Let`s try?

Намджун совершенно не умеет готовить. Он не знает почему так происходит, но каждый раз, когда он оказывается на кухне, что-то непременно ломается, рассыпается, подгорает, вытекает, но никак не доходит до готовности. К счастью, Намджун еще не умудрился спалить квартиру. Но это только пока. Намджун совершенно точно готовить не любит, но зато он любит улыбку Джина. Поэтому Намджун старательно смешивает все ингридиенты, засекает время по будильнику, а после достает из печи готовую пиццу. Сыр расплавился слишком сильно, вытек за бортики и подгорел на противне. Перспектива отмывать это добро расстраивала, но в принципе остальное выглядело вполне сносно. Ну, кроме порезанного пальца Намджуна, который уже был неаккуратно перемотан бинтом. Ким не ждет, когда произведение его готовки остынет, сразу же начинает разрезать, медленно и аккуратно. Сыр не даёт ножу нормально разделить кусочки, и поэтому процесс затягивается. Но когда Намджун-таки побеждает моцареллу, то самодовольно хмыкает и перекладывает два кусочка пиццы на тарелку. Следом Намджун заливает кипятком пакетик зеленого чая, добавляет кубик сахара и тщательно перемешивает. Довольный результатом своих стараний, Ким несет это произведение Намджунства в комнату Сокджина. Парень, до полуночи игравший в свои любимые компьютерные игры, еще спит. Растрепанные пепельные волосы серебрятся на солнце, одеяло наполовину сползло вниз, а аккуратные губы парня красиво приоткрыты в форме буквы «о». Он выглядит очень милым, и Намджуну даже как-то совестно его будить. — Джин, — тихо зовёт Намджун. Реакции никакой. Он подходит ближе, наклоняется к очаровательному лицу, околдованное сном. — Джи-и-ин, — зовет требовательнее. Снова не работает. Намджун отставляет тарелку с пиццей и кружку с чаем на прикроватную тумбочку, после чего аккуратно трясёт Сокджина за плечо. — Эй, Джин, вставай. Вставай, уже утро. На лице парня наконец-то появляется живая реакция. Сокджин морщится, сначала сжимается в еще больший комочек, натягивая на себя одеяло, а потом протяжно вздыхает и заспанно трет кулачками веки, промаргивается и наконец смотрит на Намджуна еще не ясным после сна взглядом. — Доброе утро. Сколько времени? — тихо спрашивает Джин и приподнимается. Он прогибается в спине, тянется сначала в одну, затем в другую сторону, после чего подтягивает к себе ноги и, опрокидываясь на поставленные у стенки подушки, принимает полу-сидячую позу, с любопытством смотрит на Намджуна. — Почти девять утра, — сверяясь с наручными часами, отвечает Намджун, после чего тянется за тарелкой и кружкой. — Ого, — удивляется Сокджин, когда ему передают пиццу с чаем. — Это что, завтрак в постель? Ты сам готовил? — Сокджин с интересом рассматривает пиццу, кивает сам себе, уже определив по внешнему виду, что это не из пиццерии. Слишком не аккуратно раскиданы ингридиенты. — Да, — смущенно улыбается Намджун, присаживаясь на краешек кровати. Он смотрит на старшего с ожиданием. Сокджин не медлит, в нем от запаха пиццы тут же просыпается аппетит, поэтому парень быстро откусывает кусочек. — Неплохо. Не хватает специй, а так — не дурно. Для тебя, — Джин усмехается по-доброму. Намджун отвечает ему таким же легким смешком, показывая, что его это не задело. Как минимум, Джин продолжает есть — это уже прогресс. Обычно они выкидывают еду Намджуна сразу после того, как попробуют, посколько на вкус она получается совершено отвратительной, и либо недоготовленной, либо сгоревшей. — Ты всегда готовишь. Я хотел сделать тебе приятно, — скромно говорит Намджун, пока