A Little Boy Lost

I am no Homers Hero you all know I profess not Generosity to a Foe My Generosity is to my Friends That for their Friendship I may make amends

The Generous to Enemies promotes their Ends And becomes the Enemy and Betrayer of his Friends

(by William Blake)

Нико ввалилась в комнату и, прислонившись спиной к двери, сделала первый за долгие час глубокий вдох. Спальня встретила её привычным, едва слышным гулом системного блока и приглушённым свечением светодиодной ленты. О сне не могло быть и речи. Мысли, будто стая испуганных птиц, метались в черепной коробке, и в центре этого хаоса был он. Вëрджил. Его губы — жёсткие, почти жестокие в своей растерянности. Его руки — стальные тиски, что держали её так, будто она была последней ценностью в этом мире, и в то же время готовы были её уничтожить. «Нико, мать твою любимую, соберись!» — мысленно взвыла она, резко оттолкнувшись от двери и устремляясь к заваленному бумагами столу. Пальцы вцепились в записи Ангуса. «Это Вёрджил. Человек, который буквально разорвал себя на части, чтобы избавиться от своей человечности. Он оттяпал Неро руку (и плевать, что она чудесным образом отросла назад!) и разнёс этот несчастный город. А ты? Ты сидишь и трясёшься от одного воспоминания о его поцелуе? Ему не до романтики, он только что выкарабкался из собственного ада». Она с размаху рухнула в кресло, уперлась локтями в белую столешницу из «Икеи» и с силой провела ладонями по лицу, словно пытаясь стереть навязчивые образы, этот фантомный жар на губах. Разложив перед собой дневники своего гребаного бати, Нико впилась взглядом в хаотичные строчки. Чёрт, даже почерк у них был похож — нервный, колючий, нетерпеливый. Раньше это бесило её до скрежета зубов, а сейчас… сейчас оставляло во рту лишь горькое послевкусие. «Этот загадочный юноша, Неро, способен на невозможное — он воскресил Ямато. У меня есть стойкое ощущение, что Кредо знает о его демонической сущности…» «Знал бы ты, старый ублюдок, чей он сын, — язвительно подумала Нико, — продал бы не только душу, но и все органы по списку, лишь бы затащить его на свой операционный стол.» С яростью она выхватила чистый лист и принялась чертить схемы порталов, выводя формулы с математической точностью. Но даже совершенство линий не могло упорядочить хаос внутри. Мысли не отступали, впиваясь в сознание, как осколки стекла под кожей. Вёрджил на полу её ванной, серый от потери крови. Леденящий холод клинка Ямато, обжигающий ладони. Его хриплый шёпот: «Спасибо». Дурацкая, детская клятва на мизинцах. Друзья? Какие, к чёрту, друзья, если от одного его образа в памяти у неё перехватывало дыхание? Нужно было смыть это. Очистить разум. С такой забитой головой ни о какой продуктивной работе не могло быть и речи. Она бесшумно выскользнула из комнаты и замерла на пороге ванной. Разумеется, от того кошмара не осталось и следа, но она-то помнила каждый кровавый отпечаток. Выпустив воздух сквозь стиснутые зубы, Нико врубила воду — ледяную, пронзительную — и сбросила с себя одежду. Стоя под леденящими струями, она приказала себе только одно: не думать. Просто чувствовать воду. Просто дышать. И на мгновение— о, чудо! — это почти сработало. Закончив, она вытерлась насухо, натянула бельё и запахнула халат. Механически закинула в стиральную машину свою и его одежду, выбрав деликатный режим. Руки сами помнили последовательность действий, пока разум был занят другим. «Я просто проверю. Удостоверюсь, и всё», — пыталась она себя убедить, выходя в коридор. Но тихий, едва уловимый скрип дивана заставил её оттолкнуть дверь в гостевую спальню резче, чем она планировала. И она застыла на пороге, поражённая. Вëржил