На берег наступает вода

      Душ на базе был только прохладный — бочка и лавка, сидя на которой Цзянь И обливался из бамбукового черпака, и мыльная, в серых разводах вода сбегала через сток прямиком в землю. Ему пришлось держать ушибленную ногу на весу, чтобы не размачивать рану под посиневшим ногтем, и так же, на одной ноге, выпрыгивать из душа в сырой предбанник, где он закутывался в полотенце, трясясь всем телом, как тростник под дождём.       Маньчи всё-таки выполнил своё обещание — когда Цзянь И вернулся в отсек, его ждала целая коробка разрешённых желаний из списка, про который он почти позабыл. Наверно, ему стоило обрадоваться вновь обретённым способам сбежать от тоски, но Цзянь И не сразу заставил себя открыть коробку и присвоить себе её содержимое — всё равно, что расписаться под знанием, что он здесь надолго, раз все эти вещи теперь живут с ним.       Намазавшись кремом из стеклянной банки, Цзянь И уложил волосы, оделся в джинсы и белую майку с надменными именами западных брендов, обулся в поскрипывающие от новизны кроссовки и потом ещё долго сидел на кровати, собираясь с духом, будто ему предстояло идти на экзамен, подготовку к которому он провалил. Впрочем, перед экзаменами не было так страшно — Чжэнси всегда делил с ним страхи надвое. Зажмурившись, Цзянь И представил себе его лицо, невозмутимое, с тяжёлыми, как у засыпавшего, веками, и расслабленной, как море в штиль, линией губ. Образ Чжэнси был успокаивающим, словно поглаживание по голове, в отличие от другого образа, выскакивающего из заевшего на воспроизведении сна, как из проклятой табакерки. Цзянь И попытался наложить этот нечёткий, заплывший белым шумом силуэт отца на незнакомца в квадратных очках, сравнить оригинал с калькой, но карты не бились. Фигуры не подходили друг другу.       Память — зыбкая почва с отпечатками истёртых следов. Что, если всё это время Цзянь И снился герой кино про «Триаду», а не его отец? Может, он просто выдумал его, потому что за всеми детьми и за Чжэнси в том числе приходили отцы, и Цзянь И хотелось, чтобы кто-то такой же высокий, немногословный, в отутюженных брюках, с мерцающим рубчиком на галстуке приходил и за ним, хотя бы в одной из проживаемых каждый день реальностей. Протягивал к нему руку с металлическим браслетом часов, прикосновение к которому обжигало лоб отеческим холодом, какого не бывает от тёплых рук мамы. Уводил за собой в подвижную, серебрящуюся, будто речная вода, пустоту незнания о том, что бывает после того, как призрак с золотистыми глазами — они ведь были золотистыми, правда? — забирает тебя с собой и уводит за калитку. Все эти чувства не могли быть выдумкой, верно?       Спустившись из отсека, Цзянь И отвлёкся на звук в конце коридора. Одна из вечно запертых дверей была приоткрыта, и он, проиграв любопытству, приблизился к ней, заглянул в щель между массивными петлями и косяком, сдул попавшую в поле зрения чешуйку облупившейся краски. В комнате, напоминающей склад, охранники сосредоточенно собирали и упаковывали что-то в большие деревянные ящики. Поскрипывал белый, как снежная крупа, пенопласт, взвизгивал армированный скотч, запаивающий картонные коробки с невзрачным, трудно угадываемым содержимым в мутно-прозрачных пакетах с зип-локами. В них было что-то иссушенное и слоёное, вроде отмершей кедровой коры, что-то рельефное и мучнистое, как переваренные клёцки, и что-то красное и рассыпчатое, как пыльца тропических лилий.       — Потерялся? — Огорошил его грубый голос Маньчи. Отшатнувшись от двери, Цзянь И завёл руки за спину, так, словно стащил нечто ценное у охранника из-под носа.       — Нет. — Он сухо сглотнул, от перепуга заскребло в горле. В полумраке коридора глаза Маньчи — липкие, с пожелтевшим белком — светились пятнами хлорки, пролившейся на тёмную ткань. — Я искал лаода.       Маньчи неспешно обошёл его, заглянул за спину, где Цзянь И подозрительно мял собственные пальцы.       — Лаода на берегу. — Сказал он после долгой паузы. — Ждёт тебя, так что поторопись.       Сердце пропустило удар, и что-то обиженное, измученное равнодушием отозвалось внутри. Лаода ждал его — надо же, какой широкий жест, но не лучше ли Цзянь И, в таком случае, было просто подняться к себе? В конце концов, не в одиночку же ему изучать самую тоскливую из придуманных на свете наук — ожидание? Он снова сглотнул, чтобы затолкать обратно голос вовсе не разума, кивнул и быстрым шагом покинул базу. Вслед ему раздался предупредительный лязг закрывшейся двери в конце коридора.       Спускаясь по лесу, Цзянь И смотрел под ноги, чтобы не поскользнуться и не изгваздать кроссовки в цветущей салатовым цветом грязи. С берега сквозь редеющие деревья повеяло штормом — илом и глиной, взбитыми в чай с молоком, а ещё дымом, уютным и пряным, какой идёт от хорошо просушенных поленьев. Солнце спряталось, и возбуждённое море гуляло, сгоняя пену на топкий песок. Там, куда ещё не доходила вода, двое людей в синих кителях суетились над раскладными столами и грилем.       Лаода стоял на краю причала с телефоном. Он обернулся и убрал трубку от уха, точно почувствовал чужое присутствие безупречно постриженным затылком. Солнечные очки теперь висели у него в нагрудном кармане, и Цзянь И видел в них отражения двух своих близнецов, пойманных в тёмные стёкла.       Поднявшийся ветер трепал лаода за льняные брюки, хлопал полами выправленной рубашки, словно пытался отвлечь его от разглядывания горизонта. Словно тоже боролся за его внимание.       — Погода портится, — наконец произнёс Цзянь И едва приоткрыв губы, будто и ими шевелил ветер, а не обмершие от волнения мышцы.       Лаода прищурился, мелкие морщинки собралась веером в уголках его глаз.       — Вторая неделя гуюй. Циклон идёт на материк.       — Гуюй? Какое сегодня число?       — Первое мая.       