Кот, который гулял вместе с ней

Когда спрайты и биномы Мэйнфрейма высыпали на улицы — и она, еще не свыкшаяся со значком, враставшим в самую сердцевину кода, — Гекса на несколько микросекунд поддалась общей радости. Эмоции кружили ее и несли сквозь толпу — обращать внимание на разбегающихся биномов она не трудилась. Она рассмеялась в золотисто-голубое небо, увидев, что ее Затерянные Углы целехоньки, и подскочила вверх. Потом Гекса еще собиралась отыскать Боба и поблагодарить отдельно... по-своему, отметила она, уже стремительно летевшая через парк к мосту. Но сначала Гекса вернется. Может, она и стала почти спрайтом — спрайтом с силами вируса, вот так штука! — но лишь единственное место во всей системе Гексадецимал могла назвать домом. Ну и что, что этого слова не было в ее коде — в ее изначальном коде не было целого множества слов, в том числе "благодарность" или "любовь". Она легко приземлилась в привычном мельтешении красок и геометрических фигур, и проскользнула в Логово через собственный тайный лаз. Внутри всё было по-прежнему, и от этого Гексе снова захотелось смеяться. Она — единственная и неповторимая, опасная и прекрасная, спрайт и вирус, и всё при ней — не только энергия, но и апартаменты. Всё при ней... а точно ли всё? Она моргнула — теперь она умела моргать, — и огляделась по сторонам еще раз. Во всём было что-то неправильное, совершенно неправильное, как в идеальном мертвом порядке, куда так и хочется влепить хаотическую пощечину. Что-то... Спустя наносекунду Гекса сообразила, что именно. В Затерянных Углах, в своем давнем Логове, бывшая вирус стояла совершенно одна. Никто не моргал ей навстречу глазами-бусинами, не шевелил усами, не подлетал, чтобы потереться о хозяйскую ногу. Не шевелился в темноте гибкий хвост. Одна только тишина. И зеркала, бесполезные глупые зеркала, которые нестерпимо захотелось сейчас разбить. Ее Сказзи... больше не существует. Она покачала головой, словно не веря. Нет, она в самом деле не верила. Глупости. Так просто не бывает. "Кис-кис", — позвала она, наслаждаясь тем, как изгибаются настоящие, почти как у спрайтов, губы. Она позвала, и она не верила, но в то же время — такая привычная раздвоенность, словно ничего и не изменилось! — она знала, что Сказзи не отзовется. Его с ней не было, когда она получала значок. Он исчез куда-то, забился под обломки, надеясь, что переждет — как он ждал, пока Гекса то ли томилась, то ли вправду забавлялась собственной болью в руках негодного братца. А ей не пришло даже мысли его искать. Еще бы. Ведь всегда происходило наоборот. Существа кошачьей породы вольны уходить и приходить, когда вздумается. Такую мысль Гекса высмотрела как-то раз в своем зеркале. Независимый и непредсказуемый нрав кошачьих казался ей родственным. Может, поэтому она не прогнала Сказзи. Она была молодым, еще очень впечатлительным вирусом. Она и сейчас не слишком-то изменилась, по меркам спрайтов. А Сказзи тогда был в два раза меньше и ничуть не добрее, чем стал потом. Но откуда взялся черно-зеркальный комок, молча проломившийся как-то сквозь стайку нулей, Гекса доискиваться не собиралась. Ей хватало и просто знать, что у нее теперь есть кот, который гуляет с ней рядом — по собственной непредсказуемой воле. Она считала Сказзи своим котом. Или кошкой. По правде сказать, Гексу никогда не заботило, какого пола это создание. Обыкновенно она думала про Сказзи "он", но по настроению — а оно у Гексы менялось чаще, чем узоры на небе — в словах и мыслях появлялась "она", или же вовсе — когда Гекса была особенно зла, настолько, что перепадало даже питомцу — "оно" или "это". Сказзи, кажется, было всё равно. Сказзи относился к ней одинаково: плакала её маска единственной голубой слезой или же щерилась алым оскалом. Он — она, оно?.. — носился рядом, шевелил усами и позволял себя гладить, неслышно урча. Или шипел, бывало, когда ее когти чересчур сильно проходились по темной "шерсти" или полупрозрачному чувствительному колпачку. Шипел и ворочался на ее коленях, но никуда не улетал. Даже если мог бы, не улетел. Она ведь всегда это знала. Она просто не могла забыть про него. Нет, могла. Она — Гексадецимал, ее сущность — хаос и неконтролируемая энергия. Конечно же, она могла совсем позабыть про Сказзи, отдавшись новому. А он, может быть, до последнего мига рушащейся системы думал как раз о ней. Гекса понуро опустила голову. Она могла бы всё поменять… Гекса желала сменить лицо на самое кровожадное, жаждущее мести и жизненных сил, но не получалось. У нее получалось только воображать. Вот, она могла бы смотреть, как за Сказзи гоняется Фрискет — или даже, скорее, наоборот, как Сказзи гоняет по Плавающей точке поджавшего хвост красно-желтого пса. Или приносит что-нибудь Бобу, от нее, в знак признательности. Если бы она только вспомнила… Теперь ей хотелось плакать, но Гекса опять не знала, как на этом лице сменить обычный режим настроения на расстроенный. Казалось, черты лица некрасиво исказились и поплыли. Она испугалась бы, что лечение Боба — временное, но изменение затронуло только самые поверхностные текстуры. Гекса издала какой-то звук — носом и ртом — подумав, что старый фонарь (как она про себя называла Фонга) ни за что не дал бы регистрацию Сказзи, даже если для нее сделал исключение, сжав в кулак сердцевину кода. Ее губы скривились. Природа спрайта и черно-белый значок означали, похоже, что теперь она будет думать всё чаще. И так же болезненно, но никто — совершенно никто — не ткнется ей в бедро или локоть, чтобы утешить и поддержать. Какой бы она ни была, куда бы ни двигалась. С неожиданной ясностью и остротой — она ни за что не испытала бы их в своем прежнем статусе, и не знала, как называть чувства столь постоянные (обычные спрайты зовут это "скорбью") — Гекса вдруг осознала, что ради того, кого сама полюбила, она предала единственного, кто в целой Сети любил — ее.