спал. Зрелище было настолько неправдоподобным, что она не поверила собственным глазам. Он лежал в гостевой пижаме — простой белой футболке и серых штанах. Одной рукой он прижимал к груди Ямато, другой — обнимал потрёпанную подушку с вышитой ею когда-то в юности беззаботной лисичкой. Его серебряные волосы растрепались и упали на лоб, сметая привычную строгость. А вместо одеяла (которое так и осталось лежать в свернутом виде в кресле) он накрылся своим плащом, словно это была единственная приемлемая защита. Он выглядел… измождённым. Потерянным. Не титаническим демоном-полукровкой, не живой легендой. И в этот миг что-то в груди Нико сдавило — не страх и не трепет, а щемящая, всепоглощающая нежность, от которой перехватывает дух и останавливается время. Он был похож на сломанный меч, нашедший, наконец, свои ножны. Вёрджил проснулся мгновенно. Не так, как просыпаются люди — с потягиванием и клейкими глазами. Его сознание включилось разом. Глаза распахнулись, и в них на секунду вспыхнула чистая, нефильтрованная демоническая ярость, готовность убивать. Пальцы впились в рукоять Ямато. Нико инстинктивно отпрянула, почувствовав, как по спине пробежали ледяные мурашки. Всего одно мгновение — и в его глазах читалась готовая вспыхнуть ярость. Но почти сразу что-то изменилось. Взгляд смягчился, напряжение в плечах ушло, сменившись глубокой, почти осязаемой усталостью. Он медленно зевнул, и его голос, низкий, с хрипотцой, прозвучал так, что у Нико перехватило дыхание. Этот звук показался ей на удивление тёплым и… невероятно близким. — Доброе утро, Николетта. Он произнёс её полное имя, и от звука его спящего голоса по коже побежали тёплые мурашки. Это было не приказание — а нечто гораздо более глубокое. Словно в этих слогах он заключил всё, что осталось невысказанным. Ни тени насмешки, только усталость и… какая-то тихая, непривычная нежность, от которой свело живот. Сердце её бешено колотилось, отдаваясь эхом в висках. Она попыталась скрыть дрожь в голосе: —Сейчас ещё ночь, Вёрджил. Прости, я просто… хотела убедиться, что с тобой всё в порядке, — с трудом сглотнув комок в горле, она прислонилась к косяку, скрестив руки. Ей отчаянно нужна была опора, чтобы не выдать своё смятение. Но ненадолго. Что-то необъяснимое потянуло её вперёд — неосознанный порыв, противный голосу разума. Дрожащей ладонью она щёлкнула выключателем, и мягкий свет настольной лампы разлился по комнате, выхватывая из полумрака его черты. Она присела на подлокотник дивана, наблюдая за ним с странной смесью нежности и любопытства, словно учёный, обнаруживший редчайшее явление, но не с намерением исследовать это, а с целью просто… быть рядом. Вёрджил медленно поднялся, откинув плащ. Желтоватый свет дробился на полосы, и одна из них легла прямо на его спутанные серебряные волосы, превращая их в сияющий очаровательный хаос. Его взгляд упал на руку, всё ещё сжимавшую подушку с той самой кривой рыжей лисицей, которую она вышила в далёкой юности — и на его обычно твёрдых губах промелькнула тень улыбки, непривычной и потому особенно ценной. — Этот дом, эта комната… — начал он, подбирая слова с нехарактерной осторожностью. — Здесь нет запаха пепла. Или крови. Это… непривычно. Нико моргнула. Она готовилась ко всему: к холодному молчанию, к вопросам о планах, к его вечной отстранённости. Но не к этой хрупкой откровенности. — Ну да. Тут пахнет кофе, старыми книгами, всяким хламом и пылью, и моими сигаретами, — она сделала вид, что пожимает плечами с привычной дерзостью, но голос выдавал лёгкую дрожь. — Роскошь не в моём стиле. — Нет, — его взгляд встретился с её, и в этих серо-голубых глубинах не было