Вот как, в мире календарей и циферблатов уже наступил май. Лучшее время весны, праздное и праздничное, с оглушающим запахом городских цветов, кислыми яблоками в сахарной корке и слепыми дождями с их улыбкой сквозь слёзы. Цзянь И застыл, провожая взглядом тёмно-лиловые облака, ступавшие суровым грозовым фронтом. Должно быть, именно эти облака двигались на Ханчжоу, чтобы облегчиться там, обрушиться на керамические крыши, плаксиво постучать во все окна и в одно совершенно особенное, с видом на проезжую часть, продуктовый и остановку, где Чжэнси садился на автобус до станции метро. Ох, если бы только Цзянь И мог оседлать облака, чтобы они перенесли его туда! Если бы только он мог стать водой — люди и так почти целиком состоят из неё — он бы прямо сейчас прыгнул в море с причала, смешался с ним воедино, а затем поднялся невидимым испарением и вернулся в город с хлебным дождём. Упал бы первой каплей на бровь Чжэнси, гулявшему под руку с сестрой. Упал бы на крышу белого автомобиля, за рулём которой мама ехала в пригород мимо чайных плантаций.       — Значит, сейчас выходные. Мама, наверно, у бабушки. Мы всегда к ней ездим на праздники.       Цзянь И украдкой взглянул на лаода, наивно надеясь уловить изменение в его лице при упоминании мамы. Ничего.       — Это правильно. Праздники следует проводить с семьёй за общим столом.       Перед глазами Цзянь И встала сцена, как мама, бабушка и дед обедают на кухне, а там, где обычно садился он, теперь стоял телевизор. Залатывал его отсутствие пёстрой рекламой и комедийными шоу.       — Бабушка готовила нам тофу с бамбуковыми побегами, омлет с диким луком и суп из моллюсков. Всё кроме супа горчило, поэтому я ел только суп. Ещё она давала мне рисовое печенье с кунжутом, но даже оно было горьким.       — Твоя бабушка мудрая женщина. Она знает, что в гуюй положено есть горькую пищу, которая выводит лишнюю влагу, и морепродукты, успокаивающие весенний огонь.       Цзянь И не нашёлся, что ответить. Диалог надолго оборвался, и они оба задумчиво смотрели вперёд, провожая глазами растревоженных птиц. Ветер начал пронимать Цзянь И насквозь, и он обнял себя под ребрами, пытаясь не то согретьcя, не то защитить уязвимый живот от невидимого клинка, на который готовился напороться. Всем телом, с разбегу, с завязанными глазами.       — Могу я задать вопрос?       — Попробуй.       — Вы — мой отец?       — А ты — мой сын?       Лаода чуть склонил голову. В светлых, не потерявших в густоте волосах проглядывала седина с надломленным, непостоянным блеском.       — Что?.. Разве это не один и тот же вопрос?       — Это разные вопросы.       — По-моему, одинаковые. Я бы не спрашивал, если бы знал.       — И я бы не спрашивал.       — Это шутка такая? — Нервно усмехнувшись, Цзянь И оглянулся на лаода, который явно дурачил его с непроглядной серьёзностью.       — Вовсе нет. Думаю, тебе одному известен ответ на оба вопроса.       — Да ничего мне не известно. Я даже не знал, какое сегодня число, пока ты мне не сказал!       Эта бесцеремонность не ускользнула от уха лаода, и в его голосе зазвучало лёгкое нетерпение.       — Да, я сказал, какое сегодня число, но что это, в сущности, для тебя изменило? Человека человеком делают правила поведения. В твоём же случае я мог бы назвать любой другой день весны, и ты бы не заметил подвоха, поскольку, во-первых, не уважаешь время до той степени, чтобы самостоятельно отслеживать его ход, а, во-вторых, не уважаешь предписания, которые надлежит выполнять в тот или иной день. Так же и с ответом на заданный тобою вопрос — всё зависит от твоих представлений о тьме вещей и порядке меж ними. Кого бы ты сам мог назвать отцом? Того, чья кровь носится в твоих жилах, и кому ты обязан внешним подобием? Того, кто помогал поставить тебя на ноги? Или же отец — это почтенный муж, тот, чей опыт и статус превосходят твои, а значит, ты обязан относиться к нему с уважением и сыновьей почтительностью?       Цзянь И не заметил, как его голова безвольно опустилась на подбородок, взгляд опять упал в море, на их отражения, что дробились в тёмном беспокойстве воды. Мутной, как книжные нравоучения, которыми лаода разговаривал так, будто Цзянь И был несведущим учеником, испросившим совета у самого Кун-цзы из замыленных притчей.       — Я на это не поведусь. — Пальцы Цзянь И крепче сжались у него на боку, соединяя края воображаемой раны. — Думаешь, я не понимаю, что ты боишься ответить «да» на мой вопрос и услышать «нет» в ответ на твой? Поэтому ты увиливаешь, перекладываешь ответственность…       — Ответ-ственность? — Лаода произнёс это слово по слогам, с интонацией человека, впервые увидевшего его в словаре. — Ты пока и понятия не имеешь о том, что такое ответственность, Сяо И. Я всего лишь разрешаю тебе самому сделать выбор.       Его собственное имя в устах лаода — стальная, свистящая на ветру стрела — пролетело совсем рядом с сердцем, но всё же не задело его, и только едкое, корродирующее раздражение разлилось в груди. Оставшись один на один с этим разрушительным чувством, Цзянь И бездумно потянулся к основанию шеи, где что-то противно тёрлось о кожу, и нащупал неснятую бирку с пластмассовой застёжкой.       — Это действительно Prada? — Спросил он, вытащив бирку наружу.       — Маньчи купил тебе эти вещи? — Лаода бросил короткий взгляд на бирку, затем дотронулся двумя пальцами до рукава майки, вывернул его, чтобы рассмотреть гладкий внутренний шов.       — Да.       — Разумеется, это оригинал.       Ну разумеется! Для лаода было обычным делом купить целую коробку бессмысленно дорогих вещей, которые Цзянь И с матерью никогда не решились бы себе позволить. Ему вдруг стало очень весело, так, что пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не рассмеяться вслух. Подавить позыв, который вскоре снова сменился раздражением, разгорающимся, словно горсть проглоченных углей.       — Ты говоришь, что это оригинал, но ведь я не разбираюсь в дорогой одежде и не смогу проверить. Как я могу быть уверен, что это не подделка, по одной только бирке?       Тут лаода впервые улыбнулся. Неразвязно, лишь слегка приподняв уголки губ, но даже эта скудная полупрозрачная реакция заставила Цзянь И почувствовать себя так, словно он выиграл что-то, вытащил игрушку, завалившуюся на дно ящика с кран-машиной. Какая же постыдная радость. Отметя её, Цзянь И высоко вскинул подбородок, вдохнул прохладного воздуха, чтобы успокоить сердцебиение. Ему хотелось, чтобы его ответ звучал убедительно. Чтобы в нём была решимость одинокой птицы, бесстрашно парившей над измятой скатертью моря.       — Думаю, в моих глазах отец — тот, кто не оставил бы нас с мамой одних. Поэтому ты не можешь им называться.       