Мириады цветов

Что лучше — сказать или умереть?

      Он никогда не помнил, чтобы ему нравились яркие вещи.       Даже когда он был маленьким, он помнил, что предпочитал черный и серый цвета. На нем была серая толстовка оксфорд с синим динозавром, он держался за руки с маленьким красным динозавром, и это было настолько красочно, насколько возможно. Тогда он был достаточно невинен, чтобы сказать, что это были он и Томми, заставляя свою маму смеяться всякий раз, когда он говорил ей об этом. Томми просто закатывал глаза, но не мог скрыть улыбку.       В конце концов, по ходу жизни ему разонравился красный цвет. Слишком много воспоминаний.       Но синий? Он не против синего.       Его комната простая, без каких-либо украшений, кроме маленькой фиолетовой коробочки, которую он получил от тебя с черным кольцом на прошлое Рождество. Он помнит, как вспыхнуло его лицо, и он не знал, как реагировать. Он также помнит, какими яркими были твои глаза, когда он надел его.       Когда он встретил тебя, он был удивлен твоим позывным. Целестис. Исключительно длинное для военного прозвища, но никто никогда не подвергал его сомнению. Богиня войны и здоровья, как нельзя более подходящий.       Ты всегда носила что-нибудь голубое; иногда браслет, ленту, ожерелье с целеститом, которое большую часть времени пряталось у тебя под рубашкой. Он начал ассоциировать этот цвет с тобой, обманывая сам себя. Теперь ему нравится, он не просто терпит. И когда в один из увалов он купил светло-голубую толстовку, прошло совсем немного времени, прежде чем он «потерял её», увидел, что ты носишь толстовку на базе. Ему все еще становится тепло при одной мысли об этом.       Ты так же выбираешь другие цвета. Желтые кроссовки, которые он видит за милю, ярко-оранжевые рубашки, которые выделяют и привлекают к тебе все взгляды, тот единственный зеленый браслет на лодыжке, который он тебе подарил, и который ты никогда не снимаешь. Он всегда находит букет цветов на твоем столе, когда приходит к тебе в офис, прежний приступ ревности прошел после того, как ты сказала ему, что покупаешь их сама. Он также помнит, как ты однажды сказала ему, что ненавидишь невозможность накрасить ногти из-за работы, и в шутку сказала ему, что никто не заметит, если он покрасит свои из-за перчаток.       Он унесет с собой в могилу тот факт, что на его ногтях целую неделю была гребаная радуга после того, как он позволил тебе покрасить их, просто чтобы почувствовать твое прикосновение.       Все краски в его жизни исходят от тебя, поэтому все, кроме черного или серого, выделяется всякий раз, когда тебя нет рядом.       Самый первый лепесток, который падает, он чуть не пропустил.       Он чистил зубы, собираясь лечь спать. Когда он чистил язык, он почувствовал покалывание в задней части горла и не обращал на это внимания, когда начал кашлять.       Только когда он видит маленькие пятнышки крови в раковине, он понимает, что, возможно, ему следует уделить больше внимания.       Первое, что он делает, это пытается вспомнить, был ли он ранен во время последнего задания, что-нибудь, что могло бы означать внутреннее кровотечение, которое каким-то образом осталось незамеченным им и его... медиком. Он не помнит, чтобы получал что-то большее, чем несколько ударов, и когда ты проверила его, как только они вернулись на базу, он был слишком занят, наслаждаясь твоими нежными прикосновениями, чтобы даже думать о чем-то другом. Ты прикасалась к нему с таким почтением и заботой, что ничто не имело значения, кроме этого.       Как раз в тот момент, когда он чувствует, что его тело снова становится горячим при мысли о тебе, ему требуется несколько секунд, чтобы увидеть розовый окровавленный лепесток, пристально смотрящий на него с края раковины. Он быстро понимает, что происходит. Ох, блять.