Сокджин жадно пережевывает пиццу. — Я хотел, чтобы ты отдохнул и не стоял у плиты хоты бы в свой выходной. — Спасибо. Это действительно не плохо. По крайне мере, можно есть, — усмехается Джин с теплотой во взгляде, откровенно пялясь на ямочки на щеках Намджуна, которые не исчезают из-за того, что парень продолжает неловко-смущенно улыбаться. — Это что? Ты поранился? — трепетно-тревожно спрашивает Сокджин, замечая, что один из пальцев Намджуна перебинтован. — Д-да. Порезался, пока готовил. Ничего страшного, — отмахнулся Ким, поспешно пряча свой бинт за ладошкой. — Точно? — недоверчиво переспрашивает Джин, мгновенно переключивший внимание с завтрака на Намджуна и его пострадавший палец, который тот отчего-то стесняется ему показывать, чем и вызывает опасения по поводу серьезности пореза. — Зная тебя, ты мог и весь палец себе отрезать случайно. — Точно, — Намджун старется говорить как можно убедительнее, чтобы успокоить Джина. Трепетное переживание старшего о каждой маленькой ранке на его теле заставляет Намджуна смущенно опускать голову. Это приятное внимание, но оно заставляет Кима чувствовать себя неудобно, потому что ему кажется, что его склонность ломать вместе с вещами и свое тело, постоянно приносит Сокджину нервы и стресс. И Намджуну становится действительно неудобно за то, что он вынуждает старшего беспокоиться о себе. — Хорошо, — щурясь, отвечат Сокджин с ноткой недоверия в высоком голосе. — Но я все же посмотрю потом, что с твоим пальцем. — Ладно, — согласно кивает Намджун без промедлений. — Но там правда ничего серьезного. — Посмотрим, — пожимает плечами Сокджин и снова возвращается к завтраку. Джин доедает первый кусочек пиццы, после чего заботливо протягивает второй Намджуну, буквально тряся им перед губами младшего, да так, что кружок колбаски едва-едва не плюхнулся вниз, на штаны Намджуна. — Там есть ещё. Я поем позже, — отказывается Намджун, но его ответ не расценивают, и продолжают практически насильно толкать в рот кусочек пиццы. — Ладно-ладно, — Намджун поспешно берет кусочек из рук Джина и тут же откусывает, замечая, что теперь старший выглядит удовлетворенно. Пока Намджун доедает, Джин вовсю принимается разминать затекшую шею и ноги, ходя по комнате и вращая головой. После, убедившись, что младший доел предложенный ему косочек пиццы, Джин тянет Намжуна за собой на кухню оценивать уровень ущерба и полноценно завтракать. — Та-а-ак, — Ким Сокджин ставит руки на уровень поясницы, опуская левую бровь вниз, и разглядывает гору посуды в раковине, рассыпанную по всему столу муку, шкурку от коласы и стружку сыра прямо на полу. В принципе, другого и не ожидалось, если Ким младший хозяйствовал на кухне. — Прости… Я все уберу сам, — виновато шепчет Намджун, запуская пальцы в свои волосы. — Я собираюсь приготовить нам что-нибудь еще к завтраку, помимо твоей пиццы, поэтому нет времени. Я сам здесь приберусь, — решает Сокджин. — Я могу помочь? — робко спрашивает Намджун с какой-то надеждой, подходя ближе. — Поможешь, если подметешь пол. С остальным я разберусь, — немного подумав, отвечает Сокджин, решая, что боится услышать звон разбивающейся посуды, которую Намджун со своей нерасторопностью бил постоянно, поэтому у них даже была коллекция одноразовой посуды, которую они использовали гораздо чаще, чем стеклянную и фарфоровую, оставляя обычную посуду на особый случай. — Ладно, — соглашается Намджун, прикусывая губу. Младший, конечно, понял, почему Сокджин решил взять мытье посуды на себя, но промолчал. Глупо было обижаться на очевидное: Намджун