Лаода наконец обернулся на Цзянь И. На сей раз вторая стрела нашла свою цель промеж рёбер, уже не закрытых руками. Золотистые глаза, один в один похожие на его собственные, глядели на Цзянь И не с поверхности зеркала, но с чужого лица. Глядели прямо, без всякого чувства, вернее, с его отсутствием, какое бывает только у спящих и неживых, чьи веки запечатлелись открытыми.       — Я тоже думаю, что ты не мой сын. Мой сын никогда бы не ударил в грязь лицом.       Цзянь И не сразу заставил себя шелохнуться. Выйти из ступора, в который его погрузил умножающий всё на пустоту взгляд, обернуться, чтобы увидеть, как лаода покидает причал. Как его светлые лоферы едва касаются бетонных плит, словно земля не нужна ему, чтобы ходить.       Вот и всё?       Вот и весь разговор, который Цзянь И заслужил?       Лицо покраснело так, будто ему надавали пощёчин, и Цзянь И спрятался от тошнотворной реальности за ладонями. Только слушал, как завывает в ушах ветер, как безразлично бьётся море и что-то тихо постукивает под причалом, должно быть, очередная бутылка без роду и племени ударяется об сваи в ожидании, когда её путешествие наконец завершится. Может, Цзянь И всё же стоило прыгнуть вниз? Но не чтобы стать водой, нет-нет, едва ли такое чудо возможно. Чтобы проверить, что тогда… что теперь будет? Бросятся ли люди в синих кителях вылавливать его? Участится ли пульс у человека в белом, которому он — хах, выходит, таков его, Цзянь И, выбор! — не приходится сыном?       Как глупо. У Цзянь И всегда хватало разных глупостей в голове, но таких жалких и жалостливых не бывало давно.       На берегу уже стоял накрытый стол с двумя плетёнными стульями. Лаода опустился на правый из них, принял у телохранителя плед на колени, расправил его, затем взял горячее полотенце для рук. Спустившись с причала, Цзянь И навис над столом мрачной тенью.       — Есть ещё вопросы, которые нам нужно обсудить.       Телохранитель, в котором Цзянь И не узнал никого из обитателей базы, наставил на него предупреждающий взгляд. — Тебе нужно обсудить. — Отбросив полотенце, лаода взял протянутую ему гайвань тёмно-синей глазури, приподнял крышку и листающим движением смахнул пар с хвойного чая.       — И мы их обсудим. — Цзянь И потянулся ко второму плетенному стулу с твёрдым намерением сесть, но телохранитель сперва преградил ему путь рукой, а потом и вовсе оттолкнул плавным, но болезненным толчком в грудь.       — Лаода делит стол только с людьми своего статуса или с членами семьи, — холодно пояснил он, держа руку перед собой, точно Цзянь И мог предпринять ещё одну попытку оказаться лицом к лицу с его господином.       — Понятно. — Усмехнувшись, Цзянь И потёр ушибленное солнечное сплетение. — Так у меня был шанс удостоиться чести сидеть за этим столом. Стоило уточнить сразу, не хотел бы я пропустить такой ужин!       Отпив из гайвани, лаода отставил её в сторону, и уже другой телохранитель опустил перед ним супницу, где в молочном отваре плавали звёздочки бадьяна и щупальце осьминога. Иссиня-багровое, точно гематома на бледной коже.       Цзянь И не собирался успокаиваться.       — Ладно. Если ты не мой отец, а я не твой сын, выходит, нет никакого смысла шантажировать тебя моей жизнью? Чем я вообще тогда важен?       — Для меня — ничем.       — Значит, мне незачем здесь оставаться, так? Меня уже похищали, и в тот раз меня спасли не твои верзилы, а люди семьи Хэ!       Лаода подцепил щупальце палочками, присмотрелся к нему, макнул в соевый соус, разжевал кусок неспешными, механически выверенными движениями челюстей, проглотил и оторвал следующий. Для Цзянь И, нетерпеливо наблюдающего за обозначенной для него чертой, вся эта жевательная рутина длилась целую вечность, но, лишь закончив с ней, лаода поднял глаза от тарелки и сухим, ужесточившимся голосом обратился к пустующему стулу напротив.       — А кому, по-твоему, подчинялась семья Хэ?       Цзянь И по инерции приоткрыл рот, чтобы выпалить что-нибудь в противовес, но сказать было нечего. Внутренний взор скользил по рельефам памяти в поисках улик: заброшенный склад, похититель, чьё лицо Цзянь И вырвал, как страницу из дневника, запах немытого тела, Ацю и оглушающие выстрелы, охранники Хэ Чэна на чёрных машинах, мама, больница, Чжэнси, и фотографический шум, плотный, как дымовая завеса.       Насладившись непрозвучавшим ответом, лаода продолжил:       — Ты всерьёз думаешь, что мне нравится возиться с ребёнком, не видящим дальше собственного носа? Думаешь, я увёз тебя из Ханчжоу ради тебя самого? Есть причины, по которым ты здесь, и тебе рассказывают ровно столько, чтобы, вернувшись обратно, ты мог продолжить своё беспечное существование. Как того пожелала твоя мать.       В неверии покрутив головой, Цзянь И поднял её к серому небу. К солнечной прогалине среди туч, такой яркой, что она повисла перед глазами размытым пятном.       Мама ничего не говорила ему, не давала намёков. Он уже сто раз прокручивал их последний разговор ранним утром. Её «Я оставила тебе карманные деньги на столе», пока она обувала туфли, и «Увидимся вечером, Сяо И», прежде, чем входная дверь захлопнулась за ней. Может, мама звонила или писала ему, но у Цзянь И забрали телефон, и, по словам Маньчи, предусмотрительно избавились от него.       — Я хочу поговорить с ней. — Произнёс Цзянь И тихо, а потом громче, напрягая связки. — Пожалуйста, разреши мне поговорить с ней!       — И что ты ей скажешь? Хочешь поставить её в неловкое положение?       — Я просто хочу узнать, как у неё дела. Хочу быть уверен, что с ней ничего не случилось.       — С ней ничего не случилось. Она, как ты и предполагал, сейчас находится в доме твоей вайпо.       — Почему я должен верить тебе?       — Можешь не верить, но я не стану рисковать её спокойствием только потому, что тебе так хочется. — Лаода с тихим стуком положил палочки рядом с супницей, подал знак коротким взмахом руки. Дубль был снят, разговор был закончен. — Ачжи, проводи его на базу.       Первый телохранитель двинулся к Цзянь И, но тот дёрнулся, будто его ударило током. Отвернул голову, чтобы напоследок не столкнуться ни с кем взглядом. Не дать себе слабину.       — Не нужно, я в состоянии уйти сам. Ешьте помедленнее.       