***

— Похоже, погода немного неважная, ЛТ.       Голос Джонни выводит его из задумчивости, и это должно быть признаком того, насколько он не в себе.       Он хмыкает в знак согласия, ничего не отрицает и не соглашается. Если и есть кто-то, кто мог бы помочь, так это Джонни, но он даже не знает, с чем ему нужна помощь для начала.       Где-то в кармане у него припрятана салфетка, которая с течением дня медленно краснеет.       Он также не откашливает конкретные лепестки. Утром это была розовая роза, к полудню — оранжевый тюльпан, а днем — что-то голубое, чему он не мог подобрать названия.       (Он сделал все возможное, чтобы почистить их, и положил в нагрудный карман). — Береги свою еду, сегодня они особенно голодные.       Он говорит о новобранцах. Возможно, это тоже его вина.       Капитан. Ты занимаешь более высокое положение, чем он, но технически ты также не являешься его начальником. Ты в медицинской команде, так что вроде как везде и нигде одновременно. Нечасто кого-то из медиков посылают помогать обучать новобранцев, но сегодня тебе не повезло.       15 миль, которые он заставил их пробежать после того, как услышал, что они говорили за твоей спиной, — вот причина, по которой они едят так, словно это их последний прием пищи.       (Это его последняя работа?)       Тебя беспокоило не то, что они говорили, а то, как легко ему было их контролировать. Похоже, ты не понимаешь, что они сделали это из страха, а не из уважения. Они здесь новички, они еще не понимают, что такое уважение.       Но он их научит. Он научит их уважать землю, по которой ты ступаешь, даже если это последнее, что он сделает.       (Так ли это?)       Он снова начинает кашлять, как раз в тот момент, когда Прайс подходит к ним с явными признаками недосыпа.       Ты можешь увидеть те же признаки, вероятно, у каждого здесь присутствующего, но сегодня они особенно грубо смотрятся на его капитане. — Что с вами двумя происходит? Здесь что, бродит какой-то вирус?       Панический тон Соупа почти заставляет его хихикать. Почти.       Прайс смотрит на него, но хмурится, глядя на Саймона слишком долго, прежде чем сбить Джонни с ног. — Заткнись на хрен, сержант. И это все на данный момент.

***

      Он научился ездить на велосипеде, когда ему было шесть. Он не помнит, чей это был велосипед, потому что он явно принадлежал не им, но он помнит, что он был зеленого цвета. У него была красная подсветка и белый передний фонарь, черный колокольчик и светло-зеленая корзина, которая могла отвалиться, если ехать слишком резко.       Он помнит, что упал во второй раз, когда попытался поехать без Томми, и разодрал кожу на левом колене, из-за чего потекла кровь. Его одежда была испорчена, но он не плакал. Он помнит, как видел красные капли, оставляющие темные пятна на бетоне, пытался придать им форму и потерпел неудачу.       Однако теперь он может найти фигуру на салфетке. Кровь похожа на бабочку после того, как целый день кашлял в нее, а потом скомкал, чтобы засунуть в карман. Просто чудо, что ему удалось не испачкать ею рот.       Если бы он посмотрел на себя в зеркало, его щеки были бы красными. Он уверен, что у него жар, и давление в груди растет с каждым днем. Он боится, что откроет рот и увидит ветки в задней части своего горла.       Это тоже такая ирония судьбы. Он всегда предполагал, что умрет молодым, даже не дожив до сорока лет. Пока что он прав в этом, но он никогда не предполагал, что его смерть будет такой... красивой. Это чертовски больно, кажется, что его легкие пожирают сами себя, но все лепестки, которые выпадают у него изо рта, настолько прекрасны, что он не может не оценить их по достоинству.       Он вспоминает, что однажды спросил твой любимый цветок, и ты сказала ему, что у тебя нет фаворита, но предпочитаешь любой синий, который попадется на пути.       В этом есть смысл. Большинство лепестков, которые он выплёвывает, голубые, смешанные с разными цветами, которые затмевают тот факт, что они убивают его изнутри.       Его любовь пускает корни внутри, побуждая его говорить, рассказать. Но он не может.       Он всегда говорил себе, что скорее умрет, чем позволит тебе копаться во всей тьме его души. Жизнь восприняла это слишком буквально, но он останется при своем выборе. Он не против этого.       Стоя посреди коридора, соединяющего казармы с медицинским отделением, он услышал, как ты хихикаешь.       Его кашель прерывает смех, и он прекрасно слышит момент, когда ты останавливаешься и резко отодвигаешь стул, следуют торопливые шаги по направлению к нему.       Впервые за много лет он бежит.