действительно был слишком неаккуратным, неловким. Опасения и бережливость Сокджина вполне объяснимы. Он принесет старшему меньше проблем, если просто подметет тут. Так они разделили работу. Намджун закончил, конечно, быстрее. Хотя даже подмести пол оказалось задачей с последствиями, так как парень неуклюже задел столешницу, когда убирался. Толчок вышел не легоньким, а вполне таким сильным. Таким, что ваза с цветами эпично улетела со стола на пол, окрашивая его узором из битого стекла и лепестками орхидей. — Прости… — протянул Надмжун, тупо пялясь на последствия своей неуклюжести. В ступоре оказался не только виновник вазочной катастрофы, но и Сокджин. Он отнял руки от тарелки, которую намывал, и посмотрел в упор на осколки стекл, разбросанные по кухне, на красивые, растрепанные орхидеи, и не мог понять, как так вышло. Он же дал Намджуну такое простое задание, но все равно, видимо, чего-то не учел! Обида за цветы царапнула сердце, но одного взгляда на виновато стоявшего посреди всего этого беспорядка Намджуна хватило, чтобы забыть про эти растения и беззаботно махнуть на них рукой. — Всё в порядке. Давай я дальше сам? — предложил оптимистично Сокджин, широко и беззаботно улыбаясь, стараясь и видом, и голосом дать понять, что произошедшее — пустяк. — Что? — растерянно моргнул Намджун, посмотрев на удивительно спокойного Сокджина. — Нет, я сейчас сам все уберу. Прости, пожалуйста. Я сам, — настаивал он, полный решимости принести хоть какую-то пользу. Однако стоило младшему опуститься на корточки и каснуться руками стебельков орхидей, как Сокджин тут же оказался рядом и отдернул руку Намджуна, притягивая его запястье к себе так близко, что ногтями Намжун каснулся его длинной ночной рубашки. — Стой! Аккуратнее! — воскликнул он, тревожно смотря на пальцы младшего. Убедившись, что Намджун не успел пораниться, Джин шумно выдохнул и слегко недовольно заворчал: — Тут же везде стекло, Намджун-а! Ты хотя бы перчатки бы надел! Или просто смел бы все в совок вместе с этими цветами. Ай, Намджун, ну что ты такой, а? — беззлобно вздохнул Сокджин. — Всё, иди давай, говорю, я сам все уберу. Закончилось все тем, что Джин насильно вывел Намджуна из кухни и посадил на диван в гостиной, после чего принялся подметать пол самостоятельно, пока младший скромно и виновато сидел на диване, ощущая себя безумно бесполезным и беспомощным. Ну, чтобы он делал без Джина? Как бы справлялся один? Намджун действительно был глубоко благодарен старшему за то, что тот присутствовал в его жини. За ту заботу, которой окружает его Сокджин, за его шедевральную стрепню, за его заливистый смех, за неподдельное беспокойство, за теплоту объятий и за терпение к бесконечному беспорядку, который Намджун создает вокруг себя непроизвольно. Джин был действительно важным, нужным и незаменимым человеком в его жизни. Через сорок минут они уже сидели в столовой, уплетая свежесваренный рамён. Рядом была тарелка с разогретой пиццей авторства Намджуна. В кружках налит зеленый чай. В полной тишине обстановка была спокойной и расслабляющей. С Джином всё становилось сплошным релаксом. Когда они поели и пришло время мыть посуду, Намджун самоотверженно решил взять эту роль на себя и упрямо отгонял беспокойного Джина, что пытался забрать у него тарелки и практически умолял позволить ему самому помыть посуду. Но Намджун был серьезен и непреклонен, поэтому Джину оставалось лишь беспокойно наблюдать за процессом со стороны, постоянно вскрикивать при малейшем намеке на то, что посуда может выскользнуть из Намджуновых