(Пред)свадебный мандраж

И вот наконец в полвосьмого утра, через несколько дней после разговора про свадьбу, прямо перед самым завтраком, они снимают первые мерки для платья, и Лена говорит: — Юр, я только тебе могу доверить это дело. И никто не смеет хотя бы тихо усмехнуться. Федя слишком переживает за количество приглашённых гостей, а Костя старается не думать (потому что так проще, потому что это не должно быть частью его личной жизни). Словом, по её мнению, никто из присутствующих не может быть достаточно компетентен в таких вопросах. И она говорит: — Всё, кроме свадебного платья, будет на тебе. Стол, посадка гостей, украшение зала, конкурсы. Ну кому я объясняю, да? — Не волнуйся, Лен. Я знаю, как устроить грандиозный праздник. И пусть он нервно ботинком стучит по полу, он точно уверен — справится. Он точно знает, что будет свидетелем на этой свадьбе (потому что Костя молчит и делает вид, что его это не касается). Федя осторожно ладонью ведёт по его спине. И Гром в напряжении замирает. Леночка смотрит на них и тяжело вздыхает. — Никаких измученных лиц, — просит она, — мы же уже обсудили. Эта свадьба нам всем будет выгодна. Льготы, ага, хмыкает Костя. Федя улыбается, чтобы разрядить обстановку: — О, так это не по любви? А я-то думал, что ты от меня без ума. Леночка целует его в щеку. Леночка говорит, чтобы платье сидело идеально, ей стоит поменьше задерживаться с ним на кухне и побольше времени проводить в других частях дома. Они бессовестно флиртуют друг с другом, будто познакомились ещё вчера. Юра улыбается им, но он тоже чувствует тоску. Он слишком хорошо их знает, чтобы повестись на льготы — такие, как они никогда ничего не делают из выгоды. Такие, как они, делают что-то, потому что чувствуют, что так будет верно. Это бы Юра женился на ком-то, чтобы иметь квартиру в центре. Ну а Федя — он смотрит слишком влюблённо, чтобы думать о мелочном. Это же Федя. Это же он. Юра ловит задумчивый костин взгляд, и пытается ему улыбнуться. Даже, если они потеряют внезапно этих двоих, утонувших во влюблённости друг к другу… они же всё ещё останутся друг у друга, верно? Правда же? Костя говорит: — Пойду и я присмотрю себе костюм. Постараюсь выбрать то, что не будет затмевать образ жениха или свидетеля на вашей свадьбе. Федя называл это «нашей свадьбой», Костя выделяет «вашей», будто отхаркиваясь и пытаясь откреститься — он в этом разговоре не участвовал. Он не был из тех, кто тянул руку «за». — Кость, — просит Федя. Но Костя уже разворачивается и уходит. — Дай ему время, — шепчет Лена. И если бы не её нежные руки, мягко сжимающие плечи, Феде было бы куда тяжелее. Юра метает взгляд то на одного, то на другого. Компромиссом это не решить, понимает он. И вносит в список обязательного в застолье — качественный алкоголь. /// Чёрный. Костя выбирает чёрный костюм и чёрную рубашку, будто идёт не на свадьбу, а на то, что и вслух Федя не решился бы произнести. Что Костя пытается похоронить? Хорошее к себе отношение? Федя смотрит на его костюм и ни один мускул на его лице не выражает одобрение. Юра стоит во фраке и смотрит на них через широкое зеркало в половину стены. В этом месте у Юры связи — им сделают скидку на их костюмы, а ещё — ни слова не скажут о том, почему из примерочной комнатки спустя минуту доносится ругань. Федя всё же говорит (пусть и повышает голос на несколько децибелов больше, чем следует), Федя всё же выражает: — Если тебе так не нравится… — То… что? Говори давай, — Костя сверкает глазами. Костя будто только и ждёт, что Федя сорвётся и наговорит. Прогонит его нахрен, чтобы потом не пришлось выставлять за дверь вежливо. Чувствовать вину, ломать себя. «Кость, ну, у нас же семья… ты иди… у тебя своё должно быть». Юра поджимает губы и смотрит в зеркало. Отражение показывает федино лицо со сжатыми губами. — Почему ты так себя ведёшь? — Как «так», Федь? Как обычно? Вот сюрприз! Вот неожиданность! А когда я радовался тому, что мне не нравилось? — В том-то и дело. Это свадьба. Почему она тебе не нравится? Наша свадьба. Наша с Леной свадьба. В том-то и дело, говорит Гром. «Ваша с Леной свадьба». Не наша. «Здесь не мы». Здесь вы. Костя поправляет расстёгнутый пиджак. Он даже не смотрит на широкое зеркало. Он прекрасно видит, каким куском говна отражается в чужих глазах. Федя смотрит с тоской и с бабочкой на шее. Он выглядит смешно, пытаясь радоваться тому, что разбивает другим людям сердце. Федя снимает бабочку и опускается на жёсткий диванчик, на ту его часть, которая свободна от их потрёпанных вещей. — Если ты настолько против, — Федя пожимает плечами, — ну, мы можем придумать что-то другое. Можем не играть эту свадьбу. В конце концов, можно просто расписаться. В конце концов, хоть Леночка и мечтает о свадьбе, но она всё поймёт. Ну а льготы… ну а квартира… наживное же. Справятся. — Просто Леночка так хотела, — Федя пожимает плечами. — Она так завелась этой мыслью. Свадьба. Мы все вместе. Застолье. И люди, что поздравляют, но не догадываются ни о чём. Юра дергает уголком губ. Да — он понимает. Гости будут смотреть и поздравлять двоих, и ни один не будет знать, что это гораздо большее, чем Федя и Лена в отдельности или вместе. Юра так часто притворяется кем-то не тем, что знает, какой приятный в тайне азарт. Даже стоять в собственной тени бывает до ужаса интересно, если знать, что к этой тени приглядывается нужная пара глаз. — Да всё нормально, — цедит Костя. — Просто чёрное мне к лицу. Не он же жених. Ему можно и так. Он подхватывает бабочку, лежащую на диване, и жестом указывает Феде поднять на его голову. Открыть свою шею. Он гладит пальцами воротник. Мажет грубо по коже, пока застёгивает и поправляет. Всё должно быть симметрично и идеально. И Федя не должен быть из-за него таким расстроенным. — Ну? — Костя отступает на шаг. Юра поворачивается к ним лицом и с улыбкой кивает. — Отлично, — говорит Юра. — Просто б-браво! Жених! Федя передёргивает плечами. — Может, лучше галстук? Всё же классика? Юра говорит «ни в коем случае». Юра говорит «выброси эту дрянь из го-головы». Юра так забавно цепляется за эту бабочку, и даже пальцем её поддергивает, заставляя Федю выпрямиться и замереть. — За галстук тянуть — скука смертная, — говорит Юра. И на его лице сияет совсем уж бесстыдная улыбка. — А бабочка похожа на ошейник, и чтобы потянуть за неё… нужно подойти очень близко. Совсем уж близко, думает Федя. Потому что колено Юры беззастенчиво упирается ему между ног. И он так и держит его за бабочку и смотрит в глаза. — Такого жениха… и как не увести? /// У Юры нет лишних денег, и Федя не представляет, чем расплачивается он за молчание. Говорит, что просто многое о многих знает. А такие вещи хорошо завязывают в узел языки. Но Федя уверен — в узел сворачивался его язык, пока Костя пытался через одежду о него тереться. — Нет, нет, нет, — Юра бабочку несчастную расстегивает, с себя снимает пиджак, и им указывает на одежду. — Эти костюмы я не дам вам испортить. Раздевайтесь, а потом уже… всё остальное. Федя не думает, что до всего остального дойдёт, но Костя очень уверенно снимает с себя штаны. У Кости эрекцию видно отчётливо. — И что же тебя так возбудило? — смеётся