***

      Проходит неделя. Становится все труднее дышать.       Их не отправляли ни на какие задания, нет даже намека на то, что будет дальше. Соуп начинает нервничать, действуя ему на нервы. Он вымещает злость на — уже не таких — новобранцах. Они научились уважать тебя, но все еще боятся его.       У него нет времени учить их тому, что ты можешь переключиться с одного на другое за считанные секунды, когда человек прыгает вперед, чтобы принять пулю, предназначавшуюся тебе, но он уверен, что рано или поздно они этому научатся.       Газ поглощал все внимание, которое Прайс, похоже, уделял ему. Похоже, это обычная тема в их отряде — проецировать плохое воспитание на свое начальство.       Он слишком стар для этого, но всю прошлую неделю ему хотелось, чтобы кто-нибудь рассказал о том, что происходит, и ближе всего к этой роли подходит Прайс.       Но жжение, которое начинает распространяться по его горлу, говорит ему, что теперь уже слишком поздно.

***

      Проходит еще одна неделя. Парни начинают замечать, что, что бы с ним ни происходило, это не просто сильная простуда.       Соуп подходит первым. — У тебя пневмония или что-то в этом роде?       Он почти говорит «да», но это означало бы необходимость проверки и, возможно, госпитализации, поэтому он качает головой. — Курение все-таки убьёт меня, — сказал он вместо этого, со всей беззаботностью, на какую только способен.       Соуп просто хмурится и бьёт его по спине, и он так слаб, что на самом деле немного шатается вперед. Это заставляет Джонни отшатнуться, широко раскрыв глаза и, по правде говоря, испугавшись.        Страх Джонни желтый, как лепестки, которые он выплюнул утром. — Л.Т, — начинает он. — Что-то не так.       Все в порядке. Хочется ему сказать. Все в порядке, это просто моя любовь пытается найти способ вырваться из моей груди.       Но не говорит этого вслух. Вместо этого он просто стряхивает руку Джонни и уходит.       Он уверен, что ему будет не хватать этого дурацкого ирокеза.

***

      Он, по общему признанию, не очень близок с Газом. Он принял бы пулю за ребенка, это уж точно, но нечасто их можно застать вместе.       Однако это не удивляет его, когда он подходит в следующий раз. — Ты должен рассказать нам, что, черт возьми, с тобой происходит, чувак, потому что это начинает действовать мне на нервы.       Он ценит это от Гаррика, то, насколько он прямолинеен. Он не ходит вокруг да около, не стесняется высказывать свое мнение, даже если это означает долгие месяцы уборки.       Поэтому он отдает ему должное. — Я ни хрена тебе не скажу.       Он отчетливо видит, как гнев проступает на его лице, и он почти возражает, но в последнюю секунду передумывает.       Газ встает и топает прочь. Его гнев оранжевого цвета, как пламя, поглотившее пакет с лепестками и кровью, который он сжег тем утром.