привычной бури — только непривычное, хрупкое спокойствие. — Здесь… тихо. Спасибо. За это. Простое «спасибо» поразило её глубже любого поцелуя. Потому что те поцелуи были взрывом отчаяния, прорывом плотины. А это — было осознанным признанием. Тихим соглашением на перемирие с самим собой. Сердце ёкнуло болезненно-сладко. Она сунула руки в карманы халата, пряча дрожащие пальцы. — Забей, Вёрджил, — голос её звучал более хрипло, чем обычно. — Ты приготовил пасту. Я предоставила диван. Обычный обмен, париться не из-за чего. — Я забыл, как это делается. Нико замерла, чувствуя себя кроликом перед внезапно уставшим удавом. — Что «это»? Он поднялся во весь рост, и в мешковатой футболке и простых штанах выглядел почти… обычным. Почти человечным. Рука его беспомощно провела по волосам, безуспешно пытаясь пригладить непокорные пряди. — Просыпаться. В месте, где тебе не нужно ждать удара в спину. Так было только… дома. Тишина между ними стала живой и звенящей, наполненной всем несказанным. А мужчина перед ней — пытался собрать себя из осколков, не зная даже, как должен выглядеть целый пазл. — Ну, добро пожаловать домой, Верджил. Эти стены тебя примут любым: раненным, грязным, пьяным, избитым, расстроенным, испуганным, счастливым… В любом состоянии. Утром я тебе ключи дам. Лицо Вёрджила, обычное полное холодного превосходства, едва заметно дрогнуло. В его глазах, таких пронзительных и ясных, что, казалось, они видят самую суть вещей, мелькнула тень чего-то древнего и забытого — потребности, которую он давно в себе похоронил. Потребности в простом человеческом тепле. Он медленно, почти неуверенно, шагнул вперёд, сократив разделявшую их дистанцию. Воздух сгустился, наполнившись трепетным ожиданием. — Нико, — снова произнёс он её имя, и на этот раз оно прозвучало как заклинание, как ключ, поворачивающийся в замке. Его пальцы, обычно сжимавшие только рукоять меча, коснулись её щеки. Прикосновение было шершавым от старых шрамов и невероятно бережным. — Твоё гостеприимство… выходит за рамки любого бартера. Нико замерла, боясь пошевелиться, боясь спугвать этот хрупкий миг. Её собственное сердце барабанило где-то в горле. Она чувствовала исходящий от него лёгкий озноб, видела тени под его глазами и при этом — несгибаемую силу, таившуюся в глубине его существа. — Я… я всегда вкладываюсь с избытком, — выдохнула она, теряя способность дышать. Её рука сама потянулась к его руке на своей щеке, её пальцы легли поверх его — шероховатых, холодных и таких настоящих. Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться, оттолкнуть его. Но она не двигалась, заворожённая. Его губы, на этот раз лишённые былой жесткости, коснулись её губ. Это был не поцелуй отчаяния, каким был тот, первый, на её кухне, или тот второй, перепуганный, в её ванной. Это было тихое, вопрошающее прикосновение. Алчущее не власти, не силы, а тихого пристанища. Ответа на вопрос, который он не решался задать вслух. И Нико ответила. Не словами — они были бесполезны. Она ответила, прижавшись к нему всем телом, позволив его руке скользнуть ей за шею, в спутанные влажные пряди волос. Она ответила, приоткрыв губы в беззвучном вздохе, в котором растворились все её страхи, вся злость и всё непрошеное, всепоглощающее сочувствие к этой израненной душе. Они так и замерли, среди тишины и мягкого света лампы, — растерянный демон-полукровка и девушка, делающая протезы и пушки, нашедшие друг в друге ту самую тишину, которую так отчаянно искали. И впервые за долгие годы Вёрджил позволил себе просто быть. Не сражаться. Не доказывать. А просто чувствовать тепло другого человека, которое, казалось, по крупицам собирает его обратно в целое.