Юра. У самого стоит, но никто не видит. Просто Феде не стоило раздвигать ноги и позволять коленом упереться в свой пах. Феде не стоило позволять ему заходить дальше. Феде не стоило ничего. Вообще ничего. Матерь божья. Костя Юру тянет к себе и целует. — Пиджак! — шипит Юра. И пока в его рот настойчиво лезут языком, он с Кости осторожно снимает остатки вещей. Так, чтобы он в одном белье стоял, испортить или испачкать которое вообще не жалко. Оно даже к лучшему будет. Федя как из транса выходит. Поднимается и снимает с себя свадебный костюм. Юра что-то говорит о мальчишнике, но чем вот это — не оно самое? Они втроём. Они не ссорятся вот уже пять минут. Федя не может налюбоваться. У Феди внутри так много, что он готов это бесплатно раздарить, лишь бы оно так не тянуло внутри. А эти двое ещё находят какие-то сомнения. Что он их… в само-то деле… недостаточно любит? Да он их… — Федь, — хрипло тянет Костя, он Юру разворачивает к себе спиной. На Юре ещё расстёгнутая белая рубашка. На Юре ещё то, что ни в коем случае, никаким образом, нельзя попортить. Даже если химчистка неподалёку. У них есть бюджет, который никак нельзя превысить. Поэтому, Федь. Поэтому помоги. Поэтому давай, раздень его. Костя гладит Юрины бёдра, пока Юра прикрывает глаза и тихо стонет. Костя потирается пахом о его зад. Костя показывает, что хочет его и на ухо шепчет «Юр». «Юра». «Наш хороший». Этими же губами ещё вчера Костя рычал ему со злости ужасные вещи. А теперь «хороший». Теперь он гладит его тело. А разговор-то на подкорке остаётся: — Кость, ну, пожалуйста, давай поговорим? Эта свадьба… она просто формальность. Я думаю, что они правы. Ну будут у них кольца. Что с того? Ничего не должно измениться. — Ты сам в это веришь? — У нас всё хорошо. Почему этому не верить? — Наивный ты, Юрка. Будто вчера родился. Сейчас кольца, потом уже иное представление о семье. Дети. И вот ты остаёшься позади. Это неизбежное, Юр. Ты обретаешь семью и теряешь её, когда она находит другую. Ты посмотри на них. Они счастливы. Они любят друг друга. Им нужна эта свадьба, потому что им хочется быть рядом. — А мы-то чем мешаем? Мы часть этой семьи. Костя горько усмехается. Он говорит, он спрашивает: думаешь, я им там буду нужен? Как кто? Любовник? Старый друг? Как тот, кого они подобрали с улицы и теперь не знают, куда деть? — Кость, — Юра просит. С его лица исчезают какие-то глубокие черты и остаётся только тоска. — Ну как ты можешь быть им не нужен? — А ты думаешь, что ты им нужен? Юра молчит. Юра проглатывает вопрос «а как же мы, мы с тобой», и Костя, развернувшись, уходит. Костя даже не оборачивается. Для него существует только сейчас, а прошлое — оно позади. Там, где Юра так и остаётся стоять. А сейчас Костя шепчет «хороший». А сейчас Костя шепчет «наш». У Юры щиплет глаза, и он жмурится крепко. Федя аккуратно складывает их костюмы на диван. Друг на друга. И только потом подходит к Юре, что так и не решается открыть глаза. Если Костя прав. Если только предположить… Юра чувствует нежные федины касания к лицу. — Юр, всё хорошо? — спрашивает Федя. Юра кивает и даже не всхлипывает. Но глаза не открывает. Он просто просит в пустоту: — Федь? Возьмёшь меня? И Федя его бёдра раздвигает. И если это действительно в последний раз. Если всё изменится. Юра хочет запомнить всё лучшее. Юра хочет уйти красиво. Он хочет наслаждаться каждой секундой здесь и сейчас. Юра раскрывает губы и даёт себя целовать. /// Федя с Леной говорит прямо: — Переживают они. И пусть подготовка к свадьбе идёт полным ходом, и они видятся постоянно, Федя видит эти потерянные секундные взгляды и то, что они пытаются то держаться рядом, то одёргивать себя и отстраняться, будто бы теперь нельзя. Будто бы теперь меняется абсолютно всё. — Дай им время, — просит Лена. — Они сами поймут, что ошибаются. Ошибаются ведь? Федя не понимает, что именно должно произойти, чтобы его чувств не хватило на всех после одного штампа. После слов «горько». Что именно, по мнению этих двоих, должно случиться? Просто живут ведь отдельно. А Федя с Леной вместе. И ясно, кому идти под венец. Всё было такой простой математикой. И чувствами было, конечно, тоже. Но в первую очередь, сидя за столом, они проговорили, что свадьба может принести множество плюсов. У них есть бюджет для свадьбы, который они могут потом отбить. Кто-то точно подарит стиралку, и она уйдёт к Грому. Кто-то подарит деньги. Кто-то намекнёт о повышении. Да Федя даже перечислять всё не должен, достаточно уже того, что они имеют на данный момент. У них же будущее и жизнь. И разве не Юра говорил, что прожить её нужно хорошо. Федя тяжело вздыхает. — Дураки. Вот, кто они. Леночка смеётся, но, что его удивляет, не поддерживает эту мысль. — Вспомни, какие отношения были у Юры. А потом вспомни, какие отношения были у Кости. А потом подумай о том, есть ли у них внутренние причины сомневаться? Федя смотрит на неё. И в первую очередь понимает, как ему, как им всем с ней повезло. А только потом думает о том, что единственные сильные отношения у Кости закончились разводом. Ведь, как оказалось, недостаточно просто любить. У Юры всё было скоротечное. Наверное, у такого, как Юра, такие долгие и стабильные отношения впервые. Для него это больше, чем секс или поддержка. Для него, не имеющего семьи, и никогда о ней не говорящим, нашлось что-то большее в этом всём. И это только неясные мысли в голове. Это только верхушка, которую Федя способен сонливо понять. И он говорит: да. Он шепчет это: да. И понимает — дурак тут только он. /// За день до свадьбы Юра храбрится. Он единственный, кто видит Леночку в платье. В комнату не пускают Грома. В комнату не пускают Федю. И они стоят вдвоём посреди гостиной и слушают, как в спальне два голоса заливисто смеются. — Они меня бесят, — хмуро говорит Костя. Но по его глазам Федя видит — ему самому смешно. — Я должен быть там. — Я тоже, — всплескивает руками Федя. — Это плохая примета, — звучит из спальни. Это голос смеющегося Юры. — Жениху нельзя видеть невесту в платье до свадьбы. В эти приметы никто в этом доме не верит. Но Костю волнует другое: — А я-то тут причём? Сначала из спальни доносится гробовая тишина. Потом — со скрипом открывается дверь. Юра голову высовывает и строго так смотрит. Оглядывает Костю, будто бы пытаясь понять, можно ли запустить его в спальню. — Лен, что думаешь? Пустим такого хмурого к нам? — А он будет хорошо себя вести? Костя смотрит только на дверь и на Юру. И молчит. Юра подначивает: «Кость, ты будешь послушным мальчиком?» Костя всё ещё молчит. Юра пожимает плечами и просто закрывает дверь. — Эй, — Костя идёт к двери. — Ладно. Ладно. Буду. Дайте уже поглядеть, что там. Федя остаётся на диване. К двум голосам добавляется третий. В спальне теперь так много людей, а его там нет. Это оставляет чувство какой-то незавершённости. Вот был бы он там — и отлично. Но он сидит здесь, и прислушивается к шагам. Костя заходит в спальню и первым делом снова погружается в тишину. В свои мысли, которые внезапно перестают бежать. Они, как и он, замирают на месте. Леночка в белоснежном платье. Оно строго облегает фигуру и выделяет талию. Её руки — в белых