Не оборачиваясь, Цзянь И покинул побережье быстрым, оставляющим глубокие следы на песке шагом и бесцельно побрёл вглубь острова по узкой тропе, расталкивая ветви, назойливо тянущиеся к лицу, словно желая утешить. Вместе со слюной во рту крутились дурацкие, бессвязные ругательства. Да чтоб он подавился этим осьминогом! Да чтоб он высох от горького бадьяна, как старый тофу! Да чтобы море вышло из себя и слизнуло его с берега вместе со стулом, столом, телохранителями, щегольскими очками и апломбом, таким увесистым, что вместе с ним ни за что не получится всплыть!       Ветер наполнял лес гулким шорохом и скрипом сосен, ронявших перезревшие шишки в пружинистый, укрытый папоротниками лесной подол. Тропа сменилась каменистой дорожкой, бегущей в гору, и Цзянь И наконец остановился. Перевёл дыхание, опёршись руками в колени, настороженно огляделся вокруг. Ноги принесли его к руинам, к печальным остовам и проломленным временем крышам, захваченным густым, будто собачья шерсть, рыжим мхом. Ещё сегодня утром он поспешил бы убраться отсюда, но сейчас не чувствовал страха, только лёгкий разбег тревоги в часто вздымающейся груди.       Вглядевшись, он заметил слабое мельтешение в чаще, словно кто-то махал ему многопалой тыквенно-жёлтой рукой. Цитроны, о которых говорил Фукама! Целое дерево стояло неподалёку, источая свежий парфюмерный запах, такой сильный, что Цзянь И невольно почесал нос, прежде чем сойти с тропы в лес.       Он осторожно раздвигал высокие папоротники, что щекотали его по предплечьям и подбородку и тотчас же смыкались у него за спиной. На подходе к дереву Цзянь И едва не рухнул в тесный бурьян — нога оскользнулась на чём-то мягком, будто угодила в гнилой фрукт. Согнувшись, он разглядел в полумраке у самой земли грибные шляпки, широкие и плоские, как крестьянские юньли, расходившиеся по жирному перегною во все стороны, куда хватало взгляда.       Где-то рядом звонко щёлкнула сухая ветка, отчего Цзянь И вздрогнул и в несколько прыжков, уже без чуткости к стесняющим его папоротникам, добрался до дерева. Открутив от нижней ветви цитрон, он спрятал его под майку и с неприятным чувством, точно разграбил чужой сад, поспешил скорее вернуться на базу.       Ночью был ливень. Вода шумела в перекрытиях, струилась мерцающей извилиной по стене отсека. Опустошённый, Цзянь И задремал сразу же с наступлением темноты, но потом то и дело просыпался во мраке, жидко разбавленном синевой из оконной решётки. Вглядывался туда, где в яви находилась дверь, и будто видел кого-то. Фигуру, очерченную тьмой во тьме. Обездвиженный ветер. Охранника сада, наблюдавшего за ним с беспристрастностью цифровой камеры. Зачем он был здесь? Цзянь И ничего не крал. Забрать себе то, что никому не принадлежит, не значит украсть.       — Подъём! — Неприятный голос Маньчи разнёс в клочья плохо склеенный сон. Тьма перевернулась утренним светом. — Ранние пташки всех червяков клюют!       Страдальчески вздохнув, Цзянь И стянул покрывало с лица и в мгновение пожалел о содеянном. Отсек заливало жизнерадостным солнцем, таким горячим, что обжигало глаза. О ночном дожде свидетельствовали лишь лужа на полу и влажная колея на потолке.       — Просто дайте мне умереть уже, — прохныкал Цзянь И, с трудом садясь на матрасе и болезненно щурясь. Голова казалась раздувшейся, как съеденный вечером цитрон, с такой же подбродившей мякотью вместо мозга.       — Всему своё время. — Маньчи осмотрел пострадавший отсек, заглянул в раскрытую коробку с учебниками, чьи мягкие корки уже отсырели и изогнулись. — М-да, а тебя и правда заливает здесь, так и простыть в два счёта. Я согрел кипяток, налить?       — А? — Протерев слезящиеся глаза, Цзянь И непонимающе посмотрел на Маньчи. Ему даже показалось, что он ослышался — настолько непривычно заботливым был этот вопрос. — Нет, я пока не хочу. Но спасибо.       — Как знаешь. Тогда десять минут на сборы и жду тебя в генераторной.       Цзянь И неохотно потянулся к кроссовкам, небрежно скинутым в полутьме, и, вдруг заметив неладное, присмотрелся к ним в жарком свете. Белая пена подошв была испачкана чем-то густым и алым, похожим на сухую помаду, со сложным неопознанным запахом, сладким, будто клубника, и кисловатым, как дрожжи. И по чему такому Цзянь И мог топтаться вчера? Решив не думать об этом, пока не прояснится в уме, он натянул испачканные кроссовки и, тяжело вздыхая, пошёл умываться.       В генераторной стоял шершавый гул и пахло старой бензоколонкой. Маньчи провёл Цзянь И мимо нагромождений работающего и вышедшего в тираж оборудования к металлической двери, напоминавшей вход в трансформаторную будку, открыл её электронным ключом — неожиданные для острова технологии. Из коридора за дверью повеяло сырым подвалом, по стенам ползли провода и тонкие диодные ленты, прорезавшие сумрак неприветливым голубым светом.       Ступив за порог первым, Маньчи велел Цзянь И зайти следом, и дверь за ними беззвучно захлопнулась. Тарахтение генераторов за спиной удалялось пока не смолкло совсем, и в коридоре воцарилась неестественная, множащая каждый шаг тишина. Из обесточенных ответвлений несло затхлостью и гнилой водой, и, когда бетонные стены сменились скалистым массивом в пещерной испарине, Цзянь И понял, что они уже давно покинули базу. На секунду остановившись, он задрал штанину на ноге, где висел GPS-браслет, проверил, мигает ли индикатор, словно тот был гарантией его безопасности. А ведь Цзянь И даже не был уверен, как и, главное, кто отслеживал его по этой штуковине.       — Куда мы идём?       — Сам-то как думаешь? К лаода.       Этот ответ немного успокоил Цзянь И, хотя он и не был готов к новой встрече. От одной только мысли во рту появился привкус желчи.       — Маньчи гэ, можешь рассказать про лаода? Он кто-то вроде самого главного?       — Главного, но не самого. — Маньчи понизил голос, точно пещера могла их подслушивать. Глубокие борозды на его бритом затылке напоминали иероглиф «поток» — три вертикальных линии, устремлённых от макушки до шеи неизгладимыми рубцами. — Лаода не тигр, а тень тигра, и на этой роли его держат уже много лет. Но, как по мне, он давно созрел, чтобы выйти из тени.       — И кто главнее него? Кто и есть тигр?       — Считаешь, его имя что-нибудь скажет тебе? Не думаю, что ты разбираешься в партийной элите, малыш.       — Ты прав, не разбираюсь. — Цзянь И не стеснялся признать, что не знает крупных имён кроме генерального секретаря и то не по своей воле. — Маньчи гэ, тебе нравится работать на лаода? Он кажется невыносимым.       — Кажется? Он такой и есть, но начальство не выбирают. — Горклая усмешка напоминала скрип консервной банки, вскрываемой перочинным ножом. — «Нравится», «не нравится» — таким ребром вопрос для меня никогда не стоял. Так уж вышло, что я попал в группировку ещё пацаном, и лаода был моим шаое. У него тоже были взлёты и падения. Совсем не просто налаживать гуаньси с правильными людьми из красных, но ещё сложнее бывает выйти из них невредимым…       Маньчи замолк на полуслове, видимо, сболтнув лишнего, но потом всё же продолжил:       — Лаода спас меня от расправы, когда я сторчался и наварил каши, отправил в Нинбо, теперь вот дал работу на острове, и я ему благодарен за это. — Он обернулся на Цзянь И через плечо, в диодном свете его лицо жирно блестело, как корка цитрона. — Знаешь, какое наказание положено, если украсть общак, а потом переспать с любовницей кого-то из старших? Похороны живьём. Дважды.       Остаток пути они шли молча, и Цзянь И, чьи руки густо покрылись мурашками, невольно следил за карманом Маньчи, оттопыренным под тяжестью пистолета.       Коридор заканчивался приоткрытой дверью, переступив порог которой Цзянь И на мгновение подумал, что он больше не на острове, что извилистый подземный проход, как чёрная дыра, привёл его на другую планету, в другое время. Он оказался в светлом кабинете, обставленном антикварной резной мебелью, с люстрой-вентилятором и раздвижной витражной ширмой с многоярусными дворцами, парящими средь перламутровых облаков. Но поразительнее всего было окно напротив двери — небесный квадрат такой ослепительной, равномерной голубизны, что он бы выглядел нарисованным на белоснежной вагонке, если бы не шум прибоя, доносившийся из него, как из настенного репродуктора.       Помявшись на пороге и убедившись, что в кабинете никого нет, Цзянь И рискнул подойти к чудесному окну и открыть деревянную створку. Море внизу ударялось об отвесные ржавые скалы и тонкую полоску каменистого пляжа, куда вела выбитая в камне лесенка, теряющаяся посреди тонконогих, самозабвенно растущих из тверди сосен. От неожиданной высоты у Цзянь И закружилась голова, но он упрямо высовывался из окна, изучая обратную сторону острова, птиц, мостившихся на соседней скале, и, дольше всего, незнакомый ему горизонт, на котором бугрился ещё один остров, на вид гораздо, гораздо больше этого, а, может, даже и полуостров, уходящий фигурными склонами в безграничную даль. Это открытие так изумило Цзянь И, что он ощутил себя мореплавателем, плывущим бессчётные дни без карт и без компаса и наконец увидевшим сушу в подзорной трубе — объёмную и причудливую, как хребет морского дракона. Неужели она всегда была здесь, стоило только посмотреть с другой стороны острова, туда, где солнце садилось оранжевым диском?       Насмотревшись до рези в глазах, Цзянь И зажмурился, отступил от окна и наткнулся на широкий письменный стол, по чьей лакированной поверхности, как по весеннему льду, шла мелкая трещинка, и где не было ничего, кроме зелёной кабинетной лампы, опустевшей гайвани и кнопочного мобильника вроде того, какой Цзянь И носил в школе на плоском шнурке. Прислушавшись к тишине за дверью, он отсчитал несколько мгновений, а затем без всякого плана действий схватил телефон. Тот, предсказуемо, был запаролен.       Вернув телефон на место, Цзянь И двинулся от стола к стеллажам, заставленным пожелтевшими журналами и учётными книгами, мумифицированными таким слоем пыли, что любая попытка в них заглянуть не осталась бы незамеченной. Рядом стоял глубокий шкаф, в витрине которого спала позолоченная статуя в красной робе, со всепрощающей улыбкой на круглом лице, обрамлённом завитками-улитками. Плечи статуи украшала гирлянда из розового амаранта, на бронзовом подносе для благовоний был насыпан бордовый, как будто знакомый на вид порошок. Он наклонился поближе к витрине, но тут же отпрянул — неровное дыхание проявилось на идеально чистом стекле мутным пятном, и Цзянь И принялся торопливо стирать его подолом майки.       — Чем ты занимаешься?       Обернувшись, Цзянь И встретился взглядом с вошедшим в кабинет и тотчас опустил глаза в пол. Лаода стоял у двери обнаженный, в одном полотенце, наброшенном на мокрые плечи, и от него, как из окна, тянуло палитрой моря — солёным и горьким, покойным и живым.       — Ничем. — Незакрытая створка предательски скрипнула в укор этой лжи. — Просто разглядывал статую богини.       — Богини? У этого божества нет рода. Здесь оно зовётся Меттея. Или Личжи.       Цзянь И не отводил взгляда от пола — доска к доске с разломами и воронками древесных узоров — пока лаода не скрылся за ширмой. Следом вошёл телохранитель, один из тех, что крутились вчера на берегу. Показательно не замечая Цзянь И, он опустил на стол поднос с горячим кофе и небольшой шкатулкой, забрал пустую гайвань и покинул кабинет, захлопнув за собой дверь.       Голые ноги лаода маячили в прорезях у основания ширмы, и, пользуясь своим уединением, Цзянь И заново присмотрелся к статуе, к по-монашески плоской груди под робой, к цветочным серьгам в ушах. Личжи — так же звали Бессмертную из легенды Фукамы, излечившую тайцзы от бессилия ночью страстной любви. Выходит, лаосоу говорил совсем не про женщину? Хотя первой мыслью Цзянь И было похвастаться лаода, что это имя ему уже известно, он вовремя себя осадил, вспомнив другие слова Фукамы: не стоит показывать людям на острове, что ты знаешь больше, чем им кажется. Лучше хранить разговоры с лаосоу в тайне, иметь незримое преимущество. Шпильку в рукаве.       Наконец, лаода вышел из-за ширмы в тёмно-зелёном халате с приглаженными, ещё мокрыми волосами, опёрся на край стола и пригубил из принесённой чашки.       — Разрешаю продолжить осмотр. — Взбодрённый утренним плаванием, лаода держался с Цзянь И как-то иначе, даже голос его звучал мягко, будто вчера, спустя годы радиомолчания, не было никакой ссоры, да и той оборванной на полуслове, как надоевший телефонный звонок. — Ты пока не увидел единственную вещь, предназначенную для тебя.       Цзянь И удивлённо замотал головой — что здесь могло быть предназначено для него? Пыльные книги? Бутон ссохшихся в пергамент лилий на секретере? Застывшие в прошлом столетии часы на стене? Окно, ведущее на полуостров? Он растерянно водил глазами по кабинету, пока не заметил чёрный хвост рядом с креслом в углу. Кейс для гитары.       