***

      Любимый цвет Прайса — коричневый, если ему нужно было угадать.       У него нет никаких аргументов, кроме того факта, что дурацкие панамы, которые он носит, — это разные вариации одного и того же дурацкого цвета. Темно-коричневый, светло-коричневый, темно-коричневый, нет, светло-коричневый, но не такой.       Но его глаза, его глаза голубые. Однажды он был в бреду после того, как пуля застряла у него в животе, и Прайс, глядя вниз, кричал ему, чтобы он «не умирал, черт возьми, не на моей вахте». Он помнит, что подумал, что у него красивые голубые глаза, и заметил светло-карие искорки в одном из них перед тем, как потерял сознание.       Сейчас он смотрит прямо в глаза, и Прайс смотрит на него с беспокойством и яростью с другой стороны стола. — Скажи мне, что за хрень сейчас происходит, Саймон.       На самом деле он не боится умирать. В некотором смысле, он потратил много времени, страстно желая этого или, по крайней мере, ожидая. У него было так много близких столкновений со смертью.       Это чудо, — конечно, — что он вообще все еще здесь.       Потом он встретил тебя.       Целестис. Это отозвалось в его сознании, когда он услышал это в первый раз. Целестис.       Ты прибыла на базу в январе. Целая новая команда медиков после определенной миссии, к которой 141-й не имел никакого отношения, пошла наперекосяк.       Ты, конечно, была их лидером. Твои глаза блестели, несмотря на то, что он был уверен, что ты видела такое же дерьмо, как и он. Может быть, даже хуже.       Конечно, у тебя был характер. Никто не поднимется так высоко без него, не говоря уже о женщине.       Ты была экспертом в своей области. Все твои маленькие медики ходили за тобой по пятам, как щенки, обращая внимание на каждое твое последнее слово, на каждое движение твоих пальцев. Ты всегда улыбалась им, добрая и заботливая. Именно поэтому всякий раз, когда ты ругала кого-то из них, было нормально видеть, как они плачут в одной из ванных комнат. — Она не жестока, — однажды сказал ему молодой новобранец, когда он застал их сидящими рядом с раковиной. — Но она никогда не лжет.       Он был полностью сражен в марте.       Он избегал тебя все это время. Иногда он видит тебя мимоходом, с твоей милой улыбкой и мягкими руками, помогающей другим солдатам. Твой взгляд задерживается на нем, и ты выглядишь так, словно хочешь вытащить его из суматохи, через которую, ты знаешь, он проходит.       Но он всегда убегает до того, как у тебя появляется такая возможность.       Он любит тебя. Он действительно, глубоко любит тебя.       Ему нравится твой голос. Ему нравится, как ты смотришь на него, как ты хмуришься, когда снимаешь ему швы, и он не уверен, что заставляет тебя так выглядеть — твоя сосредоточенность или беспокойство. Ему нравятся твои руки, какие они мягкие, несмотря на все химикаты, которыми ты каждый день обрабатываешь раны. Он любит твое лицо, твое прекрасное лицо, которое он надеется увидеть, когда умрет, прежде чем его отправят в ад. И он скорее умрет, чем запятнает тебя. — Я умираю, — решает он сказать. Потому что на самом деле сейчас особо нечего делать. Он чувствует, как ветви заполняют его легкие, теперь он не может сделать вдох, не откашляв лепесток. В трех случаях из пяти они синие. Он хотел бы, чтобы ты их увидела.       Глаза Прайса наполняются слезами. Он никак это не комментирует. — Ты должен сказать ей.       Он этого не сделает. Он этого не скажет. Он предпочел бы умереть.       Он и умрёт.

***

      Ночью руки Соупа обвиваются вокруг талии, поддерживая, когда он тащит его в медотсек, и Саймон изо всех сил пытается освободиться. Это бесполезно, он слишком слаб. Сейчас у него мало времени. — Оставь меня в покое, — бормочет он, но все равно позволяет Джонни тащить себя. Теперь он лежит мертвым грузом, знает, что на данный момент ничто не может помочь. — Просто заткнись, гребаный идиот.       Это заставляет его усмехнуться. Джонни звучит таким испуганным, но в то же время таким злым. В последнее время все так с ним разговаривают.       Он вот-вот снова начнет биться, когда увидит тебя.       Та лучезарная улыбка, которая сияла на твоем лице, исчезает при виде него, и он хочет убить то, из-за чего это произошло, прежде чем вспоминает, что это его вина.       Ну, он все равно умирает, так что...       Ты бросаешься к ним, обнимая его другой рукой за плечи, чтобы помочь Джонни перенести его на одни из носилок. — Что случилось? — Требуешь ты ответы. — Я не помню никаких заданий для вас в последнее время.       Джонни качает головой, но не отвечает.       Где-то в глубине своего бредового сознания он ценит это. — Тебе придется вскрыть его, если ты хочешь узнать правду, Бонни.       Ты думаешь, что он шутит, пока Саймон не начинает кашлять и лепестки не сыплются из-под балаклавы.       Он теряет сознание как раз в тот момент, когда ты задыхаешься.