перчатках почти по локоть. И Юра уже полчаса пытается как-нибудь нацепить на неё фату. Причёски ещё нет — там только наспех собранный пучок, в котором она сегодня собирается готовить ужин. И в этом сложность. Юра-то может нацепить так. Но завтра будет иная причёска. А, значит, и вид будет иной. — Ну красавица, да? — улыбается Юра. Он хочет сказать: «она у нас такая красавица». Но она не «у нас». Она не у них. И Костя, как никто другой, должен об этом ему напоминать. Хотя бы кивком головы. Хотя бы тем, как неторопливо он шагает к Лене и осматривает её со всех сторон. — Я рад, — говорит он, — что ты выбирала платье сама. Не в укор Юре он говорит: «это отличный выбор». — Думаете? — Лена смотрит то на одного, то на другого. Юра отбрасывает несчастную фату. — Хотя мне тоже нравится. Правда, пришлось отказаться от десертов на всё это время. Костя уверен, что она бы не поправилась, если бы ела все эти десерты. Но раз ей так спокойнее, он просто кивает, и приобнимает за талию, поворачивая и так, и сяк. И он не раз её касался, но сейчас, после разговора про свадьбу, ему кажется, что он не имеет на это право. А она руку кладёт ему на небритую щеку. — Надеюсь, завтра утром ты займёшься укладкой. Этот ужас на твоей голове я не хочу видеть на нашей свадьбе. Костя сглатывает ком. Наша? Была у него уже свадьба. И было «прости, но семья — не моё». А оказалось, что это не костино, потому что она-то выскочила замуж снова, а он так и остался без кольца на пальце. И ничего. Но Лена гладит его щеку. — Ну что? Кто будет тренировать меня на поцелуи? Должна же я держаться дольше Феди на криках «горько», — она весело щурится. Юра тихо хихикает в стороне. Костю прошибает осознанием, что Юра её уже целовал. — А муж не заревнует? — смеётся Костя. — Я пока ещё незамужняя, — она своими руками (без кольца на пальце, пока ещё без кольца) пробегается по его шее и плечам. Она обхватывает его руки и тянет в ответ к своему лицу. — Но я всё ему расскажу. А потом ты расскажешь мне, насколько он ревнивый. Костя смеётся: Федя-то? Не ревнивый он, говорит Костя. А Леночка всё равно настаивает — проверь. Но сначала — поцелуй. И Костя губы раскрывает, притягивая её к себе. Он целует её неторопливо, со вкусом, как целуют тех, кого действительно хочется целовать. Её язык оказывается у него во рту. Её руки гладят его по плечам. И Костю отпускает. Так неожиданно и внезапно, что, когда это всё прекращается, он начинает дышать свободно. Юра хлопает им в ладоши. Юра просит повторить это снова. — Только если поможешь снять платье, — говорит Лена. Юра кланяется ей. И она смотрит Косте в глаза, и тот не заставляет ждать поцелуй. Он толкается в её рот, целует её напористо, и чувствует, что Юра опускается на колени и забирается ей под подол. И руками, которыми она гладила его руки, она цепляется так сильно, что делает немного больно. И судорожный стон, который тонет в поцелуе, даёт понять, что платье, всё же, придётся снимать ему. Уж сильно Юра занят… другим. /// Будет удобно. Костя думает о том, что Феде действительно будет удобно снимать это платье. Что если он ослабит завязки на спине, если он с плеч приспустит платье, дальше оно само упадёт вниз до самой талии, а там останется только ещё развязать пару узлов, и вот она — в одном белье для него. Костя только немного расстёгивает платье и оголяет грудь, чтобы губами прижаться в выступающим ключицам. Его щетина колет нежную кожу, но Леночка ничего не говорит. Она даже стонет совсем тихо-тихо. Подол её платья шевелится — там Юра приспускает с неё кружева и губами припадает к лобку. — Федя заскучает, — шепчет Лена. Даже в этой ситуации. Даже так — они всегда рядом. Костя отстраняется и мутно пытается рассмотреть её лицо. — Наверное, лучше остановиться… — Ничего не говори, — просит Лена: догадывается, что он хочет до неё донести. — Я была бы счастлива, будь он в этой комнате. Но я не менее счастлива оттого, что здесь есть вы. Подол платья снова приходит в движение. Ей тяжело говорить, и она переходит на шёпот: «я скучала». По кому, думает Костя. По ним? По двум подобранным с улицы псам? Порой он так зол на себя за эти мысли, за то, что не настоял на своём. Эта свадьба. Это платье. Их любимые Лена и Федя. И вместе. Костя смотрит на её губы. Костя смотрит на её шею. Его губы касаются груди. Сначала Костя нежно целует, потом — прихватывает зубами сосок. Его вторая рука мягко сжимает грудь. Даже если это в последний раз, он хочет насладиться каждой секундой. Он хочет видеть, как старательно Юра высовывает язык и лижет её между бёдер. Как его пальцы впиваются мягко в кожу и заставляют её не падать. Лена голову наклоняет, и Костя, массируя грудь, поцелуями поднимается выше. Он понимает её движения. Ей не нужно просить, ей достаточно показать. И он с огромным удовольствием сделает ей хорошо. Сделает так, что она снова будет закусывать губы, чтобы быть тише. Даже если бы Федя всё услышал, думает Костя, он бы ни разу не заревновал, потому что как человек — он лучше. Костя пытается хотя бы на четверть ему соответствовать. Быть достойным и его, и Леночкиной любви, быть достойным того, чтобы Юра рядом с ним чувствовал себя также хорошо, как с Прокопенко. Кажется, он совсем не справляется. Кажется, он уже не ласкает шею, а просто к ней жмётся. И Лена его обнимает, и Лена делает вид, что не замечает подрагивающие плечи. Она едва уловимо ведёт бедром, и Юра приподнимает платье. Он смотрит наверх туманным взглядом, и чем тише становится в комнате, тем лучше он осознаёт, что происходит. Он щекой прижимается к костиному бедру и совсем по-детски говорит «тшшш». «Всё хорошо, Кость, всё хорошо». /// Дверь оказывается заперта, словно они попадают в фильм. Федя самым спокойным голосом говорит: — Сегодня вы остаётесь здесь. Свадебное платье спрятано в шкафу уже как час. Лена переоделась в домашнее. Федя не помогает готовить ужин. Всё сразу идёт не так. Юра только взгляд бросает на пальто, и как-то неестественно быстро смиряется со своим положением. — Во-первых, — говорит Федя, — ты мне утром должен ещё помочь. Будешь утюжить рубашку. А Юра — он свидетель. Ему ещё Леночке помогать. Будет разумно, если сегодня вы будете ночевать у нас. И его не волнует размер кровати. Его не волнует то, что Игорь дома остаётся один. Федя ехидно замечает, в первый ли раз Игорёк остаётся в одного? В том-то и дело. «Всё равно за ним заезжать». А Федя говорит: я всё сказал. Он всё сказал. И Костя думает, что теперь-то им и не придётся ничего обсуждать. Всё, что было можно — оказалось сказано. А дальше только гадать, будут ли они пересекаться ещё где-нибудь, помимо работы. Поначалу, наверняка, будут какие-то встречи и улыбки. Возможно, это даже продлится на пару месяцев. А потом «не сегодня». А потом «давай в следующий раз». Федя подталкивает Костю в спальню. И ещё одна дверь остаётся закрытой. Леночка садится на край кровати, а Юра стоит и не знает — ему ложиться, ему смотреть, ему что делать-то сейчас? Костя со вздохом опускается на другую половину кровати и на федино «двигайся», устраивается на стороне Лены. Она тут же укладывается щекой ему на плечо. Юра устраивается рядом с