пальцев. Откровенно говоря, Джин паниковал. — Видишь, и ничего не разбилось, — гордо произнес Намджун, вытирая ладони кухонным полотенцем, когда с посудой было покончено. — Ох, Намджун, — вздохнул Джин, вставая со стула и делая шаг в сторону парня. Его лицо казалось бледнее, чем обычно. — Ты меня с ума сведешь. Твои пальцы! Ты можешь держать тарелки крепче? Ты же сильный, Намджун, какого черта она постоянно скользила вниз? — недовольно нахмурился старший. — У меня руки в мыле. Что я поделаю? — беспомощно пожал плечами Намджун. — Будешь аккуратнее, — фыркнул Сокджин, но все же добродушно улыбнулся: — Ладно, ты ведь действительно хорошо постарался. Ничего страшного не произошло, хоть и было на грани, — Джин хихикнул, однако в следующее мгновение снова посерьезнел. — Так, твой палец. Пошли, я посмотрю, — велел он, указывая в сторону красного дивана в гостинной. Что ж, ничего не оставалось поделать. Намджун плюхнулся на сиденье дивана, и Джин присоединился к нему, захватив сразу же коробочку с аптечкой, где лежали различные мази, таблетки, капли и, конечно, бинты. Джин очень аккуратно каснулся бинта, не комментируя тот факт, что завязан он абсолютно отвратительно, затем медленно и аккуратно развязал. Убедившись, что порез не глубокий и ничего страшного там действительно нет, и в реанимацию Намдужна отправлять не нужно, Джин облегченно каснулся ладонью лба. Намджун хихикнул, проследив за выражением лица старшего. Его забавляло то, как комично выглядел Джин, беспокоясь о мелочах, и как серьезно он относился к любой мелкой неприятности. Сокджин отрезал новый бинт, затем продензефицировал рану при помощи перекиси, и лишь потом принялся медленно обматывать палец Намджуна медицинским бинтом. Ким делал это осторожно, с каким-то необъяснимым трепетом, словно может причинить смертельную боль даже соприкосновением. Намджуна завораживало то, как Джин относился к любому процессу в своей жизни: ответственно и серьезно. И еще Намджуну бесконечно нравилось наблюдать за сосредоточенным лицом Сокджина в такие вот моменты. — Всё, готово, — тихо произнес Джин, затягивая бантиком концы медицинского бинта. Его лицо внезапно стало ближе, а губы аккуратно каснулись забинтованного участка кожи Намджуна. — Спасибо, — медленно ответил Намджун, и в его голосе послышалась внезапная хрипота, словно его горло пересохло. А Сокджин смотрел очень нежно, с теплой ласковой любовью, и улыбался очаровательно и мягко. Намджун невольно стал тише дышать, улыбнулся смущенно в ответ. Старший приобнял его, каснулся щекой плеча и тихо промычал что-то в собственные губы. Пальцы Сокджина оказались на запястье руки Намджуна, потянули на себя, прижали к горячей даже сквозь ткань рубашки груди. — Не выспался? — сделал предположение Намджун, изучая расслабленное выражение лица старшего. — М-м-м, нет, я нормально поспал. Просто хочу вот так вот полежать с тобой, — пробормотал не чётко Сокджин, плотнее придвигаясь к Намджуну. — Чуть-чуть, — тихо попросил он. Намджун только улыбнулся и ничего не ответил. Сокджин продолжил посапывать на его плече, но что-то подсказывало Намджуну, что тот не спит. Младший послушно сидел, не шевелясь, чтобы не потревожить покой Джина. Если честно, ему нравилось — и то, как к плечу прижималась чужая мягкая щека, и то, как миленько выглядело лицо Сокджина в этот момент, и то, как звучало слегка свистящее дыхание парня, и даже то, как требовательно сжимали его запястье чужие пальцы, будто боялись, что Намджун заберет руку обратно. Сокджин старался не сильно наваливаться на Намджуна, но в