Молчи, уезжай (далеко-далеко).

Его цветное пятно несётся по линии в забытье. Его окружают сородичи, в движении не отличающиеся друг от друга ничем, кроме цвета и манеры блестеть. Некоторые были блеклыми, облепленными скошенными мазками. Их цвет был практически не различим, но неслись они все так же быстро. Быстро, быстро и бесцельно, быстро, не замедляясь, искажаясь, сжимаясь и разжимаясь. Их конечности черными дисками въедались в дорогу. В пятне всегда одиноко, даже если хочется верить в то, что это не так. Пятно лишь с виду живое, но внутри оно полое, как желудочки сердца. Его органы надёжно защищены металлической прослойкой, не жировой, и если они ломаются — их всегда можно заменить. И почти всегда — без последствий. У пятна нет иммунитета, нет мышления, его кровь не подвержена денатурации и блестит перламутром на солнце. В пятне нет ни капли жизни. Даже вера не оживит неорганического монстра. Сверкающая панель, монохромное название радиостанции; монстр издает журчащие звуки. Радио — это уже не то. Не плавучее пиратское судно, освещающее будущих звёзд; никакой интриги — ты заведомо знаешь, кого услышишь. Люди заведомо становятся известными — стоит только попасть в правильные руки. Кажется, теперь в мире предопределено и искусство: какой интерес тогда за ним следить? Приятного шока не будет. В радиостанциях не осталось ни капли шарма. Ты не настроишь свое пятно на радио Кэролайн и не услышишь там Битлз и Томаса Лоджа. Ты увидишь цифровую надпись «ХИТ FM» и услышишь знакомое, всегда одинаковое нечто. Грусть — болезненно-сладкая, любовь — скучно прямолинейная. И даже счастье — напыщенное, далекое от настоящего. Прямая бочка, выровненный звук с помощью эквалайзера — чтобы было громче и «качественнее». Волны станции не пересекаются ни с какими другими — нет даже помех (мысли о волнах пробуждают застарелую головную боль). Это стерильный звук в стерильном пятне. Даже его голос оказался лишенным жизни. Револьвер спит в бардачке — в одном из желудков пятна. Это успокаивает. Создаёт видимость непреодолимого барьера. Его мнимый любимый щит во внутренностях родного пятна. Он помешан на защите, потому что боится. Боится за две маленькие жизни — такие незначительные на фоне бесконечного природного цикла. Землетрясения, наводнения, разливы рек по весне, ледоходы и листопады. Человек не может остановить ничего из этого… И человек не может остановить смерть. Только предотвратить. Если уже произошла смерть мозга, бьющееся сердце не заставит человека подняться. Это живой труп. Они двое вполне могут оказаться на месте живых трупов. Они двое уже были на грани. Очаг фантомной боли возгорается под грудью: это не его боль, это боль его друга. Это обескровленное лицо перед глазами, взлохмаченные вихры, пропитавшийся насквозь кровью свитер — ему место осталось только в мусорке. Это замыленная картинка перед глазами, потому что стекла очков запотели, это запах растопки, смешанный с железом. Это свист смерти над ухом, потеря связи с реальностью; за друзей, наверное, так не переживают. За друзей всё-таки трудно впрячься ценою собственной жизни, если это не яркий мультик для детей, где самое вероломное предательство прощается и укрепляет связь. Трудно идти на осознанный риск, даже если это «единственный друг». И все же будет вернее — единственный человек. Если его не станет, то что останется от него самого? Он ведь биосоциальное существо: в одиночестве он утеряет все человечное. Как хорошо, что Джон уже знает, что этого не произойдет. Джон знает, что умрет раньше. Джон знает, что он всё-таки не единственный… И поэтому его друг справится. Пятно жужжит и деформируется. Блестящая поверхность, обтекаемая форма, перед глазами привычная («дамская») машина. За окном ещё мириады таких же машин. Куда-то несутся по велению своих хозяев. На улице теплеет с каждым днем; свитер колко впивается в шею. Скоро снова придется убрать его подальше, на надоедливые три или четыре месяца зноя. Руль в руках кажется их продолжением. Похожее ощущение он всегда испытывает, когда выхватывает оружие. Близорукий взгляд, скорректированный (слегка) толстыми линзами, концентрируется на одной точке; в небе пролетает птица. Если бы Джон сейчас стоял на обочине, он бы мог ее подстрелить. Прищурив взгляд и нахмурив лоб, прикусив губу (так сосредотачивается лучше), нажать на курок. Шум барабана, стремительный вылет пули. В тире Джон всегда подбивает семь из десяти. Было бы все девять — если бы не очки. Сменяется песня на радио, дорога все та же. Джон лишь на минуту отвлекается на птицу в небе и на руль в руках (ведь машиной он управляет уже не задумываясь, как-то по инерции и временами — бездушно), уделяет секунду