Федей, почти что под ним, потому что места… мало. Для них четверых тут всегда было мало. — Я, наверное, лучше на диван, — улыбается Юра. Федя молча стягивает с него вещи. — Никуда никто не пойдёт, — говорит он. И говорит строго. Говорит так, словно уже всё решено. Юра поднимает руки, Юра приподнимает бёдра. Он в одном белье остаётся за считанную минуту. И Федя начинает снимать домашние штаны с себя. Только Костя лежит, как ни в чём не бывало и смотрит на них. Леночка тихо смеётся на его плече. Если честно, если совсем уж откровенно — ему стыдно. И оттого он зол. Просто расклеиться на чужих глазах. Просто размазывать сопли по чужой шее, словно ему… да ни в каком возрасте такого не было. — Они красивые, — шепчет Лена. Костя задумчиво угукает. Он смотрит за тем, как они целуются. Потом он смотрит за тем, как Юра перебирается к ним. И Косте приходится подвинуться. Леночка смеётся уже вслух. — Юр, ну и куда ты? — Миледи, уважаемая наша, кажется, я поступил совсем не как джентльмен, так и не закончив начатое, — и его руки задирают её сорочку. Так медленно. Костя смотрит на это, будто кто-то фильм постоянно ставит на паузу. А Федя и с него пытается стянуть вещи, и, ну, это сложно, если не помогать. А Костя не помогает. И Федя пыхтит недовольно рядом, но молча тянет наверх футболку, она трещит, и оказывается вскоре на полу. — Кость, посмотри на меня, — Федя его лицо обхватывает руками. — Всё хорошо? А Федя не знает. Костя надеется, что Федя ни о чём не знает. — Всё отлично, — говорит Костя. — Хорошо. Тогда, позволишь, я сниму остальное? И мы… побудем вместе? Костя кивает. Штаны с него снять оказывается намного проще. Он даже сам расправляется с ремнём. В одном белье Федя прижимает его к постели. — Из-за всей этой подготовки, — шепчет Федя. — Мы так давно не собирались вместе. Мне этого не хватало. Костя подставляет под поцелуи шею. Федя кажется крупнее него, когда нависает сверху. И Федя шепчет ему (и Костя совсем чувствует себя ничтожным): «нам этого не хватало». Федя шепчет: «после свадьбы как соберёмся вместе». Федя уверяет его, что это повторится снова. И так будет из раза в раз. Федя пытается его убедить, и в какой-то момент, Костя только в это и верит. — Слышишь? — Федя лукаво улыбается и взгляд бросает в сторону. Костя сглатывает, а потом приподнимается на локтях, чтобы взглянуть. И как он мог не слышать эти тихие стоны? Как он мог не увидеть, что смятая сорочка валяется рядом с ним. Она единственная отделяет его от Лены. Между её бёдер Юра двигает головой. Он проводит влажным кончиком языка сверху вниз по складкам нежного лона. Он даже не давит, просто позволяет чувствовать свои прикосновения. Даёт Лене возможность чувствовать саму себя. Федя не теряет время даром, и руку запускает Косте в бельё. Он ласкает его, стараясь не думать, из-за чего Костя реагирует больше — из-за того, что уделяют внимание ему или уделяют внимание Лене. Юра старается отлизывать виртуозно. Если совсем уж откровенно, он не останавливается на одном месте. Он то поглаживает бёдра, то носом упирается в пах, то целует в лобок, пока снова не прижимается губами к лону. Он широко лижет снизу-вверх. Языком скользит между мягких складок, проникает внутрь ненадолго, и быстро скользит к клитору, накрывая его всем ртом. Сжимает губами несильно, посасывает, и вновь ласкает круговыми движениями. Юра не кажется тем, кто действительно наслаждается происходящим, он и есть тот, кто испытывает чистое удовольствие. Он слизывает смазку, он на пробу толкается пальцами во влажное нутро, и стонет вслух. У Феди самого крепко стоит. Но член Кости возбуждённо дергается от каждого тихого стона Леночки, поэтому всё решается само. Федя руку вынимает и стягивает с Кости бельё. Он вручает ему презерватив, прежде чем тихо сказать «давай». Юра слышит это, как отдельный сигнал, и приподнимается, подмигивая раскрасневшейся Лене. Федя принимает Юру обратно в объятия. Он укладывает его под собой, точно давая понять, кто на этот раз будет сверху. — А для меня резинку не приберёг? — Юра ухмыляется слишком нагло, чтобы Федя мог удержаться и не поцеловать его. На языке ощущается смазка. На языке ощущается Лена. Федя с жадностью вылизывает юрин рот и шумно сглатывает слюну. Презерватив есть ещё, и он раскатывает его по своему члену. Собирает с него смазку и перетирает между пальцев. Приходится добавить немного слюны, чтобы в Юру вставить пальцы. Он глухо стонет, кусая губы, и поворачивает голову вбок. Леночка закатывает глаза и раскрывает рот в беззвучном стоне, потому что именно в этот момент Костя пальцами раскрывает половые губы и членом плавно толкается внутрь. С таким приятным хлюпаньем. В такую теплоту. Федя отстаёт всего на несколько минут. Но и он заполняет Юру. И навредить ему страшно, и при этом так мало. Мало. Мало. Федя целует почти беспорядочно, оставляя на шее следы, которые утром расцветут по-новому. Ярко. И придётся Юре рубашку свою застёгивать на все пуговицы. — Федь, — тянет Юра. Он ногами Федю обнимает за талию, и пяткой точно упирается в поясницу, впечатывая в себя. Позволяя войти сильнее, даже если туго. — Федь, ещё. Пожалуйста, Федь. Эти просьбы Федю только заводят. И Костя рядом с ними пытается не думать и не представлять. Это слишком идеальная картинка, а ему нужно держаться. Ему нужно… осторожно. Он двигается медленно, немного придавливая Лену к кровати. Растягивает собой, лишь бы не доставить никакой боли. Она под ним такая нежная. Такая отзывчивая. И она тянется за поцелуем сама. Её длинные ногти скребут по загривку. И Костя почти умоляет «не надо», потому что, если ему сорвёт все тормоза… нет. Нельзя. Он входит сильнее, но лишь раз. Яйца шлёпают о кожу. У него перед глазами круги от этого плывут. А Федя рядом во всю трахает Юру. Берёт смело быстрый и резкий темп. И Костя не завидует, вообще ни разу… просто с Леночкой же он не так? Не так же? Лена сжимает пряди его волос и в губы шепчет «сильнее, Кость, прошу». И всё-таки сплошной пиздец. Потому что внутри так влажно, так хорошо. И он пробует ускориться. И он получает такую отдачу, которую не способен переварить сейчас. Он двигается всё быстрее и быстрее, и Лена под ним выгибается. Она хватает его руку, облизывает его пальцы и опускает их вниз. Костя мягко водит по клитору, и когда надавливает на него чуть сильнее, она кончает под ним. И если это не лучшая их ночь, то Костя и не знает, как ещё это всё назвать. /// Юра чувствует себя собранным. Он поправляет на Феде бабочку и просит его не волноваться. Как человек, у которого бабочки внутри, он точно знает, что всё пройдёт хорошо. Не может не пройти. Федя в волнении поправляет манжеты рубашки — то пригладит, то оттянет. И Юра руку его берёт в свою, чтобы успокоить. — Пожалуйста, прекрати, — просит Юра. Федя смотрит на его улыбку, и во всём этом сумасшествии, именно она остаётся реальной. Ни этот день, ни этот костюм — ничего. Только улыбка и на удивление спокойный Юра, у которого на сегодня так много дел, что, наверное, им бы стоило местами поменяться. — Сейчас ты посмотришь в зеркало, потом спустишься в машину. Потом скажешь «да». Не успеешь сделать вдох, и уже наступит следующий