барабан, отодвинул влево тарелку — хай-хэт. Взял палочки в обе руки. И раз, и два, и три, и четыре. И раз, и два, и три, и четыре. И раз, и два… Black hole sun Won't you come And wash away the rain? Black hole sun Won't you come? Won't you come?* * *
Забегаловка «Даньданьмянь» закрывалась в половину одиннадцатого. Когда Чжэнси добежал до неё от автобусной остановки под проливным дождём, стеклянная дверь уже была заперта изнутри, хотя внутри ещё горел свет. Он настойчиво постучался зная, что по-другому его не услышат, и с третьей попытки ему наконец удалось вызвать Мо Гуаньшаня, точно недовольного духа, прятавшегося в астральных глубинах кухни. — Мог бы предупредить, — проворчал он, впуская Чжэнси внутрь, — я собирался уйти пораньше, ты только зря бы тащился сюда. Ещё и под ливнем. — Я забыл телефон на репточке, — прохрипел Чжэнси, стуча зубами от холода и стягивая промокшую ветровку. — На тебя не похоже. Падай где-нибудь, сейчас принесу полотенце. — Можно включить обогреватель? — Вперёд. Повесив ветровку на спинку стула, Чжэнси опустился рядом с инфракрасной лампой и свесил голову, подставив затылок и шею под тёплые лучи. Над раздачей висело светодиодное меню, в голубом кафеле стен плавились отзеркаленные строчки: «даньданьмянь с курицей — 12 юаней», «даньданьмянь с креветками — 18 юаней», «жареная лапша — 8 юаней». В тишине забегаловки, заполняемой шипением дождя, утробно гудел холодильник с напитками. Докуривалась спираль в настенном алтаре Цайшэня — божка-толстопуза, окружённого стеклянными мальчиками, пластиковыми слитками с ноготок, монетами в дырочку и фальшивыми красными сотками. — Держи, — Гуаньшань протянул ему полотенце, пахнущее отсыревшим порошком из прачечной. Сев напротив, он подвинул к себе пепельницу, достал пачку сигарет из фартука и закурил, глядя, как Чжэнси вытирает лицо и вставшие колючками волосы. — Извини, что так вышло. У тебя ещё планы на сегодня? — Да, я взял ночные смены в клубе неподалёку, тоже на кухне, так что у нас есть минут двадцать. — Ночные смены? Так вот почему ты так плохо выглядишь. — На себя посмотри. — Спать успеваешь? — Накоплю на мотоцикл и тогда высплюсь, — решительно сказал Гуаньшань, стряхивая пепел трясущейся от усталости рукой. — Тебе бы горячего, а то будешь сопли на кулак наматывать. Я могу погреть суп. — Да, пожалуйста. Взяв сигарету в зубы, Гуаньшань скрылся на кухне, отделённой от зала шторой из ПВХ, полупрозрачной и тёмной, как бутылочное стекло. Набросив полотенце на шею, Чжэнси расслабился, вытянул ноги, борясь с желанием снять кроссовки, в которых грелись мокрые стельки, а заодно и носки, гадко облепившие пальцы. С кухни послышался писк микроволновки, и вскоре Гуаньшань принёс дымящийся бульон, источающий запах гвоздики и вываренных говяжьих костей. — Если что, я случайно уронил пепел тебе в тарелку, но тут же выловил. — Ты бы мог не рассказывать мне, я бы, скорее всего, не заметил. — Лаобань говорит, что я должен быть честен с клиентами. — Ну спасибо. И сколько с меня? За пепел полагается скидка. — Нисколько, это остатки, завтра бы вылили. — А выглядит вполне аппетитно. — Чжэнси зачерпнул мутную жидкость с призрачными мясными жилами, подул на керамическую ложку и проглотил с таким наслаждением, будто даосский живительный эликсир. — Ты тоже поешь перед работой. — Только не даньданьмянь, меня уже воротит от него. — Гуаньшань открыл холодильник с напитками, пошуршал в задних рядах за бутылками с колой и вернулся за стол с бумажным пакетом в руке. — У меня свой перекус. В заначке оказался завёрнутый в плёнку сэндвич из мини-маркета, шоколадный батончик и банка энергетика, кисло пшикнувшего воспоминаниями о бессонной каторге перед гаокао. Чжэнси опустил ложку. — Так нельзя, — сказал он вкрадчиво, как в детстве говорил своей сестре, недоедавшей кукурузный суп. — Ты себя угробишь. — Знаю я, — отхлебнув из банки, Гуаньшань содрал плёнку с размякшего бутерброда. — И ты туда же. Я совета не просил. Ни у кого из вас. — Хэ Тянь часто пишет из заграницы? — усмехнулся Чжэнси, глядя на резко скривившееся лицо друга. — Каждые полчаса, — пробурчал Гуаньшань с набитым ртом, — будто мне не насрать. — Но тебе не насрать. — Мне виднее. — Запрокинув голову к потолку, он глотнул энергетика. — Я думал, ты пришёл о себе поговорить, а не наоборот. Рассказывай, я слушаю. Чжэнси застыл с уже поднесённой ко рту ложкой — на поверхности, в капле масла, сгустились похожие на молотый перец крошки пепла. Отставив