времени сменившейся песне, а после опять уходит в дебри мыслей. Он все чаще задумывается над тем, чтобы начать пить — по-черному. Потому что если в такой жизни не пить, можно потом найти себя на жесткой койке под капельницей — профилактическое «прокапывание» в больнице, чтобы совсем не съехать. Не съехать — головой и с дороги. Об отдыхе Джон не задумывается никогда. Потому что стоит ему расслабить мышцы и опустошить черепную коробку — внезапно нагрянет беда. Или несколько бед. Подряд. Джон не знает, как Линч смог к такому привыкнуть. Наверное, он просто был рожден для того, чтобы с этим всем разбираться. Ещё бы… А Джон просто увязался следом. Увязался и привязался. Понадеялся, что тоже сможет привыкнуть. Сможет смириться с осознанием своей скоропостижной кончины от рук необъяснимого. Сможет свыкнуться с непрекращающейся головной болью после инцидента в секретной лаборатории. Сможет жить с тем, что его, наверное, растерзают прямо на глазах Линча. Джон понимает, что отдаст свою жизнь, как только понадобится. И даже на миллисекунду не задумается о том, стоит ли. Свою жизнь без Линча он все равно не может представить даже во сне. Он везде: на радио, в телефоне, прямо в ленте соцсетей, на видеохостингах, в новостях — по тв и на экране ноутбука. Он в его мыслях, на его коже, на языке и во взгляде суженых зрачков: несгибаемый образ избегающего смерть. Лохматая голова, как у любого безумного творца, очки, натянутые на лоб, темные мазки усталости под глазами — Линча мучает «ученая» бессонница. От него всегда тонко веет загадкой и винтажным Opium pour homme от Ив Сен Лоран. Невозможный запах. Сосредоточие силы и величия — тревожащий что-то внутри древесно-мускусный аромат. Когда этот запах заполняет внутренности машины, за окном темнота и гулко жужжат Deftones, у Джона начинает кружиться голова и потеют руки. А ведь это только фантазия. Дыхание учащается. Его нога дрожит и не знает, куда себя деть: вжаться в газ или тормоз. Пальцы крепко впиваются в руль — до красноты. Кажется, еще секунда, и его плечо само дернется, уводя руль влево — прямиком к другим машинам. Или вправо — на обочину. Весь корпус трясется, движения не скоординированы: мозг подал в отставку. Как странно — с ним такое, кажется, не происходило целую вечность. Или даже чуточку дольше. Просто Джон не любит запоминать плохое, но себя не обманешь — плохое вновь и вновь появляется на горизонте, становясь все больше и больше. Целая гора плохого пузырится и норовит вот-вот взорваться. Из ее недр кричат все те, кого он ранил и убил. Смерть теряет свою ценность, когда человека взращивают на культуре, поощряющей смирение перед неизбежным… Но почему-то Джону так и не удалось смириться. Или его что-то отделяет от смирения — тонкая нить тяги к жизни, существующая во всем живом. Нос ботинка клонится к педали, но Джон быстро одергивает себя, как будто сработал какой-то странный, выученный рефлекс. Джон упивается случайными знакомствами с женщинами, чтобы заполнить пробел в мозге. Подозрительный пробел в собственных умозаключениях. Может, Джон просто пытается перебороть давно зажившие разочарования в виде неудавшихся отношений, может, Джон просто настолько привык к адреналину, что даже один день без него кажется ненастоящим. Может, Джон просто пытается переодеть свою проблему в вызывающие вещи и разрисовать ее лицо — черная, быстро смазывающаяся помада, пепельные тени, длинные (накладные) ресницы. На его проблеме самая обычная (ярко-женственная) маска, в которой она проблемой вовсе не кажется. Просто неприятный случай, временами выходящий на свет; она манит своими прищуренными глазами, кротко поднимает тонкую ручку вверх и машет, уморительно машет. Зазывает. Но Джон не идет — держится. Пустота что-то шепчет ему на ухо, а он отмахивается. Он думает, что у него достаточно сил, чтобы идти вперед и отрезать себя от прошлого. Один пройденный дециметр — пять отрезанных сантиметров. Достаточно места, чтобы отступить назад и не свалиться в приятное, пьянящее незабытье. Джон когда-нибудь напивался до забвения? Кажется, еще нет… Он снова возвращается к мыслям об алкоголе и проблемах. К мыслям о стрессе. Приятно поговорить с самим собой. Голова Джона в качестве собеседника ничем не отличается от других людей: она также любит лгать, приукрашать, выдумывать и красоваться. Она также любит заплутать в своих доводах и попасться на противоречии. Также любит сбегать, скрывая свой стыд за напускной грубостью. О, да у его головы даже улыбка та же — нахальная и самодовольная. И она никак не сходит с ее лица. С его лица. Джону кажется, что он что-то себе недоговаривает. Что он что-то упустил еще в начале своих рассуждений. Ему нужно вернуться