Разговоры

Тодороки Шото, всегда, ещё с самого детства, проведённого с героем номер два, искренне не любил разговоры. Это было понятно многим, но основные причины умело прятались за непробиваемой ледяной стеной его характера — из-за разговоров всегда раскрываются его чувства, и Тодороки знал, что их никто не примет. Они не были нужны, они мешали его становлению героем, и они были тем, чего он страстно желал. Они были тем, до чего он никогда не смог бы добраться. Поэтому он любил читать — ненастоящим людям разговоры давались так легко, будто их ничего не сдерживало, будто они были свободны от всех проблем и недопониманий, от всех волнений и забот. А ещё он любил слушать чужие монологи — от него не требовался ответ, и простое присутствие рядом уже стимулировало продолжение чужих слов, с которыми люди выплёскивали и объясняли свои чувства. Так, будто они ни капли не стеснялись их, что и подкупало Тодороки в открытости человека, что решил показать ему свой собственный мир. Не то чтобы такое случалось часто, но эти моменты Тодороки ценил особенно — и не имело значения, о чём говорят и кто говорит, ему были интересны чужие эмоции — как может быть интересно волнение праздника для обречённого. Поэтому, когда Тодороки встретил Мидорию Изуку, он осознал — это его шанс. Шанс услышать множество особенных речей, с которыми он согласен, и его шанс ответить одним или двумя словами — которых хватит, чтобы Мидория загорелся, будто Рождественская ёлка и продолжил говорить с раскрытыми крыльями сердца. А ещё Тодороки искренне был рад доверенному ему сокровищу — он был единственный, кто готов был слушать Мидорию в любой момент, и это означало только одно — они были одинаково важны друг другу. Разумеется, они бы выжили по одиночке, но в моменты разлуки жить было чуть тяжелее, чуть обычнее, чем вместе. И поэтому они всегда возвращались друг к другу, боясь лишиться важнейшей своей поддержки, того самого человека. Да, Тодороки Шото ненавидел разговоры, потому что он умел только лишь разрушать чужие чувства. Все те, кто считал его слишком безразличным и холодным были правы — он не мог научиться объяснять свои чувства, и все его ответы выходили односложными, из-за чего он иногда вполне искренне мечтал родиться немым — Тодороки знал, что он не вправе разгружать чужие чувства и эмоции, чужое счастье и горе, всё то, чего у него никогда не было. Поэтому он изолировал себя от всех людей, его окружающих, и не подпускал никого ближе чем на десять метров к его душе — и это расстояние было ледяной стеной, непрозрачной, будто она всегда там находилась. А Мидория Изуку был чрезвычайно силён, и он пробил эту стену своими простыми, и оттого особенными, словами: "Пожалуйста, Тодороки-кун, если тебе не хочется мне отвечать — то просто кивай. Я знаю, что это может быть тяжело". Тодороки знал, что его поняли, ещё с их первого сражения — того самого, на третьем этапе Спортфестиваля. Мидория вообще был чрезвычайно внимателен, он часто ненамеренно читал чужие сердца, даже если приходилось для этого проиграть самому. Они оба понимали, что той пламенной речью во время их битвы он сам создал себе непобедимого оппонента, но его желание помочь было слишком велико — и оно таковым и осталось. Именно это его пламя разожгло что-то в душе Тодороки, и тот научился сам открываться людям — это не было моментально, он потратил долгое время, чтобы довериться кому-то ещё, кроме этого солнечного парня, но он справился, с помощью того, кто его понял, и от того это было только более сладко и радостно. Прошло много времени, но он научился отвечать. Тодороки не смущался это делать, он лишь боялся разрушить всё это — нечто настолько прекрасное было слишком хрупким, и его было легко сломать, настолько легко, что парень даже дышать иногда не мог — дикий, животный страх потерять всё то, что он лишь недавно обрёл, разрушал его самого, разбирал до косточек. Но его ответы ценились дороже любого предложения, любой драгоценности и, боже мой, даже дороже желания стать героем. Мидория помешался вместе с ним, они горели этим чувством, и их сердца бились в такт друг другу — в этом Тодороки был уверен, хоть никогда и не решился бы проверить. Они всегда сидели рядом во время обеда, вместе тренировались, помогая друг другу (Мидория продолжал разрушать его ледяные стены), и Мидория всегда говорил, а Тодороки слушал с великой радостью. А потом последний решился отвечать — короткими предложениями, но это уже был огромный прогресс — и они совершенно перестали появляться по одиночке. На каждое очень дорого стоящее слово Тодороки заинтересованный собеседник отвечал миллионом своих, и эти их хрупкие отношения они ценили больше всего остального. Поэтому Тодороки приложил все усилия к тому, чтобы любое сказанное им слово кричало о том, что он безмерно благодарен. И о том, что он пошёл бы за Мидорией на край света. И о том, что тот ему нравится — но в этом самому себе было страшно признаться, а солнечный мальчик смотрел так пронзительно и ясно, что было страшно думать об этом. Но он старался для их взаимоотношений, и поэтому у него получилось. Его сердце обрело крылья, подобные крыльям Мидории, и он получил ту свободу, которой так желал. Он оттаял, зажёгся сам, гордо неся своё собственное пламя, и больше не закрываясь стеной изо льда каждый раз. В конце концов, огонёк, живший в нём, нашёл своё место и стал настоящим пожаром, который заставил его гореть в этих чувствах. Но ведь огонь не всегда плох, так ведь? Тодороки ненавидел разговоры, но Мидория их любил, а он любил Мидорию, и поэтому научился их любить так же сильно.