***

      Томми кричит на него издалека.       Ему не нравится, когда Томми кричит. Он любит своего брата, но его голос слишком похож на голос их отца.       Томми кричит, и он не понимает слов, но звучит сердито. Реально зло.       Какой-то странный инстинкт внутри него заставляет его хотеть остановить то, из-за чего его младший брат звучит так страдальчески, но, похоже, он не может контролировать свое тело.       Он едва различает свое имя, когда чувствует, как что-то толкает его в грудь. Это больно, почти как жжение. — Убирайся отсюда к чертовой матери!       Он в замешательстве смотрит на своего брата сверху вниз. Откуда?       Томми смотрит на него снизу вверх с красным лицом, пот стекает по его голове. Он в ярости. Он толкает его в грудь, заставляя стонать от боли. — Просыпайся! Проснись, гребаный идиот!       Отчаяние начинает сдавливать ему горло. Он ведь не спит, не так ли? Ему не может присниться боль, которая распространяется по всей его груди.       Томми отталкивает его, заставляя споткнуться и упасть назад. Он указывает прямо в лицо. — Сейчас не твое гребаное время, так что тебе лучше проснуться, или я сам отправлю тебя в ад.       Мягкая рука гладит его по голове. — Детка?       Это мама. — Ты меня слушаешь?       Он пытается ответить, он действительно пытается. Но рот не позволяет ему, поэтому вместо этого он кивает. — Она хорошая женщина, детка, она возненавидит тебя, если ты не вернешься.       Голос его матери мягкий, мягче, чем ее рука, когда она проводит по его лицу. Он не понимает, о чем она говорит, но почему-то это доставляет ему удовольствие. Делать маму счастливой — это всегда потрясающе. — Ты можешь проснуться, любовь моя? Ты можешь сделать это для меня?       Он улыбается своей маме, любуясь ее лицом.       Она такая же красивая, какой он ее помнит, без синяков и того печального взгляда, который у нее всегда был. Ее светлые волосы сияют, яркие и прелестные, как у ангела. — Саймон?       Он думает, что это мама снова зовет его, но он не видит, чтобы она говорила. Сейчас она выглядит такой далекой, но все еще улыбается ему. Она произносит одними губами что-то, чего он не понимает, но по его телу разливается жидкое тепло. — Саймон? Ты можешь проснуться ради меня?       Мама начинает угасать. — Пожалуйста, пожалуйста, проснись.       У тебя такой взволнованный голос, словно ты плачешь. Почему ты так разволновалась? Кажется, ты даже запыхалась. Ты не на поле боя, ты не могла запыхаться от бега или чего-то в этом роде.       Ему не нравится, как ты говоришь. — Я люблю тебя, Саймон.       Он просыпается.       (Ему больше всего нравится смотреть на твои глаза)

