Мой Лаки Страйк

      — Дмитрий, — недовольный голос прервал царившую на кухне тишину. — Что я говорил по поводу курения в квартире?       Вальяжно развалившись на стуле, Дима лениво повернул голову. Показательно выдохнул ещё одно облачко дыма — Антон поморщился и устало потёр переносицу. Сейчас, в четыре часа утра, когда небо только начинало неспешно окрашиваться в светло-голубые оттенки, и добрая половина города ещё спала, ему и самому хотелось лечь и вздремнуть — только вот Диме явно было плевать. Сейчас ему вообще на всё было плевать. В помутнённом алкоголем взгляде тёмно-зелёных глаз Антон видел лишь непрошибаемую наглость. Наглость, что чем-то нравилась ему обычно, но сейчас вызывала желание достать из угла запылившийся стул (хорошенько подавив при этом совесть).       — Да чё сразу Дмитрий, — буркнул Дима, пальцами зажав тлеющий окурок. Потом повторил, как-то задумчиво:       — Дмитрий, Дмитрий…       — Ты не ответил на вопрос, — вздохнул Антон, качая головой. Подошёл ближе, сел рядом, стараясь игнорировать сладковатый запах, разнёсшийся по всей кухне и успевший пропитать всё вокруг. Дима приподнял брови, и вид у него вдруг сделался такой недоумевающий, что не захочешь, а поверишь, что он вообще не при делах, а если при делах, то всё это клевета и подстава.       — Какой вопрос?       — О курении в квартире, — терпеливо ответил Антон. — А если бы у меня была аллергия?       Дима ненадолго замолчал. Обдумывал, похоже, его слова, и что-то всё вспомнить пытался. Будь он трезвее, всё, разумеется, было бы проще. Он вообще не сидел бы в этой квартире и преспокойно бы спал, а если бы не спал, то точно также курил бы, только в окошко общаги — почему-то там его наглость решала, что самое время уступить дорогу приличиям. Да и соседа злить не хотелось, хоть и злился он уморительно.       — Нету у тебя никакой аллергии, — наконец, выдал Дима.       — С чего ты так в этом уверен? — фыркнул Антон, в глубине души уже сожалея, что вообще ответил на его звонок и даже согласился забрать… Откуда-то там. В сонной голове даже не отложилось, откуда.       Дима широко улыбнулся, хитро прищурив глаза. Не первый раз Антон видел эту лукавую ухмылку — обычно Побрацкий ехидничал с ней на лице, — и не первый раз проклинал чёрта, себя и всю жизнь вместе с ним. «Ненавижу, когда он так улыбается».       — Ну, — начал Дима, невинно пожимая плечами, — потому что я бы заметил.       — Ладно, быть может, не на твоё курево, — раздражённо вздохнув, Антон подпёр щёку рукой. Дима отвлёкся, взглядом ища блюдечко от цветочного горшка — пепельницы у Антона не оказалось, а под руку только и подвернулись, что фиалки на подоконнике. Тьфу ты. Спасибо, что хоть не сами цветы взял. — Но вот на тебя, Дмитрий, у меня уже давно аллергия, а ты почему-то до сих пор не заметил.       Дима снова уставился на него, слегка вытянув губы. Небрежно отбросил окурок, оставив за ним тоненькую, как ниточка, дорожку из пепла. Приложил руку ко лбу, покачав головой — Антону хотелось сделать то же самое. Покачать головой и, включив режим «папани», как Дима каждый раз говорил, отправить горе-пьяницу в постель.       — Пиздишь ты всё, — цокнул языком Дима и усмехнулся. Слова давались ему слегка тяжело. — Или чё, глаза из-за меня слезятся, а?       «Клянусь, когда-нибудь я его пошлю», — мысленно пообещал себе Антон, пока Дима, лениво зевая, продолжал смотреть на него чутка рассеянным взглядом, в котором, однако, теперь читалась не столько наглость, столько что-то другое. Что-то «странное», как сказал бы Звёздочкин парой-тройкой месяцев ранее, когда каждая деталька в поведении Димы была как будто в новинку.       — Ещё чего, — Антон встал и, подойдя, заставил встать Диму — тот пошатнулся, схватившись за чужую одежду. — Пошли.       — Куда?       — Спать, куда. Тебе повезло, что сегодня уже воскресенье. В себя прийти успеешь, хотя бы…       Брать Диму на руки Антон не решился. Просто приобнял и медленно повёл в зал, позволяя повиснуть на своих плечах. Ноги Димы путались, шаг был нетвёрдым, но он всё равно нехотя плёлся за Звёздочкиным, продолжая то и дело позёвывать.       — Вот знаешь, чё, — произнёс он, когда Антон усадил его на диван. — Вот ты говоришь, у меня от тя… Бля, в смысле, у тебя от меня аллергия… А у меня знаешь, чё?       — Ну что? — закатил глаза Звёздочкин, расправляя скомканный плед. Мгновение — и Дима неожиданно быстро и резко притянул его к себе за рукав, едва ли не уронив.       — Ну эта… Как её там, — он нахмурился, усиленно пытаясь подобрать подходящее словцо, что всё вертелось на языке, да никак не вылетало с него. — Ну, когда это… Когда, типа, у тебя есть чё-то, и ты без него ну никак, это как называется?       — Зависимость?       — Да! Вот! — лицо Димы аж засияло, и он радостно покивал, прежде чем снова принять вид эдакого романтичного философа. Его руки как будто бы сами собой потянулись к лицу Антона и легли на его щёки — Побрацкий с не присущей ему осторожностью ощупывал и гладил их, нежно, словно одно небрежное касание могло превратить чужую кожу в прах. — Вот у меня от тебя вот эта… Зависимость… Прям как… Прям…       Он вдруг убрал одну руку. Порылся в кармане штанов (переодеть его Антон, вообще-то, пытался, но путного из этого так ничего и не вышло) и достал оттуда смятую пачку сигарет. В ней оставалось всего две штуки.       — Прям как от сигарет, — договорил Дима и кивнул сам себе. Отбросил пачку в абсолютно случайную сторону — Антон уже хотел возмутиться, но Побрацкому было совершенно не до того. Казалось, он вообще ушёл куда-то в свой мир — а тело слышало отголоски этого самого мира и делало всё то, чего и хотело на самом деле сознание. — Ты… Ты знаешь, короче, кто?       — Кто? — уже будучи готовым ко всему, спросил Антон. Он мог бы отстраниться, отпихнуть Диму, но честно? Так не хотелось. Как будто он и сам опьянел, только без алкоголя.       — «Лаки Страйк», — с уверенностью ответил Дима. — Мой «Лаки Страйк».       И, прикрыв глаза, он затянул Антона в поцелуй. Дерзкий, немного неумелый, но вместе с тем по-своему страстный и по-своему нежный — и Звёздочкин ответил на него, даже не став долго думать. Быть может, днём, когда Побрацкий протрезвеет, а он сам, наконец, отоспится, они оба снова скажут друг другу, что между ними нет и не было ничего, и на этом, казалось бы, всё, быть может, какой-то из десятков таких поцелуев однажды действительно станет последним, быть может, не будет больше подобных бессонных ночей — так страшно и пусто становилось от таких мыслей. Гораздо проще было позволить порыву чувств окутать себя, накрыть с головой, и остаться в сегодняшней ночи. Позволить себе почувствовать Димины губы, мягкие и немного сухие, и позволить себе помечтать о том, что когда-нибудь они перестанут убегать от того, что и так очевидно. Наверное, всем вокруг очевидно.       Дима отстранился. Антон отвернулся, чувствуя, как щёки начинают гореть. «Чёрт бы тебя, всё-таки, побрал», — пролетела в его голове беззлобная мысль, и Побрацкий, прижавшись к его груди, продолжил что-то бубнить:       — Мне Олежа как-то перевёл, чё это значит… Щас не помню только, — он прикрыл глаза. — Но там с удачей связано было. Значит, чё-то хорошее…       — Может быть, может быть…