Вопросительно взглянув на лаода и заручившись его согласием, Цзянь И осторожно взял кейс за ручки. Ощутил приятный вес, заключённый в корпус из тонкого дерева. Прочитал надпись «Gibson» на выпукло-вогнутой боковине. Память без спросу запустила очередной диафильм: январь, предновогодняя сутолока, они с Чжэнси пришли за педалью для баса в большой музыкальный магазин на Цзефанлу, но застряли на втором этаже, где под потолком и в закрытых витринах красовались винтажные инструменты.       — Повезло Рыжику, Хэ Тянь уже купил ему классную гитару, — протяжно вздохнул Цзянь И, полируя глазами всевозможные «Гибсоны», «Ямахи» и «Ибанезы», задорно подмигивающие ему хромированными порожками и колками.       — Он и тебе бас купил, если помнишь.       — Бас, но не акустику! Хочу что-нибудь получше, чем мой «Фендер». Он постоянно дребезжит, как бы я его ни настраивал.       — Так может, ты неправильно струны прижимаешь? Хотя ты прав, гитара у тебя так себе, мы ведь с рук её брали. — Чжэнси посмотрел на один из ценников, нахмурился, считая в уме. — Думаю, мы сможем позволить себе гриф от «Гибсона», если не будем обедать месяца два.       — К чему такие жертвы? Я наберусь терпения и дождусь, когда мы станем популярны и сможем купить десять «Гибсонов» целиком, а то и весь этот магазин.       — И что мы будем делать со всем этим добром?       — Конечно же разбивать на сцене! Помнишь, мы с Хэ Тянем представляли, как было бы круто всё разгромить в конце выступления или даже поджечь, как делали The Who?       — Помню, но не понимаю, откуда у вас эта тяга к разрушению. Вы вдвоём ломайте, что хотите, только не трогайте мою установку. Я долго привыкаю к новому.       Опустившись в кресло, Цзянь И положил кейс себе на колени, провёл кончиками пальцев по упругому винилу, дотронулся до прохладных замков, громко щёлкнувших по нажатию тугих кнопок. Гитара внутри была того же запредельного синего цвета, что и небо в окне, с серебристыми паутинками металлических струн.       — Нравится? — Лаода улыбнулся, наблюдая, как Цзянь И разглядывает своё отражение в блестящей поверхности «Гибсона». — Попробуй сыграть что-нибудь.       — Я не хочу, — слукавил Цзянь И. Само собой, ему не терпелось попробовать, но только не здесь, не под пристальным взглядом пугающе знакомых глаз.       — Попробуй.       — Мне нужно настроиться. Я давно не держал гитару в руках.       — Я не заставляю тебя давать отчётный концерт, — произнёс лаода уже без улыбки, отставляя кофейную чашку обратно на блюдце. — Просто попробуй.       Нахмурившись, Цзянь И вытащил гитару из кейса, поставил пальцы на струны и, доверившись памяти, начал играть «Идеальную жизнь» Сю Вэя. Этой песней они заканчивали выступления в старшей школе: простой бой, нехитрый мотив и слова, известные каждому, кто сидел перед сценой и повторял за ними, отчего Цзянь И чувствовал себя суперзвездой.       В юности мы не сдерживаем себя,       ведь в груди горит пламя мечты.       В юности мы отпускаем себя на волю,       и жизнь бурлит, как непрерывный поток…       Струны звенели под ударами, и, даже будучи неотстроенным, звук их был завораживающим, растекающимся в толще воздуха бархатными вибрациями. Цзянь И напевал про себя, и сухие от волнения губы двигались в слабом мышечном эхе.       …и я так хочу рассказать тебе обо всём.       Я так хочу увидеть тебя вновь.       Твоя улыбка по-прежнему яркая.       Ещё хоть раз почувствовать былую свободу…       — Это никуда не годится. — Оборвал его лаода, грубо перерезав едва сплетённый шпагат между «Гибсоном» и Цзянь И.       Тот дал себе время, чтобы проглотить ожидаемую, но всё же колючую реплику от нежеланного слушателя. Чтобы удержать на месте уголки губ, дрогнувших в мимолётной обиде.       — Я же сказал, что давно не играл.       — Ты должен больше практиковаться, если собираешься стать музыкантом.       — Но я не собираюсь.       — Зачем играешь тогда?       — Мне просто нравится играть. — Пожав плечами, Цзянь И убрал гитару обратно в кейс и грубо защёлкнул замки, которые недавно вскрывал с трепетом в пальцах. — У нас с друзьями группа.       Он в тот же миг пожалел о сказанном, когда лаода сперва приподнял брови, а потом издал гортанный смешок — недобрый, как скрип ногтя по стекленеющим нервам.       — И вы играете перед людьми?       — Тебе какое дело. — Цзянь И понизил голос до шёпота, не сомневаясь, что лаода всё равно услышит его, как паук слышит всякое, даже самое незаметное движение во всех концах своей паутины.       — Для образованного человека стыдно чего-то не уметь, но ещё хуже уметь что-то посредственно.       Притянув к себе шкатулку с подноса, лаода раскрыл её, и на лаковой крышке качнулись увесистые головки бордовых цветов с чёрной, будто выжженной сигаретой сердцевиной. Он вынул короткий эбонитовый мундштук, поместил в него самокрутку из полупрозрачной бумаги и поджёг призрачно-синим огнём зажигалки.       — Занятие музыкой — это одновременный контроль тела и разума, добиться которого можно лишь неустанно дисциплинируя и то, и другое. Музыка, как и любое серьёзное дело, не терпит небрежности. — Лаода неотрывно смотрел на Цзянь И из-под опущенных ресниц, дым вился из приоткрытого рта охристыми бусами. — Звук инструмента своенравен и хрупок, и ты не сможешь его приручить не сломав, если не способен приручить себя самого. Ты знаешь, что твоя мама хорошо играла на пианино?       Цзянь И красноречиво промолчал. Кажется, когда-то давным-давно в детстве он видел пианино в доме у бабушки, но не задумывался, откуда оно там появилось, какую жизнь прожило и почему теперь расстроенно стояло в углу под покрывалом с сатиновой бахромой.       — У нас с твоей мамой было свидание в плавучем ресторане на озере Сиху. Я ясно помню тот вечер: круглую луну на небе, её синее платье на стальных пуговицах, её лицо, румяное от вина, когда она заметила пианино в комнате, где нам подавали ужин. Она играла «Осеннюю луну над тихим озером» без единой испорченной ноты, так, будто они были высечены на её сердце. — Лаода прервался на протяжный выдох, и на миг в его в глазах появился блеск — податливый и подвижный, точно у воска с верхушки зажжённой свечи. — Безупречная мелодия в безупречном месте.       