***

Chapter 2: Brown

      У Саймона одни из самых красивых глаз, которые ты когда-либо видела.       И, честно говоря, ты видела изрядную их часть.       Одна из первых вещей, которые тебе нужно сделать как медику, — это осмотреть. На самом деле посмотреть. Обратить внимание. К тебе придет пациент, и они будут пялиться на тебя, ожидая решения того, что у них происходит. Ты должна посмотреть на них и показать им, что, когда ты говоришь, что сделаешь все, что в твоих силах, ты это имеешь в виду.       Ты не думаешь, что кто-то еще заметил, может быть, Прайс знает — ты бы никогда не сказала ему этого в лицо, но ты уверена, что Саймон видит в капитане отцовскую фигуру. Может быть, даже Соуп, учитывая, насколько близки эти двое стали после беспорядков в Мексике.       У Саймона гетерохромия. Когда ты впервые встретилась с ним, ты никогда не была уверена, почему иногда глаза кажутся голубыми, а иногда коричневыми. Сначала ты подумала, что это боевая раскраска, которую он наносит вокруг глаз, или балаклава, которая на самом деле никогда не позволяла тебе полностью разглядеть их, заставляя выглядеть по-другому в зависимости от освещения или цветов вокруг, где бы вы ни находились в ту секунду. У него был такой пристальный взгляд, что обращать внимание на цвет становится трудно, если он смотрит на тебя. Его ресницы были такими светлыми, что иногда казались белыми, и они так красиво обрамляли его глаза, что приходилось отводить взгляд, пока не потерялась слишком глубоко.       В первый раз, когда ты заметила, он получил удар бог знает чем прямо по голове в середине миссии, которая должна была быть «легкой». Когда они, наконец, доставили его обратно на базу, он был дезориентирован, кровь сочилась через череп, который покрывал его лицо вплоть до шеи. Ты пыталась заставить его обратить внимание на свои слова, но его взгляд даже не мог сфокусироваться, и ты начинала впадать в отчаяние. — Саймон, — повторяла ты, удерживая его голову вертикально одной из своих рук. Она уже была покрыта красным. — Саймон, посмотри на меня, пожалуйста.       Он не ответил, и тебе пришлось проглотить беспокойство, которое комом встало у тебя в горле. — Помоги мне, Л.Т, пожалуйста.       Ты не знаешь, что именно заставило его отреагировать, но после этого он, наконец, обратил на тебя внимание. И вот тогда ты заметила.       Контактная линза сдвинулась, позволяя увидеть карие круги под его правым глазом. Ты быстро взглянула на другой глаз, но не было четких очертаний, указывающих на то, что он носил ещё одну линзу. Очевидно, на сегодня он выбрал синий цвет. Это так потрясло тебя, что ты слегка ахнула, и ты могла бы поклясться, что он нахмурился при этом звуке. Так медленно, как только могла, ты сняла одну из своих перчаток и потянулась к его глазу. Он инстинктивно отпрянул назад, но, несмотря на то, что был не в себе, он понял, что ты пытаешься сделать. Он на секунду опустил глаза, почти… смущенный, но он ничего не сказал и позволил тебе её убрать. Затем пара глаз разного цвета посмотрела прямо на тебя. Синий и коричневый. Они были прекрасны, и ты почувствовала, как все твоё тело воспламенилось. — Ты поможешь мне тебя подлатать, здоровяк?       Он вяло кивнул, наконец-то отреагировав на то, что ты говорила.       Ты тихонько подняла руку, ощупывая его под маской, чтобы узнать, насколько все плохо (все было очень плохо). — Мне нужно снять маску, Си, можно?       Он молчал так долго, что ты снова была готова запаниковать, прежде чем последовал его ответ. — Т-ты можешь просто-просто отрезать эту с-с-сторону?       Ты подавила вздох и кивнула. — Я могу.       Ты взмахнула рукой, чтобы схватить ножницы для одежды за спиной, стараясь не коснуться его кожи, когда начнешь резать. Его руки дрожали, и ты не была уверена, было ли это от шока или боли. Он потерял слишком много крови. — Как это произошло, лейтенант?       Он сглотнул. — Н-нож.       Как только ты увидела, это приобрело смысл. Ему повезло, что рана не вошла глубже, иначе вместо этого ты попыталась бы засунуть его мозги обратно в толстый череп. Ты надеялась, что нож, по крайней мере, был чистым. Если нет, то ты попала в совершенно новую переделку.       Ты схватила тряпку, чтобы начать промывать рану, потянула его руку к лицу. — Держи, чтобы маска не упала.       Или, во всяком случае, то, что от неё осталось.       Он повиновался, немного расслабившись. — Будет больно, Гоуст, — попыталась ты предупредить. Он ничего не сказал, но все равно, когда ты поднесла ткань к его коже, зашипел. — Я же говорила тебе.       Ты молчала все остальное время, пока он сидел там, в твоем маленьком лазарете, пытаясь, а иногда и безуспешно, сохранять спокойствие. Ты видела, как он медленно приходил в себя, его больше не трясло. Его кожа все еще выглядела белой, как бумага, но, возможно, это было связано с тем фактом, что он всегда был в одежде с головы до ног, а не с тем, что он снова был на грани смерти.       Как только ты закончила зашивать его, ты позволила своему телу замедлиться и разжать кулаки. — Тебе придется остаться здесь со мной на ночь, Л.Т.       Он снова кивнул, не глядя на тебя.       Ты измерила его жизненные показатели, дала ему сменную одежду, которую держала для наблюдения, отвела его на койку. Он молча следовал, даже не поднимая головы. Он никогда не был многословен, но на этот раз был особенно тих. Это тебя немного нервировало.       Как только он оказался на койке, в разорванной маске с запекшейся кровью по краям и с бинтами на голове, ты, наконец, услышала, как он снова заговорил. — Никому не говори.       Ты хотела сказать ему, что вся база видела, в каком состоянии он был, прежде чем поняла, что он говорил о своих глазах. — Никому и никогда.       Он выдохнул, кивнув в знак благодарности. — Могу ли я сказать, что они действительно прекрасны?       Он не ответил, но ты клянешься, что видела, как его кожа порозовела, когда выходила из комнаты.