какой-то момент все-таки окончательно расслабился и позволил своему телу опереться на сильное плечо младшего. Возражений не послышалось, поэтому Сокджин с чистой совестью продолжил лежать в такой позе. Джин отчего-то думал, что это самая главная радость в его мирной и размереной жизни — возможность вот так вот прилечь на плечо Намджуна и просто отдохнуть. Они просидели так несколько минут. Плечо Намджуна начало затекать, но парень стоически держался ради своего хёна. Молчание рядом с Сокджином было приятным и говорило больше, чем слова. Минуты казались тягучими и сладкими, как мёд. Намджун неотрывно смотрел в лицо Сокджина, неприкрыто любуясь этим нежным парнем, что так аккуратно устроился у него на плече. Намджуну было спокойно и легко на душе. Не было какой-то тревожной неловкости от происходящего. Наоборот, рядом с Сокджином парень ощущал себя умиротворенно, словно познавал дзен. Это было волшебно. Сокджин казался Намджуну чем-то сокровенным, и хотелось его спрятать куда-то, хотя бы в собственные воспоминания, потому что Намджун искренне боялся, как глупый мальчишка, что этот лёгкий и непринужденный образ растает, оставит его в одиночестве, окажется обманом собственного воображения. Джин осторожно открыл глаза и нашел взглядом лицо Намджуна, на котором светились эти умилительные ямочки. Невольно хихикнув, Джин заулыбался так легко и воздушно, как умеет только он один, и Намджуну стало так приятно и тепло внутри, что покраснели кончики ушей. Глаза в глаза, дыхание в такт дыханию. Они сидели так несколько мгновений, которые казались откровенно волшебными, как в книгах, пока внезапно Джин быстренько не потянулся шеей вперед и не каснулся аккуратно губ Намджуна своими, оставляя влажный отпечаток на мягких губах младшего. Плечи Намджуна слегка дрогнули, но скорее рефлекторно от того, что парень так неожиданно сократил между ними расстояние, нежели из-за каких-то эмоций в этот момент. Однако Джин, облизнув свою нижнюю губу, коротко скользнул взглядом по глазам Намджуна, и мягко опустился обратно на его плечо, снова пряча глаза за опущенными ресницами. Это выглядело, как попытка смущенно спрятаться после своего поступка. Намджун не осуждал. Он нежно каснулся второй ладонью локтя Сокджина, медленно провел вниз, огладил длинные неровные пальцы и вернулся к сгибу, оставив там свою ладонь, лишь чуть-чуть сжав пальцы вокруг тонкой руки Джина, как бы говоря: «Всё в порядке». Он оставался рядом, никуда не отходил и даже не отодвигался, с какой-то заботой глядя на Сокджина, который, в свою очередь, повернул голову так, чтобы со стороны Намджуна было сложно рассмотреть его лицо. Ким Сокджин всегда был несколько необычным. Привлекательный на личико, самоуверенный и инициативный, этот парень обожал чужое внимание, при этом сочетая эту свою тягу со скромностью. Причем так элегантно и уместно, необъяснимо лаконично. Этот парень был куда свободнее в своих словах и действиях, и в его личном пространстве абсолютно точно было тесно, потому что он тянулся к людям, как мотылек к свету, а растения к солнцу. Личное пространство Ким Намджуна было куда спокойнее и просторнее. Парень был менее тактичным, не наблюдал за собой постоянной необходимости в чьем-то присутствии, ревностно охранял свои личные границы. Но пускать через них Джина было чем-то… не просто дозволенным, а каким-то важным. Намджун еще не мог объяснить с какой позиции Сокджин был для него важен, но это не колебало уверенности в том, что он был готов пропускать Джина сквозь свои границы, внутрь, к себе, рядом, близко, совсем