à travers l'eau

      Образ на зеркальной водной глади — лишь воспоминание, искра света из далёкого прошлого, настоящее зажечь обречённая.       У его воспоминания глаза всё такие же синие, кожа всё такая же бледная. Ной наклоняется к воде ближе: мираж его никуда не исчезает, отражаясь идеально ясно.       Это озеро про́клято — ещё одно место, где формула мира изламывается, искажается волею чьей-то магии. Ной, как и все вампиры, это увидеть способен: мир формул сейчас нечёткий, всё вокруг колеблется и меняется, находится в постоянном хаотичном движении. В таких местах всегда чертовщина происходит — как на поле астерисков, где призрак ему показался живым.       В тёмном небе в просвете высоких деревьев над головой сверкает луна. Снова синий свет, от которого вампирам всегда убежать, скрыться хочется; сейчас Ной впервые понимает, почему так оно. В такие ночи сам мир кажется непрочным, нестабильным, как эти формулы, что пляшут хаотично перед глазами. Ной раньше не замечал — в этом про́клятом месте ощущает на себе всё же.       Но, несмотря ни на что, — тянется рукой к озеру, касаясь самой его поверхности. Он тем же отвечает ему — Ной видит, как тонкие пальцы пытаются коснуться его запястья, но замирают в том миллиметре, что слоем воды отделяет их друг от друга. На расстоянии мгновения далеки они друг от друга на вечность — живой и мёртвый.       Ной даже не знает, настоящий ли это Ванитас. Точнее, знает почти наверняка, что это лишь глупая шутка судьбы, лишь проверка на прочность: не сделает ли опрометчивый шаг, не ринется ли в воду в эфемерной надежде вернуть того, кого вернуть уже невозможно теперь?.. И Ною хочется, Ною так всем сердцем хочется последовать за ним туда, в глубину, пусть даже в самый тёмный омут и на верную смерть. Ибо разум отринувшая, чувствами — сердцем разбитым навек — ведомая часть его хочет поверить этому: почему бы и нет, почему Ванитас не мог — вот так, внезапно, без всяких на то объективных причин — взять и выжить, вернуться, ожить?.. Но тут же отбрасывает он эту мысль: у него дома на столе — недописанная книга; «Мемуары Ванитаса». Ему ещё есть, ради чего жить, и наверняка найдётся, ради чего умереть. Самая глупая смерть из всех — та, в которой смысла нет, которая лишь заставит мирозданье потешаться над вами: экий идиот, всё осознавал — и всё-таки пошёл на это, поддавшись чувствам.       И потому Ной не заходит дальше допустимого; Ной касается через воду, ощущая почти физически ответное прикосновение, и смотрит в синие глаза неотрывно. Здесь и сейчас Ванитас одет в тонкую белую рубашку — прям в точности как в вечер смерти своей. Тёмные волосы струятся по плечам, парят в воде, чуть приподнимаясь от всколыхнувшего озеро порыва ветра, — Ной почти ощущает их прикосновение. Ной подаётся вперёд, чуть ближе; «главное — не заходить под воду». Его лицо замирает настолько близко, насколько позволить может себе он. Тот же самый ветер колышет деревья — и ветви их будто расступаются вместе с облаками, позволяя голубому сиянью луны отбросить на водную гладь яркий луч своего света. Он отражается в небесно-синих глазах, и те будто таким же светом загораются; прежде казавшийся лишь иллюзией, теперь Ванитас выглядит едва ли не в точности так же, как живым выглядел. Таким… осязаемым кажется, что на секунду в порыве отчаянного самообмана Ной едва сдерживается, чтобы всё-таки не совершить то безумство, от которого так старательно удерживает себя.       Но вместо этого — снова смотрит в глаза, лишь на мгновение отстранившись, чтобы луну в небесах углядеть, и пальцами другой руки — вторую Ванитас будто сжимает незримо сквозь воду — касается по водной глади лица, нежно и легко.       Одними губами шепчет слова — короткие, неслышные. «Я всё ещё люблю тебя, знаешь?..»       Бледное лицо озаряется улыбкой — точней, это скорее усмешка, какую привык он уже видеть. Да, именно так отреагировал бы Ванитас настоящий — такой недоверчивой радостью, наигранной несерьёзностью. Ванитас всегда говорил о важных вещах так, будто они не значат ничего. Наверное, сам пытался понизить значение их таким образом. Наверное, когда в восемнадцать ты не надеешься дожить и до двадцати, это имеет смысл: такой по-человечески наивный — хотя, казалось бы, наивность Ванитасу не была никогда присуща.       Этот, призрачный Ванитас тянется к нему — но водная гладь препятствием становится непреодолимым. Ему, наверное, тоже грустно…       — Прости меня, — шепчет снова Ной. За что — сам не знает: и за то, что не решается к нему броситься, как того сердце желает, и за то, что сделал — и чего не сделал — в их прошлом он.       И, точно отгадав последний смысл, Ванитас лунным светом заставляет зажечься метку на правой руке, что ведёт от запястья к плечу и просвечивается ярко-ярко через одежду даже. «У тебя не было выбора, помнишь?..»       Но Ной ведь обещал спасти; обещал выход найти — в итоге от безысходности вынужден был по плану самого Ванитаса действовать: убить, пронзив кинжалом, прежде, чем тот исказился бы окончательно.       Ной всё ещё винит себя в этом.       Ванитас — будто мысли читает — улыбается, на сей раз приободряюще и даже как-то снисходительно.       У Ноя на сердце оттого почему-то внезапно легче становится.       — Знаешь… — снова он обращается к Ванитасу. — Я ведь пишу нашу с тобой историю. Именно потому — прости — последовать за тобой пока не могу. Дождись меня там. Я приду. Обязательно. В вечности, где не будет ничего и никого, кроме нас, где станем мы существами без имён и без времени, сможем воссоединиться мы.       Ванитас говорит что-то там, под водою, — Ною, конечно же, не расслышать, и он не настолько умён, чтобы читать по губам, но суть и без того ему становится ясна.       И слёзы сами собою текут из глаз, взор которых он, не в силах больше самого себя пытать этим, отводит, вновь на луну обращая. Так сильно куда-то в самое сердце поражают его слова эти, что не слышит, но понимает он.       Когда же находит он силы перевести опять взгляд на водную гладь — никого уже там не видит, точно единственной целью этого призрачного Ванитаса было слова те произнести. Ной успевает заметить, как рассвеиваются на воде синие искры, — точно доказательство, что не померещилось, не привиделось это всё ему.       На сей раз Ной уверен точно: сдержит своё обещание, Голубая луна свидетель тому.       «Мы ещё обязательно встретимся; только, пожалуйста, подожди. У тебя — и у меня — вечность на это есть, как-никак».