***

      С тех пор первое, что ты делаешь, когда он оказывается в комнате, — ищешь его глаза. Иногда голубые, иногда коричневые. Тебя поражает, как никто этого не заметил и не упомянул об этом, но до определенного момента это имело смысл. Не у многих хватает смелости посмотреть ему в глаза, а уж тем более упомянуть что-то подобное о Гоусте, из всех людей.       Он всегда оглядывается назад, никогда не прячется от твоего взгляда, когда ты рядом. Иногда это кажется слишком интимным, секрет, о котором знаете вы двое. Ты знаешь, как на самом деле выглядят его глаза, знаешь, что у каждой из этих белых ресниц свой цвет.       Ты замечаешь, что что-то не так, когда он перестает смотреть на тебя всякий раз, когда ты оказываешься рядом.       Это происходит из ниоткуда. Неважно, сколько ты напрягаешь свой мозг, пытаясь вспомнить что-то конкретное, ничего не произошло. Ничего. Он просто остановился. Даже после того, как ты облажалась на Рождество, он так себя не вел.       Он никогда не поднимает головы, когда ты приходишь, никогда не позволяет тебе увидеть, какой цвет он решил оставить на весь день. Он почти не разговаривает с тобой, а когда говорит, в его голосе слышится печаль.       Поначалу это беспокоит тебя, заставляет гнев вскипать от низа желудка до макушки головы. Какое он имеет право обращаться с тобой так, словно ты ничто? Неужели он думает, что ты не заслуживаешь даже взгляда? На чем, черт возьми, он сидит? Черт, это так сильно обжигает. Это даже не безразличие, это намеренное избегание. Он старается настолько, что прилагает усилия, чтобы избегать тебя, не смотреть на тебя. Ты думала, что знаешь его хорошо, а потом он вытворяет такое дерьмо.       Ты даже подумала, что он может чувствовать то же самое, что и ты. Ты и представить себе не могла, какие пристальные взгляды он бросал в твою сторону после тренировки и обеда, конфеты таинственным образом появлялись на столе, когда у тебя был плохой день. Это ведь так и было, верно?       Тот почти поцелуй в январе, объятие в марте. Были ли они все в твоем воображении? Ты все неправильно истолковала? Тепло, которое он излучал, когда был рядом с тобой, полуприкрытый взгляд, который появлялся у него, когда он смотрел на тебя слишком долго. Было ли все это ложью?       Боль сидит у тебя в груди и неделями не дает ясно мыслить. Это затуманивает твои чувства, становится трудно дышать. Иногда это обжигает тебе глаза, не дает уснуть по ночам. Ты чувствуешь себя глупо, думая, что он тоже что-то чувствует, бредишь. Все было фальшивым, придуманным в твоём воображении, чтобы смягчить твою щенячью любовь.       Как раз в тот момент, когда твой гнев начинает превращаться в печаль, кто-то сказал тебе, что он потерял сознание во время тренировки. Затем он перестает ходить в спортзал, теперь он поднимает тяжести в одиночку и выглядит как побитый щенок, и ты начинаешь беспокоиться.       Теперь, когда гнев не затуманивает разум, ты вспоминаешь, что он выглядел похудевшим, побледневшим. Он шел медленнее всякий раз, когда у тебя появлялась возможность увидеть его, движения были замедленными. И вся его команда вела себя так, словно смотрела на настоящее привидение, те несколько раз, когда ты видела их всех вместе.       Несколько дней спустя кто-то кашляет прямо у твоего офиса. Звучало как смерть, как будто уже почти слишком поздно что-то делать. Это возбуждает твои нервы, заставляет тебя встать и найти больного. Но ты слышишь, как он убегает, а ты недостаточно быстра, чтобы догнать его.       Ты просто надеешься, что он скоро придет к тебе.       На следующей неделе Соуп и Газ выглядят сердитыми, даже разъяренными. Они дерутся так, словно сражаются не на жизнь, а на смерть, один из них почти всегда оказывается в твоём офисе с рассеченной губой или бровью, возможно, с кровоточащим носом. Гнев сжигает их, поглощая прелестную мягкость, которую им обоим каким-то образом удавалось сохранять, несмотря на то дерьмо, в которое их ввергает эта работа. У тебя мурашки бегут по коже, когда ты видишь их такими.       Прайс, однако, выглядел так, словно кто-то умер. Он оплакивал что-то или кого-то, и ты не хотела позволять себе зацикливаться на том, кого именно. Может быть, кто-то из их друзей в Мексике заболел.       (Извращенная часть тебя хотела бы, чтобы это был один из них, о ком они так беспокоятся.)