вплотную. Как сейчас. Такие взаимодействия между ними, — чересчур личные, близкие, тактильные, на грани общественных устоев, — они стали чем-то позволительным. Не постоянным, но допустимым. Намджун оставался спокоен, когда Джин выкидывал подобное, а потом сам смущался еще своих же действий. Отчасти — привык. Еще отчасти — самому нравилось. Они практически никогда не обсуждали такие моменты. Те просто имели место быть, свободно и молча проявляться в пределах дома. На улице Сокджин не позволял себе лишнего, понимая, что для Намджуна это уже может стать слишком. Джин никогда не говорил о значении своих мимолетных касаний, поцелуев, объятий. Намджун тоже эту тему не поднимал. И это казалось чем-то правильным, понятным интуитивно им двоим правилам их игры, где Джин ходит, а Намджун свой ход пропускает, и ничего в итоге не происходит. Джин не настаивает, Намджун не возмущается. Всё нормально. Намджун не хотел выяснять глубину всех этих действий, боялся и испытывал неудобство копать глубже, искать причны, посыл или намерения в Джине. Ему не хотелось все усложнять. Пусть остается, как есть — просто и ненавязчиво. Ему правда достаточно необрисованной картины. Ему не нужно, чтобы паззл собрался полностью. — Намджун, я люблю тебя, — внезано всхлипывает Сокджин, опаляя кожу Намджуна своим горячим дыханием. Внутри Намджуна все переворачивается, меняется местами и смешивается, после чего замирает, застывает, как вода при минусовой температуре. Кто-то нашёл и положил на стол перед ним одну деталь незаконченной мозаики их странных взаимоотношений. И Намджун очень хочет закрыть глаза, чтобы ее не видеть, или выкинуть эту часть паззла прочь, или сломать. Сокджину становится тяжело дышать и хочется задохнуться от этого напряженного молчания. Он сжимает пальцы на руке Намджуна и сильнее жмется к рукаву его футболки, снова всхлипывает, ноги поджимает, и плечи у него жалобно вздрагивают. Внутри все натягивается, как струна гитары: и нервы, и внутренности, и сам Сокджин. А Намджун молчит и не шевелится, как каменное извояние. И Джину кажется свое тело до противного жалким, ведь его пробивает какая-то тревожная судорога. — Намджун, — отчаянно шепчет он губами, отказывающимися двигаться. — Пожалуйста, скажи что-нибудь. Но молчание прилетает ему хлёсткой пощечиной, заставляя горячие слезинки катиться по мягкой щеке. Когда-то тишина становилась расслабляющим элементом их отношений, но теперь это молчание не только нервирует и напрягает, оно уничтожает Сокджина. Намджун тяжело дышит, с паузами, смотрит вперед перед собой стеклянными глазами, подминает нижнюю губу, собирает пальцы левой руки в расслабленный кулачок. Ему кажется, что молчать — легче. Что если не отвечать, если сделать вид, что не услышал, что этих фраз не было, то Сокджин тоже притворится, что этого всего не говорил, и всё вернется обратно. Они просто забудут об этом моменте, вычеркнут его из памяти. Джин отходчивый, он быстро справится. А Намджун постарается не вспоминать, стереть, словно ластиком, из памяти. Но отчаянно цепляющейся за него Джин, его тяжелое дыхание вперемешку с всхлипами и слёзы, которые Намджун ощущает своим взмокшим рукавом, упрямо твердят, что игнорировать сейчас это нельзя. Что молчание не выход, а настоящая жестокость. Потому что трогательно дрожащий и прижимающийся к нему, как ребенок к матери, Сокджин, вызывает внутри желание что-то сделать для него. Не сидеть так и не быть бесчувственной статуей. Намджун понимает, что нельзя поставить все на паузу и отмотать назад, и само собой