сомнения, он отправил их в рот вместе с бульоном. — Помнишь, я говорил, что Сяо Хой позвала меня в группу? — Помню. Она опять предложила тебе встречаться? — Нет, конечно! — Этот прямой, даже грубый вопрос вдруг встал у Чжэнси в горле вместе с пепельным бульоном. Он даже закашлялся. — Сяо Хой бы не стала. И не только потому, что Чжэнси был больше не интересен ей. Он вспомнил сегодняшний вечер, комнату за актовым залом, где они репетировали, так плотно завешанную плакатами здешних мероприятий и коллективов, что стены в ней шелушились, как змеиная кожа. Он зачем-то пришёл раньше положенного, не постучался, просто потянул на себя незапертую дверь и увидел, как целое мгновенно разделилось надвое. Это были Сяо Хой и вокалистка Сяо Юй, соскочившие со скамьи в ту же секунду, когда Чжэнси зашёл в комнату. Он успел заметить, как близко они были друг к другу, пока не спугнул их, точно сидевших рядышком птиц. Чувство повисшего вокруг стыда было так знакомо, так понятно Чжэнси, когда-то бывшему по ту сторону двери, что он, ни секунды не думая, бросил в них извинениями и почти бегом удалился. Да, Сяо Хой бы точно не стала ничего ему предлагать. — В общем, завтра в шесть мы выступаем на музыкальном фестивале, — продолжил Чжэнси, прочистив горло, — небольшой сет-лист, в основном классика, вроде «Fly Me To The Moon», «Take on Me», «Zombie»… — Тоска смертная, — резюмировал Гуаньшань. Он уже покончил с бутербродом и приступил к залипающей на зубах шоколадке. — Будет кое-что из нестандартного. Ты придёшь? — Оно того стоит? Только честно. — Мне кажется, мы хорошо звучим. Сяо Хой отлично играет на синтезаторе, сама делает аранжировки. У Сяо Юй красивый низкий голос. А ещё у нас классный гитарист с матфака. Он ботаник, в хорошем смысле. По-моему, он знает все известные рифы наизусть. Видел бы ты, как он проходит «Knights of Cydonia» в «Guitar Hero». — Рад за него, — вздохнул Гуаньшань, нетерпеливо комкая обёртку, — я бы тоже знал все рифы и зависал в «Guitar Hero», если бы богатые родители оплатили мне учебу и мне бы не пришлось таскать коробки и мыть посуду с утра до вечера. — Прости, не хотел тебя задеть, — Чжэнси виновато опустил глаза. Стоило подумать, что Гуаньшаню, тоже оставшемуся одному и без музыки, не следует рекламировать более удачливого гитариста. — Да проехали. Ну а ты? Вписываешься в эту одарённую компашку? — Во всяком случае, ничего не порчу. Хотелось бы так думать. Мо Гуаньшань со звонким хрустом смял допитую банку и сгрёб весь мусор обратно в пакет. — Ты уж извини, но я не приду. Хотя и мог бы. — И снова эта необязательная честность. — Ты вроде за ней пришёл. — За ней. В забегаловке вдруг стало тихо — ливень обмельчал, и только водосточные трубы отхаркивали воду с крыши. Разморенный после горячего супа, Чжэнси долго подбирал слова. Они казались скользкими, нестоящими того, чтобы говорить их опять, в очередной раз, сидевшему напротив усталому Мо Гуаньшаню с такими синяками под глазами, будто в них разводили тушь. — Я волнуюсь перед концертом, — признался Чжэнси, — не могу взять себя в руки. Мысли путаются. Всё как-то неправильно. — Почему? Ты же сто раз играл на сцене, и никакие наши факапы не смущали тебя. — Дело не в сцене. Я всё время думаю о том, почему я вообще начал играть на барабанах. Не то чтобы я увлекался музыкой или задумывался об этом сам… — Блядь, чувак. — Но, когда… Когда Цзянь И собрал нас с этой дурацкой, взятой с кондачка идеей, и мы вдруг начали играть, это оказалось весело. И, хотя мы играли ужасно, — я всё ещё боюсь пересматривать наши первые выступления — в этом как будто был большой смысл. Потому что мы делали это вместе. А теперь я играю с другими и всё время думаю, как это неправильно. Чжэнси встретился с Гуаньшанем глазами. Тот теребил колечко в ухе и смотрел на него из-под тяжёлых полуопущенных век, словно с глубоким равнодушием, но это был фокус. Сосредоточенное, болезненное узнавание много раз пройденного, до мозга костей зазубренного материала. — Делать тебе больше нечего. Нравится играть одному — играй. Нравится играть с другими — играй. Не нравится — не играй. Хватит страдать хернёй, ты ведь никогда так раньше не делал. Не усложняй без того сложную жизнь. Уверен, Цзянь И так бы тебе и сказал. — Именно так не сказал бы, — горько усмехнулся Чжэнси. — Ты же помнишь, что с ним всё в порядке? Хэ Тянь узнавал у брата, тот не стал бы врать. Вот и ты живи дальше. Отыграй завтра на концерте, сходи в караоке, напейся, накурись, чем