день. И всё будет хорошо. Мир не изменится. Мир не рухнет. Это просто выдуманная людьми культура. Юра убеждает в этом себя и пытается в этом убедить Федю. Потом он говорит с Костей, что отказывается завязывать галстук и, сдавшись, уходит к Лене. Такое его утро. И Федя во всё это верит, но Юре говорить-то проще, это Юра ко всему готов и всё контролирует. А Федя перед загсом Лену в платье видит впервые. И он не дышит всё то время, что она идёт к нему. О каком спокойствии вообще может идти речь? Он смущённо говорит, что она прекрасно выглядит. — Если честно, — шепчет она, — у меня голова от волнения кружится. Он обещает крепко её держать, если она собирается упасть в обморок. И они смеются: кто бы Федю тогда придержал? «У нас ещё есть по две пары рук». «Ты посмотри, одна из этих пар занята сигаретами». — Тогда, — шепчет Лена, — это тоже остаётся на Юре. У них такие дела, что нервозность превращается в смех. А эта речь в загсе перед вопросом «согласны ли вы» такая долгая, что Федя уже не знает, ему чесать щеку, ему переминаться с ноги на ногу или снова оттягивать манжет. Он в последний раз по такой стойке «смирно» стоял, когда отец отчитывал за первый прогул. Костя смотрит на него из толпы. Всех поделили на «родственники в одну сторону, друзья — в другую», и Федя видел, как замялся на секунду Костя, и как уверенно Игорь двинулся в сторону «родственники», что Костя его не сразу поймал за плечо. «Ты куда? Нам в другую сторону». И вот они там стоят, среди друзей, а ближе них — и нет никого. И Костя смотрит, прокуривший, наверное, за это утро весь свой костюм. Поскорее бы банкет, думает Федя, под эту нескончаемую речь. Но в момент, когда Лена протягивает руку, когда на пальцах оказываются кольца, когда играет музыка и они целуются — он думает, что этому вовсе не обязательно заканчиваться так быстро. /// Просто, чтобы каждый понимал, Юра смотрит не только на неё. То, что он «залипает» — это просто фигура речи. Он, скорее, присматривает, чтобы всё было хорошо. И каждый раз, когда Костя проходит мимо, Юра делает глоток из своего бокала. Это так просто. Налить и повторить. И смотреть на то, как подол её платья немного подпрыгивает, когда Федя кружит Лену посреди зала. Бабочка на его шее немного наклоняется вбок. «Нужно её поправить». Юра говорит себе: нужно подойти и поправить. Нужно взять и немного оттянуть, и для этого придётся встать слишком близко. Совсем, без всякого желания, он вспоминает, как за эту бабочку тянул Федю к себе для поцелуя. И как он говорил быть осторожным. Юре нужно следить за собой. Юре нужно сделать ещё глоток. Костя проходит мимо. Его путь от стола до курилки всегда пролегает строго диагональю по его натянутым нервам. По-хорошему Юре стоит утопить собственных бабочек в алкоголе, и наконец прекратить всё это чувствовать настолько резко. Юра ведь знает — всё будет в порядке. Он всё утро убеждал в этом Федю. Он состроил такой идеальный и цельный образ, что сам же в него и поверил. Нет никаких объективно серьёзных причин, по которым с завтрашнего дня всё будет идти иначе. Необходимо сделать ещё глоток. Танец заканчивается, и из толпы звучит первое «горько». Толпа подхватывает, так громко кричит, что у Юры по шву сначала расходится сердце, а потом уже эта уверенность в себе, в них, во всём. Он стоит там и сыпется под эти крики. Под этот нескончаемый счастливый гул. И, видимо, он совсем дерьмо человек, раз не может порадоваться за друзей. Нужно сделать ещё глоток. Нужно проследить за Костей, у которого уже не хватает сигарет. И потом в разговоре с подружкой невесты заметить, что платье у Лены такое… «она сама выбирала». Юра подходит и спрашивает, заметили ли гости причёску невесты? Заметили ли они, что эти маленькие шпильки-разочки имеют правильный контраст на фоне светлого платья и её волос? Заметили ли они, как она улыбается? Юра ведь не один понимает, что это платье сидит идеально? Юра ведь не один смотрит на выпирающие ключицы? Юра ведь не один обращает внимание на руки? Туфли цокают по полу — Лена возвращается к столу. Юра делает ещё один глоток. Это всего лишь четвёртый (а, может, и пятый) по счёту бокал. Это больше одной бутылки, но не больше той нормы, которую он может себе позволить. Ему нужно сделать ещё один глоток, прежде чем встать между Костей и его желанием перекурить. — Как тебе их танец? — Юра улыбается дружелюбно: Юра иначе улыбаться не умеет. — Между прочим, это я с Федей… тренировался. Вот это вот всё. Он делает шаг вперёд, шаг назад. Он вальсирует со своим бокалом. И бог свидетель, что Костя терпелив, потому что он смотрит и не задаёт вопросов. — Видел, — замечает мрачно. — Он её кружил… И это тоже заслуга Юры. Весь этот банкет. Вся эта посадка. Каждый шаг, сделанный под музыку. И этот вкусный алкоголь. И неужели после всех этих стараний Костя не может сделать своё лицо попроще? Юра спрашивает: ты можешь? Заодно и объяснить, какого чёрта Костя злится на них, а гадости говорит ему. — Юр, кажется, ты перебрал. А Косте тоже стоит. Юра свой наполненный заново бокал вручает ему и говорит: держи. Пей до дна. Пей до того состояния, пока не страшно будет взглянуть правде в глаза. И, быть может, об этой правде заговорить. — Любишь ты их, ну и молодец. Я, вот, тоже люблю. Он вот тут оделся так, что выглядит, как жених. Может, он даже больше похож на жениха, чем Федя. На нём этот грёбанный костюм. Он не идеально подобран, он заранее сшитый для него. Ты видишь в этом разницу, Кость? Никакой случайности. Эта свадьба тоже не случайна. Она такая же, как и его костюм: спланирована до мельчайших подробностей. Подобрана для определённых людей. Под их вкус. Под их бюджет. Костя губы поджимает и смотрит на него. В теории, он думает, что, если бы сейчас женихом был Юра, проще бы нихуя не стало. Да даже если бы он сам был на этом месте… даже если бы он сам. — Я наговорил херни, — Костя отпивает из его бокала. Ему плевать, видят ли гости этот слюнообмен. — А ты всё на себя перенял. Я же извинился. Извинился? Юра нервно дёргает уголком губ. Извинился — это когда держал его под коленями, чтобы Феде было удобно его трахать? Это извинился? Где-то там между хриплыми стонами вместо «ещё» произнёс «извини»? — Юр, ну, правда, — Костя чувствует вину и запивает её шампанским, чтобы взыграло сильнее. Запузырилось в нём. — Юр?  — Я просто понять не могу, — Юра знает, что, когда становится больно — нужно сделать ещё один глоток. Каждый раз, когда Костя смотрит виновато, нужно наполнить бокал. Вместо него Костя вливает шампанское в себя и морщится: ни этот алкоголь, ни эта свадьба, ни он сам… Косте ничего не нравится. — Как это умещается в твоей голове? Вот если бы не Федя… если бы не его чувства. Вот, между нами, с тобой… вот, ничего бы не было, да? Костя спрашивает, с чего это Юра взял. А у Юры факты с датой и подписью, когда и что Костя ему говорил. — Юр, — Костя отставляет бокал и тянет Юру подальше от глаз, из этого переполненного зала. Просто так бывает, что людей полно, и они все чужие, даже если, по сути, они имеют значимость для Феди. Или Лены. Они все тут такие. Но Юра не в этом списке. — Не говори этой ерунды, — просит Костя. — Между нами с тобой есть всё то, что есть между ними. Это имеет своё название. Это имеет слово. Юра говорит ему о том, что это должно зазвучать иначе, чтобы приобрести свой вес. Костя играет желваками на лице и сравнениями. Но прямо не говорит «люблю». Юра смотрит ему в глаза. — Любые хорошие истории заканчиваются, — Юра пожимает плечами. — Это ведь нормально? — Мгм. — Просто, мне казалось, что ты и я. Ну. Они важны для нас. Мы для них. И друг для друга. — Так и есть. — И что же теперь? Костя стоит затылком к массивной двери, за которой люди в банкетном зале едят и танцуют. Танцуют и едят. А они здесь, вдалеке от музыки Глинка; но если затаить дыхание, если перестать прокручивать в голове все эти разговоры из прошлого, в настоящем они могут услышать флейту, фагот, валторн, кларнет. Что угодно, но не друг друга. — Ничего, Юр, — Костя бегло облизывает свои губы. — Как сказал Федя: ничего не меняется. У Юры замылен глаз, и он слишком пьян, чтобы трезво смотреть на ситуацию. А обстоятельства, в которых Федя обычно говорит обо всём, они не внушают доверия. По крайней мере, Юре кажется, что люди говорят о некоторых вещах, потому что это правильно, а не потому, что это правда. — А если изменится? — Юра упорно стоит на своём. Костя тяжело вздыхает. Он смотрит этим вопросом «ну». Договаривай. Что тогда? Но Юра, кажется, ждёт, что говорить начнёт Костя. И Костя пожимает плечами. — Если изменится, — начинает он. — Будем действовать по ситуации. Но между тобой и мной… ничего не меняется. И Юра пытается расправить плечи, но только пьяно покачивается с усмешкой. — Ещё недавно ты бы сказал иначе. Костя врёт: не сказал бы. — И я могу тебе верить? — Юра щурит глаза. Из-за этого Косте кажется, что они становятся темнее. — Ничего не изменится, даже если мы сотворим хотя бы по одной глупости? Костя уверенно говорит: ничего. Только потом он спрашивает: — О каких глупостях идёт речь? /// Юра достаточно наговорил и достаточно задал вопросов на стороне. Теперь он подходит и спрашивает лично: — Надеюсь, вы оба видите, какие вы красивые? Лена с Федей переглядываются. Оба смущённо отводят глаза. Это Юра стоит перед ними в таком костюме, что на него даже страшно дышать. А Юра только и делает, что говорит о них. — Лен, это платье… оно идеально. Я ничуть не преувеличиваю. И ты в нём! Нет таких слов, чтобы описать. Да тут даже дело не в платье. Просто чтобы художнику описать картину, ему нужно использовать столько цветов, их нужно смешивать в палитре, пока не подойдёт правильный оттенок. И вот это платье — оно палитра. Оно передаёт именно то, что нужно. Оно обрисовывает Лену. Юра взглядом обводит руки. Он бы с радостью снял с неё перчатки, чтобы коснуться кожи. Но ей они слишком нравятся, поэтому Юра не имеет наглости даже просить их на время стянуть. Она слушает его речи, растерянно смотря то на Федю, то на гостей. Когда неловко, кажется, что все смотрят, но она пытается приглядеться — и нет. Люди просто задерживают взгляд. Люди просто напоминают себе, что это свадьба. Её свадьба. А Юра продолжает: Леночка. Лена. И она с улыбкой просит всё это уже записать на бумагу, потому что столько комплиментов от него она уже не в состоянии запомнить. — Я буду тебе их повторять и после. Федя смеётся. Федя шепчет: о, он будет, это точно. — Ты тоже очень хорош, — спохватывается Юра. Он даже пиджак на нём поправляет и эту бабочку, чтобы сидела ровно. — Вот так лучше! Костя подозрительно тихо подходит к их компании. Юра на одном дыхании спрашивает: — Станцуем? И он не ждёт её ответа, обхватывая пальцами её запястье. — Я ваш свидетель. Я имею полное право! Да и кто бы с этим рискнул поспорить. — Юр… люди же! — Лена чувствует его руку на своей талии и пытается его вразумить. — Смотреть будут. — И пусть, — говорит Юра или алкоголь в нём. — И пусть смотрят. Такую невесту… и как не увести? И он ведёт её к середине зала, вальсируя без музыки. Когда она начинает играть, ему приходится максимально сосредоточиться, чтобы начать попадать в ритм. — Сколько ты выпил? — шепчет она ему. — Достаточно, чтобы сделать это и ни о чем не забыть, — он нагло улыбается. И она чувствует, как его пальцы с нажимом ведут по боку. Как большой палец поглаживает после талию. Они делают полный оборот в два такта, с тремя шагами в каждом, и Юру ничего не может остановить. Он даже не смотрит, смотрят ли другие на них, хотя его любовь ко всеобщему вниманию — просто известный факт. Но сейчас он смотрит только на неё, на то, как она успокаивается, и шагает с ним вместе по импровизированному квадрату. — Я буду виноват, если твоя причёска растреплется? — Будешь, — улыбается она. — Твоя рука должна находится повыше, Юр. Его рука с талии скользит к лопаткам. Ладонь надавливает строго между, прижимая поближе к себе. И снова — возмущённое «Юр». Его действия против её слов. Рука с каждым новым шагом опускается ниже. Лена чувствует тёплую ладно на пояснице. Юра ей даже не улыбается, даже не смотрит. И она легко ударяет его по руке, когда пальцы желают перейти эту черту «ниже поясницы». Там уже почти мигает красная зона «внимание, опасно». Юра улыбается и рукой ведёт вверх. — Да кто увидит, Лен? — Все? Юра уверяет, что люди заняты своим. А они не одни тут танцуют. В этих движениях никто не смотрит на его руку. Лена говорит «это не так». И время от времени она оглядывает зал в поиске любопытных взглядов. И ничего не происходит. И она понимает, почему Юра никого и ничего не видит… не потому, что он прав, а потому что он смотрит только на неё. И эта вихревая музыка ласкает слух также, как его протяжное «Лен». Он держит крепко, цепляясь за танец, как за спасительный трос. С неожиданной нежностью пальцами впиваясь в тело, и благодарит каждым движением за то, что Лена позволяет ему вести. Это нужно. Это важно. Юра наклоняет её, смотря на губы. Она и без поцелуя (который не произойдёт в моменте) дышит тяжело и глубоко. Музыка смолкает. Люди расходятся. А он продолжает говорить ей о том, как хорошо она выглядит в этом платье. ///  У Кости не часто срывает тормоза. То есть то, что люди привыкли видеть и называть бешенством — это даже не близко его состояние срыва. Он как в трансе идёт за Федей и как в трансе прижимает его к прохладному кафелю туалетной комнатки. И Федя не успевает позвать его по имени, как Гром наклоняется и затыкает его поцелуем. Федя не говорит «прекрати». Федя не говорит «остановись». Он даже не может задать вопрос, потому что Костя целует его и целует. Отстраняется на секунду, чтобы жадно глотнуть воздух (словно всплывает на поверхность перед новым погружением), и снова целует. Кусает. Зализывает. Его язык поглаживает нёбо, словно дразнит, и стоит Феде языком толкнуться в ответ, как Костя налегает сильнее, зажимая его между своим телом и этой стеной. С одной стороны — мёртвая прохлада, с другой — горячее тело в движении и попытках притереться ближе. — Кость, — на повторном глотке Феде удаётся просипеть имя. Костя расстегивает его пиджак и ремень, и Федя, если честно, настолько растерян, что соображает плохо. — Просто помолчи, Федь, — просит Костя. — Не мешай. Не отвлекай. «Не отталкивай». Всё то, что тугим