всё не вернется на свои места. Он должен отреагировать на происходящее, даже если для него было бы приятнее отмалчиваться. Должен ответить, потому что видеть такого Сокджина невыносимо больно. Потому что Сокджин ждёт, глотает слёзы, и ждёт чего-то от самого Намджуна. — Я… не знаю, что сказать, — хрипит Ким младший, и Сокджин скулит в отчаянье, закрывает глаза. Ему не нравится такой ответ, он не приносит никаких положительных эмоций, вносит еще одну порцию неопределенности и дискомфорта. И Сокджину кажется, что он беспомощный голый младенец, который не может преодолеть стену, величиной в Ким Намджуна. — Спроси. Сокджин оживляется, подтягивается ближе, неуверенно открывает рот и тут же захлопывает его, растерянно думая о том, как именно спросить, что именно узнать у Намджуна, как сформулировать этот вопрос, чтобы не получить еще одну порцию холодного молчания в ответ. — Ты... как… что… что ты ч-чувствуешь ко мне? — робко спрашивает сиплым голосом Джин, пытаясь заглянуть в глаза Намджуну. — Я… не знаю, — вздыхает Намджун и чешет затылок. Джин молчит, смотрит, и Намджун понимает, что должен как-то продолжить. — Я… не уверен… То есть… это слишком сложно ответить на такой обширный вопрос… м. может. ты спросишь что-то… конкретное? — робко бормочет Намджун. — Я. Х-хорошо, Н-намджун, — Джин подгибает под себя ноги, все еще крепко держится за руку Намджуна. — Ты чувствуешь ко мне что-то… романтичное? — Я. я не знаю! — стонет Намджун и поворачивает голову в сторону Сокджина, вздрагивая, когда встречается с его растерянным взглядом. — Я не могу так легко определить свои эмоции. Конкретнее, Джин. — Хорошо, — Сокджин ненадолго замолкает, чтобы придумать наводящий вопрос. — Что ты чувствуешь, когда я целую тебя? — Ох. — Намджун кусает губу, задумывается, но не приходит ни к чему конкретному. В его голове столько мыслей, и он не может выловить из них что-то одно. — Я… не знаю! Ох, — Намджун закрывает лицо руками от собственной беспомощности, понимая, как глупо это все звучит. Ему хочется провалиться сквозь землю от смущения. Но, к счастью, у него есть Сокджин, у которого терпение не иссякает. — Ну, может быть, тебе… приятно? Или, наоборот, хочется отстраниться? — пытается помочь Джин. — Мне… кажется, мне это нравится… — робко произносит Намджун, задерживая дыхание, словно сейчас огласят смертельный приговор. И пусть его ладоням жарко, он все равно растирает их, словно бы замерз. — Хорошо. — задумчиво кивает Сокджин. — Тогда… что ты чувствушешь ко мне… когда я делаю что-то такое? Целую, глажу, касаюсь? Что ты думаешь обо мне? Может, ты хочешь чего-то в эти моменты? М? Перед ответом на этот вопрос Намджун действительно долго размышлял. Сокджин не торопил, лишь обеспокоено всматривался в посерьезневшие черты лица. — Я думаю… ты очень милый, ласковый, нежный и трогательный. В такие моменты… ты очарователен. Мне хочется улыбнуться тебе, тоже дотронуться — просто до плеча или руки, — отвечет Намджун медленно, вдумчиво. — Мне приятно наблюдать за твоими действиями — смелыми, импульивными, но всегда одинаково осторожными и нежными. С каждым касанием ты будто заботишься обо мне и моем комфорте. Спешишь, но при этом тормозишь. То есть, ты мог бы по-другому, но специально заставляешь себя притормозить рядом со мной, ради меня. И. это что-то, что я ценю. Я благодарен за это. За то, что так внимателен ко мне. Они смотрят друг на друга несколько коротких мгновений. Джин ощущает, что слова младшего приносят ему контрастные ощущения: приятное тепло и обескураживающее отчаянье. — Ты… вроде