назад. Снова оглядеть свою проблемку (почему с каждым брошенным на нее взглядом она кажется привлекательнее?), подметить изменения на безупречном лице. Она — олицетворение всех его гипертрофированных желаний и страхов; мускусный шлейф пролезает под кожу. Длинный подол ее платья волочится по засвеченной огнями светомузыки плитке. На ее правой руке, облаченной в полупрозрачную перчатку по локоть, идеально сидит кольцо. Золотое, без вычурных излишков. Ее женственность такая яркая, что кажется ложной. Может быть, Джон просто не понимает женщин… Джон оборачивается, но на задних сиденьях никого нет. Впереди у него — дорога, и позади — дорога, и если посмотреть на него сверху — он будет просто черной точкой, двигающейся бесцельно вперёд. Бесцельно, потому что Джон уже забыл, зачем он ехал. Может быть, у всего этого пути изначально не было никакой цели? Наверное, он снова бежит — неосознанно и остервенело. В его теле совсем скоро не останется и толики человеческого. Его болезнь, кажется, из класса прионных — неизлечимая, всегда ведущая к смерти. Поражает мозг, искажает сознание: зазеркальный Джон понимает себя намного лучше, чем здоровый. Даже когда Джон выходит из машины, он продолжает оставаться точкой, просто двигающейся вперёд. Даже когда Джон стоит посреди зала в своей квартире — он продолжает оставаться точкой. Где бы Джон ни был — его точка-натура всегда при нем. Но когда он становится рядом с Линчем, что-то меняется. У точки появляется цель. Точка обрастает новой оболочкой: твердый хитин покрывает уязвимые части тела. Джон бесполезен, как и все, что его окружает. Его спящее в бардачке ружье бесполезно. Его машина — бесполезна. Только если все это не используется на благо Линча. Когда Линч перед его лицом, осязаемый, приближенный к выдуманному идеалу — вся реальность меняет свое значение. Разноцветное колесо делает свой оборот — ставка увеличивается втрое. Джон точно сдохнет. Болезненно и отвратительно. Никакой хитин его не спасет, ведь это всего лишь органика. Все будут рвать свои глотки в крике сожаления и скрывать красные распухшие лица. Они будут приходить к нему на могилу, чтобы положить ещё один цветок; пройдет пара лет, и смысл этого ритуала иссякнет. Его могила порастет сорной травой, побегами вишни; памятник начнет крошиться под натиском ветров и дождей. Джон исчезнет, как рудимент, Линч и его подвиги — останутся в веках. Джон был рожден всего лишь точкой — виртуальной частицей, о которой ничего не известно — она слишком мала для изучения, но обеспечивает взаимодействие остальных частиц. За Джоном никто не приглядывает. За Джоном никто не заметает следы. Да и Линч наверняка несётся отдать свою жизнь за него только из чувства долга. Джон прокручивает колесико громкости на радио по часовой стрелке: пиксельный ползунок червем ползет вперёд. Мышцы ног напрягаются так сильно, что Джону кажется, будто в них влили по пять центнеров цемента. Он вжимает стопу в педаль газа и чувствует, что ещё чуть-чуть и пробьет в полу дыру. Руль на 180 градусов вправо — машина-пятно несется в Элизиум. Это всего лишь порыв ярости: скоротечный и бесполезный в практическом смысле. Вот-вот он угаснет и останется только опустошение и сожаление. Но пока ярость бушует на поле боя — выстрелы в небо, в лимбическую систему, будут продолжаться. Машина протестующе рычит, но слух приглушен — музыка пытается взорвать все слуховые косточки и нервы. Колеса вязнут в рыхлой земле, замедляя бесконтрольного монстра. Тело размякает в объятиях грусти. Джон нащупывает по памяти ручку двери, сползает на землю из машины и смотрит на то, как чистые джинсы покрываются грязью. Пальцы дергаются в болезненном спазме, но эта боль совсем не отвлекает — раздражает еще больше. Челюсти сжаты так плотно, что зубы скоро начнут крошиться, устилая белесой пылью язык и десна. Как будто горка снежинок. Тонкие лучи света освещают блестящий силуэт худощавой женщины — она устало улыбается, закрывая глаза. Даже очевидное истощение, со всей силой навалившееся на нее, не умаляет ее красоты. О, она совсем скоро уйдет, скроется за теми высоченными столбами, затеряется среди непроглядной тьмы. Так и не раскроет свою тайну. Луч проходится по ее бокам и груди; Джону начинает казаться, что у нее мужская фигура. Воздух начинает дрожать и сгущаться (или это всего лишь его выходящие эмоции?). Проблемка издает глухой смешок. Она хочет уйти, но Джон ее держит. Она уйдет только вслед за ним. И чего он распереживался… В этом мире каждый рождён для того, чтобы умереть. Джон скидывает очки с лица. Весь мир теперь состоит из пятен — по-настоящему. Его пятно скоро смоет языком солёной волны — и он примет это с благородной честью.