напряжением скапливалось внутри, вырывается наружу дрожащими руками, что расстёгивают ширинку. У Феди даже не стоит, но Костя сплёвывает на ладонь и руку запускает в белье. Он после его приспускает, и пытается приласкать. Феде нужно время и ещё немного поцелуев. У Кости совсем немного затекает запястье, но он резво пытается дрочить. И слава богам — Федя начинает тяжелее дышать. — С ума сошёл? Кость, чёрт возьми… Жениха потеряют через сколько? Нужно рассчитать этот момент и добавить время, которое они могут не волноваться, потому что именно сейчас взгляды толпы прикованы к чужому танцу. К движениям Юры. К тому, чтобы не думать о том, что это странно: с чего же свидетель танцует с Леной. А где жених? Последняя мысль должна возникнуть сначала у самых любопытных, потом, как вирус, распространиться и до остальных. И если Костя верно подсчитывает — к этому моменту они уже выйдут в свет. — Помоги мне, если хочешь справиться как можно быстрее, — Костя со смешком сухими пальцами скользит между ягодиц. — Не бойся, я не наврежу. Но ты должен достать из заднего кармана… Костя не дойдёт до момента, что будет ходить со смазкой в кармане. Такое даже молодёжь не проворачивает. Но Федя нащупывает презерватив с шипением, потому что нихрена Гром не честен с ним. Он пальцами давит на вход. И если он не прекратит, то свадьба будет в самых что ни на есть верных русских традициях. — Я тебе врежу, — шипит Федя. И замирает, потому что Костя тихо извиняется перед ним. — Или нет, ещё пока не решил. Костя говорит «быстрее». Но пробовал ли Костя раскатывать презерватив по чужому члену, когда у самого и стоит, и руки дрожат, и круги перед глазами? Костя на пальцы себе сплёвывает (на презервативе так мало смазки, что не собрать лишки, и он обходится тем, что имеет под рукой — слюной и терпением Феди), и снова давит ими на сфинктер. Проталкивает медленно, с осторожностью. Музыка в зале становится тише: мог ли Костя неправильно всё рассчитать? Костя кого пытается обмануть? Это было внезапной вспышкой, таким желанием, что он факты натягивал на происходящее, чтобы как-то себя оправдать. Натягивал с трудом — даже Федю в этих обстоятельствах как-то проще… — Расслабься, Федь, пусти дальше, — Костя пальцы толкает внутрь, и сжимающегося Федю ласкает между ног. Ну, чтобы хоть как-то компенсировать и чувства уравнять. — Вот так. Не больно? Ну надо же. Ещё думает о нём. Федя едко замечает, что раньше бы стоило спросить. До того, как стягивать с него бельё и почти насухую пытаться растянуть. Но… — Не больно, — шепчет Федя. И, может, он совсем немного врёт, но Костя второй рукой перекатывает его яйца в ладони. Ласкает у основания переходит под самую головку. И легче. Почти что хорошо становится от пальцев спереди и сзади. Федя бёдрами подаёт, и Костя понимает, что может двигаться дальше. Музыка в зале начинает повторно играть. Где-то там Юра может всё ещё вести Лену по залу вперёд-назад. Квадратами-кругами. Он может всё ещё Лене говорить о том, как она красива. Даже обручальное кольцо на её пальце — особенное! Ну, потому что оно на ней. Понимаете? Юра всеми правдами доказывает людям, что жених и невеста так хороши. Так подходят друг другу, что сам невольно в эту картину вклинивается. Он же ничем не хуже. Это Костя никак не может пристроиться. Но Косте и не надо. Его желание не отсвечивать понятное до скрежета зубов. Если бы не Юра, он бы уже с этой свадьбы ушёл. Увиделся бы с Федей на работе… в магазине… на даче… где угодно. Потом бы посмотрел свадебные фотографии, и всё бы удивлялся, будто бы и на полчаса там не светил своей рожей. — Кость? — Федя шипяще тянет имя, сквозь зубы. Гром понимает, что, видимо, меняется в лице. Он стряхивает это, вынимая пальцы. И чтобы Федя не смотрел, разворачивает его лицом к стене. «Кажется, всё же врежу». Костя усмехается и говорит: «позднее, сейчас я». Сейчас, шепчет Костя. И он членом скользит между ягодиц, руку одну заламывая Феде за спину, чтобы он грудью в кафель вжался. — А этот костюм и правда тебе идёт, — Костя играет. Скалится. Говорит комплименты, от которых тошно, потому что снять бы костюм и почувствовать больше. Но Гром гладит по ткани, только по ней. Плечи, напряженную руку. Даже бедро — и то по ткани. — Юра будет в бешенстве, если мы испортим их. — Не испортим. Обновим просто. И он толкается внутрь, раскрывая тугие мышцы. Федя щекой к кафелю жмётся и скулит. Но тихо-тихо. Лучше он губы изжуёт свои, чем рискнёт быть услышанным. Даже если люди не поймут (мало ли, что это за звук и какая у него причина) — Федя всё равно не хочет. Ему потом на вопросы отвечать. Поддерживать болтовню. «Прокопенычу нехорошо, уже надрался шампанским». — Расслабься, — повторяет Костя. И его дыхание у уха Федю заставляет покрыться мурашками. — Или ты хочешь, чтобы я натягивал тебя через силу? И, может, он бы этого хотел, но при обстоятельствах других. Например, между гостиной и спальней, когда уже невтерпёж, когда кроет так, что пиздец. Костю и сейчас кроет, но основа этого чувства Феде не нравится. Эти двое когда-нибудь сведут его с ума. А он же говорит прямо в лоб, прямо смотря в глаза… «Всё будет хорошо». — Всё будет хорошо, — шепчет Костя. Каким-то шестым, седьмым, восьмым и сотым чувствами он его понимает. Шепчет «хорошо», шепчет «вот так», шепчет «между нами», «это всё останется межу нами». И сам толкается с оттягом, как войдёт до шлепка, так и замирает, и медленно выходит до головки. Приходится пару раз сплюнуть вниз, чтобы толкаться проще. И уж слюны Костя не жалеет. Он большим пальцем, если нужно, по всей дырочке покрасневшей её размазывает, и снова продолжает толкаться. Господи.                                                 Федя стонет без мыслей о том, что вскоре задница будет болеть. Просто между холодной стеной и разгорячённым Костей никаких здравых мыслей не может просто-напросто быть. Костя не то пытается его выебать, не то по-быстренькому потрахаться. Но не сохраняет грань ни того, ни другого. Ебёт с чувством, но пытается закончить всё побыстрее. Шепчет «нам нужно поторопиться», но ни ритм, ни амплитуду не меняет. Слышно, как шлёпают яйца по коже. Слышно, как тяжело дышать: Федя ртом воздух хватает, задыхается почти, и рукой свободной в кафель упирается. Пальцами по нему скользит. Не зацепится. Не остановится. Не прекратится. Костя входит до упора и целует в загривок, носом в волосы зарывается, да так и замирает. А Феде становится холодно, Феде становится жарко, и его едва не трясёт. Косте приходится его руку выпустить из хватки, а вторую накрыть своей ладонью (сухой-грубой-тёплой-родной). — Кость, — шепчет Федя с надрывом. И Костя пришпиливает толчками к стене. То за бедро схватится, то проведёт кольцом из пальцев по всей длине. Дрочит через раз, и ждёт от него быстрого оргазма? Не дождётся. Скорее, доведёт до точки кипения. Федя глаза закрывает, проваливаясь в эти странные-приятные ощущения. Костя голову его за волосы пытается повернуть вбок и по щеке языком ведёт до губ. Целует коротко, влажно, без доли эстетики, с которой бы целовал его сейчас Юра, если бы был здесь. Уж он бы заметил: «нельзя на сухую, Гром». А Костя его на колени бы