не возражаешь против моих чувств к тебе, когда я их проявляю… Но. почему ты напрягся, когда я их озвучил? — что-то грустное и тревожное было во взгляде Сокджина, что-то печальное и безнадежное. — Я... Джин, — Намджун кусает губу. Ему очень неловко, а еще расстроенное, несчастное лицо напротив заставляет проснуться внутри желанию утешить. Но он должен быть откровенным. А если быть честным, то на самом деле — что же он испытывает к своему хёну? — Я не знаю, просто. Кажется, мне легче было просто… принимать все твои действия, не зная контекста, в котором они совершались, — Намджун виновато мнет пальцы. — Когда ты сказал, что любишь меня… Это будто говорит мне: «Ты должен ответить на эти чувства, раз позволял ему все это!» Но, честно, я не знаю, готов ли я ответить на них… — глаза парня опущены, он не решается посмотреть на старшего. — Почему? Почему не знаешь? — осторожно спрашивает Сокджин, болезненно морщась. — Потому что я не могу понять, что я чувствую к тебе… — вздыхает отчаянно Намджун. — Это действительно сложно. Для меня. — Тебя. м-м-м, смущает то, что мы оба парни? — прикусывая губу, робко спрашивает Сокджин. Намджун приподнимает голову, осторожно скользит взглядом по лицу Джина. Ему сложно говорить о таких вещах. Такие разговоры тяжелые морально, они выматывают, не оставляют ничего хорошего после себя, кроме гладкой тяжести внутри. Джин теребит пальцами свою рубашку и переспрашивает нервно: — Тебе… не нравятся парни? Намджун задерживает дыхание, пытаясь расставить мысли в голове по местам. Растерянный взгляд Джина бегает по нему, и Намджун ощущает себя неуютно из-за того, что его хёну сейчас так непривычно неловко. — Я… Мне кажется, я смущаюсь таких отношений, боюсь скорее подсознательно, потому что… — он закрывает глаза и вздыхает. — Потому что сознательно я совершенно не против, чтобы ты был для меня кем-то большим. Глаза Джина округляются, сияют, он забывает на секунду, как дышать, а внутри бабочки щекотят его грудную клетку своими тоненькими крылышками. Ему становится легче. Неприятное ощущение мгновенно отпускает его. — Тогда, — Джин тянется рукой, дотрагивается до ладони Намджуна. — Позволь себе быть со мной, если хочешь, то на людях мы будем просто друзьями. Но друг для друга мы будем… — он замолкает, облизывает губу и неловко улыбается, замечая сомнительно-тревожный взгляд младшего. — Если тебе так будет комфортнее, мы не будем это афишировать, Намджун. Но если тебе не хочется чего-то большего. Просто скажи. Я не буду настаивать. — Я… — Намджун смотрит долго, пристально, вынуждая Джина ощутить укольчики тревоги кожей. — Хочу попробовать. Мы ведь можем… Только попробовать? — смущенно опускает голову Намджун. — Да, конечно, — Джин крепче сжимает ладонь младшего, показывая, что все хорошо, он рядом. — Мы можем попробовать, чтобы ты смог разобраться в себе. Всё в порядке. Давай попробуем, Намджун? — Давай попробуем, Джин. На лице Намджуна появляются ямочки, что так нравятся Сокджину, Джин хихикает облегченно и порывисто тянется к губам младшего, аккуратно накрывая их своими. Он ощущает, как неуверенно ложатся ему на лопатки чужие руки, как осторожно толкаются в ответ чуть холодные губы Намджуна. Джину хочется позволить Намджуну любить так, чтобы парень не оборачивался на предвязтое общественное мнение. Джин хочет научить Намджуна любить смело, открыто и ярко. Он обязательно сделает младшего счатливым. Джин пообещал себе. «Я люблю тебя, Ким Намджун!» — с нежной страстью думает Джин, горячо обхватывая руками короткую шею своего донсэна.