Кивнув самому себе, он стряхнул летучий пепел, докурил и убрал мундштук обратно в шкатулку. Рассказанная им история висела в воздухе, как переброшенный над пропастью мост, так непрочно свитый из кислого дыма и как будто объединяющего их воспоминания, что Цзянь И не хотел наступать на него даже кончиком пальца. Он отвернулся, когда лаода в ожидании уставился на него, предпочтя смотреть в глаза позолоченному истукану, привечавшему всякого по ту сторону шкафа с одинаковым добродушием.       — Твоя мама была хороша во всём, за что бралась. Она была внимательна и дисциплинирована. Ты очень похож на неё лицом, Сяо И. И не похож ничем другим.       Хлипкий мост над пропастью дрогнул и растворился, подхваченный непослушным сквозняком из окна. Тем, что угрожающе звякнул открытой дверцей, коснулся щеки, залетел к Цзянь И в голову и, как в лототроне, перемешал в ней возмущенные возгласы в духе «Да что ты знаешь обо мне?», «Что ты знаешь о маме?». Правда, Цзянь И уже не был уверен, что знает о маме больше человека напротив, сменившего перед ним личину, как белоснежный костюм — на купальный халат, стоило им остаться одним, без окружения телохранителей.       — Возможно, ничем другим я обязан своему отцу, который бросил такую прекрасную женщину. — Под языком копился яд, горько-солёный, как морская пучина, и Цзянь И выплюнул его с наслаждением, расцветившим лицо широкой, самой вымученной из всех улыбок.       — Она что-нибудь говорила тебе про меня?       — Нет. — Опять слукавил Цзянь И. Впрочем, то, что мама рассказывала про мужчину, который «ушёл и пока не может вернуться, но тому есть причины, ведь у него опасная работа», не стоило ни единого упоминания. — Она никогда ничего про тебя не говорила.       — Этого не может быть. — Сдержано парировал лаода.       Цзянь И видел, как напряглась его бледная рука на краю стола. Как он шевельнул головой, чуть-чуть, всего на полцуня, но с несвойственной прежде резкостью, словно что-то закоротило внутри.       — Ты сильно обижен, Сяо И.       — Неужели? — Отравленный спесью, Цзянь И вздёрнул подбородок и посмотрел с вызовом. Сегодняшняя версия лаода не пугала его, и, глядя на потухшую искру в чужих глазах, Цзянь И чувствовал гадкое, пьянящее торжество. — Честно говоря, да, очень сильно, ты здорово постарался. Или мне, по-твоему, не положено обижаться? Ах да, мы ведь пришли к выводу, что я тебе не семья. Ну, раз так, то и я не обязан выслушивать весь этот псевдо-отеческий бред!       — Не повышай на меня голос.       — Я утомляю господина-начальника? Снова не захочешь говорить со мной и отвадишь с одним из твоих громил? — Угли вчерашней ярости быстро разгорались, как под взмахами веера, голос пеной выплёскивался из котла, клокотавшего в груди, и Цзянь И говорил всё громче и громче, едва не срываясь на крик. — Да и похуй, ты всё равно не собираешься отвечать на мои вопросы! Не собираешься говорить почему, раз уж мы с мамой в опасности из-за тебя, из всех возможных мест ты держишь меня на этом ёбаном острове! Почему не даёшь поговорить с ней! И уж тем более ты не собираешься объяснить, где пропадал все эти годы!       — Ты не спрашивал об этом.       — Конечно не спрашивал, ты не дал мне и шанса вчера! Упражнялся в словесности и тешил своё самолюбие, пока тебе не надоело! — Цзянь И вскочил с кресла, и бесправный кейс с «Гибсоном» слетел с его колен на пол. — Ты просто не хочешь слышать меня!       — Я прекрасно слышу тебя. Мы находимся в одном помещении.       — Точно, пора бы это исправить!       Безжалостно переступив через гитару, Цзянь И оказался у выхода и решительно потянул дверь на себя, но та не поддалась ему. Он несколько раз безуспешно толкнул её плечом, покрутил нагревшуюся в ладони круглую ручку, но даже не почувствовал люфта, словно дверь и рама стали единым целым. Лишь запоздало оглядевшись, Цзянь И заметил панель на стене. Ещё один электронный замок.       — Выпусти меня, — потребовал он, стоя лицом к двери, и его спину окатила презрительная тишина. Развернувшись, Цзянь И поднял глаза и повторил ещё раз уже убавленным, слегка охрипшим голосом. — Пожалуйста, выпусти меня.       — Выпущу, когда мы закончим разговор. — Лаода медленно, от висков до затылка, пригладил влажные волосы, а потом рывком, с амплитудой отбросил руку, и что-то угрожающее было в этом движении, как во встряхивании окроплённого кровью клинка. — Подойти ко мне, Сяо И.       — Не хочу. — Насторожившись, Цзянь И опять подёргал ручку в бессмысленной надежде, что электрическая цепь могла над ним сжалиться и разомкнуться. — И не называй меня так.       — Подойди ко мне. И я больше не буду тебя так называть.       В кабинете было по-утреннему прохладно, но Цзянь И стало душно, щёки и лоб пошли красными пятнами. Он медленно осознавал всё, что наговорил человеку, с которым был заперт. Человеку, которого Маньчи называл тенью тигра, готовой выйти из плоскости, чтобы самой отбрасывать тень.       — Ты был такой храбрый, неужели сейчас испугался?       Вот ещё. Нет, конечно же не испугался. Заглушив рассудок упрямством, Цзянь И подошёл к лаода почти вплотную, вдохнул остатки дыма, зависшего над столом. Они стояли близко друг к другу, ближе, чем на причале, и Цзянь И открылись новые детали его портрета: подсвеченные холодной водой меловые зарубки шрамов на переносице, на верхней губе и на подбородке, рассечённая на изгибе бровь, звёздочка лопнувшего сосуда над внешним углом правого глаза. Расфокусированный, смотрящий поверх всего на свете, взгляд.       «У моего отца лицо преступника».       Рука лаода взлетела бледной бабочкой из бесчисленных снов, легла на шею Цзянь И, и в следующий миг кабинет вдруг накренился, а его самого, как волной, прибило к столу. Пустая чашка соскочила с подноса, разбрызгав кофейную гущу, скатилась с края и погибла с трагическим треском. Цзянь И попытался дёрнуться, но, к его ужасу, в мгновение заполнившему сознание удушливым газом, тело не слушалось — даже веки застыли открытыми. Всё было немым, и только острая боль под самым затылком была горячей и пульсирующей, словно там, под пальцами лаода, сгустилась до последней капли и трепыхалась пойманной птицей вся его, Цзянь И, жизнь.       — Сяо И, ты, конечно, волен обижаться сколько угодно, но и я волен не терпеть твоё ребячество. — Голос над ухом был обманчиво ровным, как бумажный край, взрезающий кожу. — Ты прав, вчера разговор у нас не сложился, но я полагал, что ты остынешь за ночь и мы сможем поговорить сегодня. Я даже преподнёс тебе подарок, впустую надеясь, что ты оценишь его по достоинству.       