там ещё занимаются в университете… — Точно не хочешь присоединиться? — Точно. — Глянув на электронный браслет, Гуаньшань поморщился, вытащил из фартука телефон и подал его Чжэнси. — Вызови себе такси, там оплата с карты. — Спасибо. Я перекину тебе деньги, когда заберу телефон. — Да уж будь добр. У меня каждый юань на счету. Такси ехало по безлюдному тоннелю сквозь толщу электрического света, полоскавшего салон с такой частотой, что у Чжэнси заболели глаза. Не решившись попросить у водителя включить печку, он съёжился в остывшей влажной куртке на заднем сидении и зажмурился, чувствуя, как свет невесомо хлещет по векам, угнетая, загоняя, как в транс, в дребезжащие образы, словно сошедшие с экрана старого телевизора. В бездумье привычки он потянулся за телефоном, и рука так и осталась в кармане, сжимая сырой воздух в кулак. Чжэнси забыл его на барабанной установке, с метрономом, который пришлось включить, потому что в конце репетиции он перестал попадать в ритм — в голове шумело, руки и ноги разладились, ощущались чужими, по ошибке прикрученными к его телу. Никто в группе ничего не сказал на его безалаберную, опрокидывающую песню за песней, как карточные домики, игру, и Сяо Хой, хлопнув в ладоши, добродушно объявила, что всем нужно хорошо отдохнуть перед завтрашним днём. Это участливое понимание только сильнее разозлило уже и так злившегося на себя Чжэнси, так что, схватив сумку с курткой, он бросил сухое «Увидимся» и вышел под дождь. Но он же сам был таким — по-взрослому понимающим и обязательным, как отстёгивающий ритм метроном, так почему его вдруг задело эхо собственного поведения? Лучше бы они просто сказали, что он ни на что не годился сегодня. Выйдя из машины, Чжэнси быстрым шагом зашёл в подъезд и вызвал лифт — дома наверняка уже волновались. Зрачок дверного глазка был налит жёлтым, в прихожей ожидающе горел свет. — Сынок, ты чего трубку не брал? — встревоженно спросила мама, не успел Чжэнси переступить порог. — Прости, забыл телефон на репетиции. — Ещё и промок, сейчас заварю имбирь. — Она ушла на кухню, и остальные её слова приглушённо звучали через стенку. — Кстати, тебя ждёт большой сюрприз! Я всё звонила тебе, звонила, хотела предупредить… Наклонившись, чтобы разуться, Чжэнси вдруг почувствовал головокружение. В глазах зарябило так, словно он до сих пор был в тоннеле, в этом уходившем в бесконечность стробоскопе. Рядом с мамиными и отцовскими туфлями, его и Цзыси обувью, стояла пара знакомых, когда-то белых школьных кедов, выглядевших так, будто их бросили в машину времени, где те нещадно перекрутило, как во взбесившейся стиралке, и выплюнуло обратно. Нитки разошлись, рельеф подошвы истёрся, вокруг люверсов темнели ржавые круги. Но Чжэнси всё равно их узнал. — Братик, я говорила маме, что нельзя его пускать! — Выбежала из своей спальни ему навстречу Цзыси. — Я говорила, что тебе это не понравится! Никогда ещё шнурки собственных кроссовок не казались такими длинными и непослушными. Разувшись с грехом пополам, Чжэнси отодвинул сестру, повисшую на нём чугунным якорем, и, судя по упрёку в её глазах, сделал это грубее обычного. — Он… у меня? Не дожидаясь ответа, он двинулся в спальню. Сжал дверную ручку. Медленно повернул её. Отворил дверь. В комнате горел свет, и всё в ней было таким же, каким Чжэнси оставил утром — пустая кружка на столе, открытая дверца книжного шкафа, снятые с сушилки вещи. А ещё был он. Кажется, и правда он. Сидел на полу, опираясь спиной на кровать. Непривычно длинные волосы обрамляли худое, чуть загорелое лицо. Чжэнси завис в проходе, вцепившись в дверную ручку, как в поручень разогнавшегося поезда. Всё выглядело нереальным. Особенно потому, что он был в той же одежде, в которой Чжэнси видел его в последний раз, на выходе из вагона метро. В тех же школьных трико и рубашке, расстёгнутой на две пуговицы. Наверно, Чжэнси просто выдумал его. Простыл под дождём, отравился несвежим бульоном, впал в температурный бред и теперь смотрел на порождённый лихорадкой мираж. Просто мираж, выпавший из червоточины в пространстве и времени, как будто чужой, непохожий на себя самого, и в то же время похожий, как две капли воды. Такой родной, с маленькой дыркой на правом носке, топорщившимся завитком на макушке и светлыми, словно искрящимися, глазами. Его просто не могло быть здесь, но Цзянь И широко улыбался вопреки любым допущениям и гипотезам, вспыхивающим в уме Чжэнси паническими аварийными огнями. — Ну привет, Чжань Сиси.