поставил: «вылизывай, раз тебе сухо». — Федь? Федь, поговори со мной… «Тебе же не больно, Федь? Скажи, что тебе хорошо. Со мной. Здесь. Сейчас». И с каждым словом — толчок. И Федя хрипит-скулит, но кивает. Шепчет злополучное «да». Хорошо? Охрененно. И Костя это знает, но просит сказать. Повторить «ещё». Прошептать имя. Возможно, лишь на самую малость, но Федя происходящим (и своей реакцией) жутко смущён. У него краснеет лицо и уши, которые Костя кусает и лижет, потому что до губ добраться сложнее. Костя резко двигает тазом, пытаясь быстрее вдалбливаться внутрь. Это приближает к оргазму с каждым стоном. Делает так, что пелена перед глазами размывает в белом тумане стены. Может быть, и само время, и пространство. И мысли. Костя просит «Федь». Просит с ним поговорить. И Федя хрипло шепчет «не останавливайся». — Обещаю, Федь, — Костя старается, оттого пальцами обласкивает член. Трёт головку до тихого плача. Пряжка ремня стучит о стену. Другая — о бедра. Костя весь в чёрном. Наверное, у него помыслы такого же цвета. Но говорит он с нежностью: — Давай, Федь. Люблю тебя. Сильно. Кончай так. Я буду внутри, я тебе обещаю, Федь. Я никуда не уйду. Федю накрывает на обещании. Он дрожит, сливаясь с кафелем (по ощущениям), и кончает, пачкая костин кулак. И тот остаётся внутри. Лишь когда дрожь прекращается, он снова двигает бёдрами, доводя себя, чтобы и в голове, и в яйцах было приятно пусто. /// К концу банкета у Юры заканчиваются слова, которыми он бы мог описать их всех. В особенности Лену. В частности Федю. И, видимо, «за компанию» Костю, которому эти слова… Юра переходит на испанский, ведь, как оказалось, всех красот русского языка недостаточно. — Знаешь, — Юра хоть и пьян, но улыбается так, как улыбаются люди опасные. Люди, знающие какие-то тайны. И он решает поделиться одной из них: — в испанском языке фразу «я тебя люблю» можно с-сказать по-разному. Костя только приподнимает бровь. Руки у Лены все уже им исцелованы. Это уже как традиция — никто даже не смотрит, когда Юра задевает губами перчатку. Когда кланяется и, боже правый, залипает на ней. Он даже бабочку у Феди поправляет так, словно пытается его соблазнить. И это Федя ещё на Костю ворчал, что люди что-то заметят про них? Их даже не потеряли. — Есть фраза te amo, — говорит Юра. Эта фраза пустая и геройская. Её слышат в фильмах, её вычитывают в книгах. Она переливается, как мыльный пузырь. Она притягивает внимание, но она… она не то. Пустышка. — Эту фразу можно вычитать где-то или сказать родственнику. Ага. Всем так интересно. Костя поглядывает на Федю, тот смотрит то на Лену, то на Юру, и уголки губ его дёргаются в улыбке. Ему просто-напросто нравится, когда Юра болтает. Когда он так открыт, что хрен его заткнёшь. — Но тебе бы, Леночка, каждому из вас… я бы сказал te quiero. И понимают они хоть что-то? Знают ли они, насколько велика в этом разница? Лена гладит его по щеке тайком (просто Костя такой высокий, что у него из-за плеча не подглядеть), и тихо-тихо говорит: «мы бы сказали тебе тоже самое, Юр». — И мы говорим, — добавляет Федя. И Костя кивает важно. Даже если это последний день. Даже если это последний раз… он хочет наслаждаться каждой секундой. /// БОНУСНЫЙ МОМЕНТ, спустя годы Это начинает Федя или начинает Юра. Или это начинает Игорь. Но за столом неожиданно вплывает слово «свадьба», и все разом затихают, вспоминая, видимо, о своём. Записи со свадьбы хранятся в коробочке из-под обуви (импортной, как говорит Юра), на верхней полке в комнатке с хламом. Со всем тем, что, вроде бы и не нужно им, но при этом «жалко ж выбрасывать, пригодится». Как факт: не пригождается. Но записи хранятся и раз в пару-тройку лет достаются, чтобы освежить память. Чтобы сказать «а помнишь» и замолчать на пару минут. Начинает всё же, видимо, Юра, потому что он говорит «ах, какое было платье, а как мы танцевали», и Федя с Костей переглядываются. У Феди с Костей в памяти холодный кафель и попытки проглотить собственные стоны, чтобы не дай бог их кто-то услышал. Но все свои. Поэтому Костя говорит «мы помним другое». И меньше всего Костя на эти воспоминания желает услышать «фу». Юра смотрит ему в глаза (смотрит Феде в глаза) и повторяет «фу». — Лена, и ты вышла за него замуж, — Юра всплескивает руками. — Ты посмотри на них! Вот ироды! Они своими блядками могли весь праздник испортить! Во-первых, замечает Костя, никто ничего не заметил. Во-вторых, замечает Федя, это Юра распускал руки и приставал к гостям. А, в-третьих, вставляет Игорь, это не то, что он бы хотел в своей жизни знать. И снова наступает тишина. Пауза длится с минуту, а потом Юра подскакивает и идёт доставать записи «я покажу, я вам покажу». — Устроили разврат на свадьбе! Чуть её не сорвали! Что именно он желает им показать (и чего они там не видели), остаётся только гадать, но из кухни с кружками все перебираются в гостиную. И Игорь напоминает: «я не хочу знать подробности». Игорю, конечно, уже далеко не двенадцать, но Костя делает вид, что не замечает, как краснеют щёки если спросить «как там твой Димка». Будто сами они не в том возрасте, когда уже тайком целуются под лестницей и руки держат не на талии, а где пониже. Костя ничего не говорит и делает вид, что за чистую монету принимает «мы просто друзья». — Смотрите, — Юра включает запись и важно указывает в экран. Федя с Леной танцуют. Игорь спустя минуту корчит рожицы прямо в камеру (и это ещё один момент, о котором он бы предпочёл не вспоминать). — Вот сейчас! Сейчас наступает ещё через несколько минут. Юра утягивает отпирающуюся Лену в центр зала. Играет музыка, и они начинают вальсировать. И вот! Вот это оно! — Руки строго на талии и выше, — резюмирует Юра. А они между собой эту запись называют «ода Лене», потому что Юра везде ходит и говорит о ней. Юра фотографу говорит «сними крупным планом». Юра гостям говорит «обратите внимание». Гости уже не знают, куда и как смотреть, а он указывает вот и вот. Платье, прическа, перчатки. А туфли! А как ходит! Ну не иначе — модель! Федя с дивана смеётся в свою кружку. Но Юра пыл свой не иссякает. Он отматывает назад. Вперёд. И когда в кадре появляется Федя, немного взъерошенный и как-то нервно поправляющий костюм, Юра сияюще говорит «ага». — Говорю же! Что за извращения? Не могли потерпеть до дома. Меньше, чем через минуту, Федя видит, что камера направлена на него, и улыбается. И кадр становится обычным, но не для Юры Смирнова, знающего все детали и видящего в корень проблемы. Юра из прошлого камеру из рук фотографа забирает, и дальше снимает сам. Лену. Федю. Даже Костю, неожиданно расстегнувшего две первые пуговицы рубашки («устроили притон и забыли об одежде!»). Кадр пьяно скользит по лицам. Рука Юры в кадр врывается и просит невесту и жениха встать рядом. Юра из прошлого кричит «горько». И Федя с Леной в кадре начинают поцелуй. Один из самых долгих и нежных. И Юра в настоящем говорит: — Как хорошо, что я спас ситуацию. Прикрыл ваши задницы. Если бы не я — сорвалась бы свадьба. И никто не спорит: всё было на Юре. И они расплачиваются за это тем, что позволяют над собой шутить. И даже если это не в первый раз — они наслаждаются каждой секундой.