Перед глазами Цзянь И оказалась шкатулка, и он был обречён смотреть на множественные слои лака, уходившие в чёрную глубь кровеносным рисунком цветущих ветвей и воскуренных облаков, на высунутый язычок ажурного замка, на алые внутренности с ошмётками пепла. От страха Цзянь И не сразу понял, что теперь не контролировал даже дыхание, и только сердце истерично стучало, как взбесившийся пожарный колокол — внутри всё горело без кислорода.       — Когда я приказал доставить тебя на остров, мне было любопытно, как ты поведёшь себя в стерильной и чужой для тебя обстановке, какие качества проявишь, но, к моему сожалению, ты не проявил ничего, кроме лености, невежества и упрямства. А как много вещей ты делаешь не подумав! Теперь мне ясно, что ты вырос человеком эмоций, человеком привычки, дураком, который растрачивает время так легкомысленно, словно вознёсся Бессмертным, но так бестолково, словно родился животным. Признаю, в этом есть и моя вина.       Голос лаода вкручивался стальным шурупом в висок, но Цзянь И, кажется, уже не различал отдельных слов, не понимал их значений. Проклятая шкатулка расплывалась чернильным пятном, и в голове зловещим предзнаменование явился образ увиденного когда-то на пляже. Выброшенной на берег рыбы с жёлтой полоской, обессиленно хлопавшей ртом. Тогда Цзянь И заботливо приподнял её, скользкую и как будто смирившуюся с обжигающим прикосновением существа враждебной для неё стихии, отнёс её в море, но она не уплыла. Так и осталась лежать, убаюканная зелёной волной, подставив смерти в знак поражения своё белое брюхо.       Слеза покатилась по щеке Цзянь И морским поцелуем. Ещё чуть-чуть, и он закончит так же, как и она, подставив беззащитное темя солнцу в окне, откуда был виден мираж далёкого, но такого близкого полуострова.       — Тебе интересно, где я был все эти годы, Сяо И? Боюсь, это слишком долгая история, но, вкратце, мы с твоей матерью надеялись, что у тебя будет беззаботное детство и спокойная юность. Поверь, далеко не все могут себе это позволить, и, так уж вышло, что, именно в то время, когда мы собирались пожениться, произошла диверсия. Наша группировка осталась без лаое, и на оставшихся объявили охоту, в том числе на меня. Я должен был исчезнуть, чтобы не навести на тебя дурной глаз, но сейчас я думаю, что это решение было недальновидным, что я недооценил своих недоброжелателей. Мне не удалось предвидеть будущее и оградить вас от беды, идущей за мной по пятам. Мне с самого начала не стоило прятаться. Я должен был биться в открытую. Я должен был вмешаться в твою жизнь и в твоё воспитание гораздо раньше. И за этот просчёт я прошу прощения.       Он просил… что? Шум крови и сердца поглотили голос, даже последние слова, которые Цзянь И ещё недавно так надеялся — или даже не надеялся — услышать. Рука снялась с шеи, отпустив жемчужину жизни обратно в раковину, и Цзянь И наконец сумел сделать вздох, такой жадный, что сразу зашёлся в кашле. Он ещё долго приходил в себя, вцепившись в стол и зажмурив покрасневшие глаза, сгибая и разгибая пальцы и дрожа от кошмара пережитого наяву.       Подняв тяжёлую голову, он увидел, что лаода теперь стоял у окна, отворив обе створки, и новое желание мелькнуло в до сих пор содрогающемся от паники разуме — разбежаться и со всех сил толкнуть этого урода вниз, к безжалостным скалам. Может, и к лучшему, что тех самых сил у Цзянь И хватило ровно на то, чтобы выпрямиться и качнуться на ватных ногах.       — Я рад, что нам удалось поговорить, Сяо И. — Лаода непринуждённо улыбнулся ему — так улыбается мирянин по дороге из храма, отпустивший себе грехи по цене завтрака для монахов. — Тебе предстоит усвоить урок, что в жизни всё не всегда идёт так, как ты хочешь, и если ты намерен вернуться обратно, тебе придётся взяться за ум. Я и мои люди займутся твоей дисциплиной. Больше никаких попустительств. Покажи, что ты понял, о чём я тебе говорю.       Измученный, готовый навсегда сдаться ещё минуту назад, Цзянь И покорно кивнул, и шея отозвалась таким взрывом боли, что он тут же скривился и зашипел сквозь стиснутые зубы. Лаода склонил голову в подобии сочувствия.       — Мне пришлось задействовать точки на меридианах Ян, чтобы успокоить тебя. Ты ещё будешь чувствовать дискомфорт в мышцах какое-то время. Небольшая физическая нагрузка поможет разогнать кровь и избавиться от неприятных ощущений.       — Спасибо за совет, — выдавил Цзянь И, стараясь лишний раз не шевелиться. Позвоночник ломило так, будто его сперва разбили вместе с чашкой, черепки которой хрустели под подошвами, а потом беспорядочно склеили.       «Успокоить его» — какой чуткий, правдоподобный язык для того, что случилось!       Лаода двинулся вдоль шкафов, приостановился у витрины с Личжи, а затем подошёл к двери. Из кармана халата появилась карта-ключ, и сигнал сработавшего электронного замка был самым приятным звуком из всех, что Цзянь И довелось услышать в этом кабинете. Из открытой двери пахнуло сыростью коридора, в которую он устремился почти бегом, насколько позволяли непослушные ноги.       — Не хочешь забрать гитару?       Решив, что хуже не будет, Цзянь И склонился к упавшему кейсу и забросил его себе на плечо. В коридоре показался Маньчи, неприветливое лицо которого стало гораздо милее сердцу Цзянь И, и он даже помахал ему, как доброму другу. Маньчи этого жеста не оценил.       — Забыл спросить. — Лаода вдруг преградил рукой путь Цзянь И из кабинета. — Кто такой Чжань Чжэнси?       Дыхание снова остановилось, и Цзянь И сделал контрольный вдох — протяжный, один, другой, третий — всё, чтобы не дать сердцу вновь разогнаться и бросить лицо в говорящий сам за себя жар.       — Никто.       — Тогда зачем ты написал его имя в списке?       Опасливо взглянув на лаода, Цзянь И надеялся считать его мысли, понять, о чём этот человек думал, но ни насмешки, ни интереса не отражалось в пустом зеркале его глаз. Кажется, теперь Цзянь И по-настоящему возненавидел его. До тошноты. До пелены. До судорог в желудке.       — Как вы и сказали. — Губы Цзянь И со скрипом натянулись в улыбке — так улыбается божество за стеклом, потому что не умеет иначе.— Я делаю множество вещей не подумав.