***

      Прежде чем начался ад, капитан нанес тебе визит.       Он пришёл к тебе поздно ночью со сломанным пальцем, ты даже не удосуживаешься спросить, как он его сломал, когда видишь окровавленные костяшки, сопровождающие его.       Ты все разъясняешь, а он даже не издает ни звука. Он не протестует, когда ты накладываешь ему гипс на руку, принимает обезболивающие без воды. Его глаза пусты, а твоя грудь сжата. — Ты не можешь позволить ему сделать это, — бормочет он себе под нос. Он выглядит так, словно находится в трансе, слишком не в себе, чтобы заметить, что он вообще говорит. — Я не могу потерять его вот так.       Ты не понимаешь, что он говорит, о ком он говорит. Ты все равно киваешь. — Я посмотрю, что можно сделать, кэп.       Он приходит в себя от твоих слов, почти пугая тебя, когда поворачивается и хватает тебя за руки. Он тонет в отчаянии, его покрасневшие глаза умоляют тебя починить что-то, но ты не знаешь, что сломано. — Пожалуйста, — умоляет он. Его голос срывается. — Пожалуйста, не позволяй ему этого делать.       Прайс — такой сильный человек, что видеть, как он разваливается на части прямо у тебя на глазах, все равно что наблюдать, как целый город превращается в пыль.       Ты смотришь ему прямо в глаза и держишь его за руки. — Я сделаю все, что в моих силах, Джон.       И ты говоришь это серьезно. Ты понятия не имеешь, о чем он говорит, но ты умрешь, пытаясь узнать, если это то, что нужно.       Он просто кивает. Ты знаешь, что он тебе не верит.

***

      Ответ на мольбы Джона приходит к тебе неделю спустя, когда Соуп тащит окровавленного Саймона в лазарет в три часа ночи.       Сначала в твоей груди загорается гнев. Ты знала, что что-то не так, он болен неизвестно чем, и они все равно заставили его отправиться на задание?       Вся кровь покрывает половину его лица и всю грудь. Ты бросаешься к ним, держась за другой бок Саймона и уже ища травму. — Что случилось на этот раз? — спрашиваешь ты, свирепо глядя на Соупа. — Я не помню никаких заданий для вас в последнее время.       (С тех пор как ты заметила, что с Саймоном что-то не так, ты продолжала следить. Ты уверена, что позже у тебя из-за этого будут неприятности.)       Джонни не предлагает никакой помощи, просто качает головой и продолжает идти. — Тебе придется вскрыть его, если ты хочешь узнать, Бонни.       Ты закатываешь глаза. Бонни, Господи Иисусе. Может он на секунду перестанет шутить? Это, блять, не шутка...       Кашель Саймона прерывает твои мысли, и с его балаклавы стекает поток крови и лепестков.       Ты ахаешь. Когда он становится тяжелее и почти валит тебя с ног, ты начинаешь кричать.

***

      Медсестра, имени которой ты не помнишь, берет все в руки и начинает командовать всеми, чтобы подготовить операционную. Все твое тело словно онемело, просто чудо, что твои руки не дрожат. Все звучит издалека, все крики и лязг материала вокруг не достигают ушей в полной мере.       Саймон лежит на столе без рубашки, а посередине его торса проходит линия. Вот где ты должна его вскрыть. Его кожа окрашена в красный цвет, и к ней прилипли лепестки. Он выглядит почти неземным.       Когда подходит другая медсестра, чтобы попытаться привести его в порядок, чтобы ты могла начать, ты останавливаешь её. — Я сделаю это.       Все вокруг смотрят на тебя так, словно ты потеряла голову. На самом деле тебе все равно.       Ты берешь воду и губку из её рук и начинаешь мягко вытирать кожу Саймона. Красный цвет сходит, лепестки падают на пол. У него нежная кожа со шрамами, усеивающими каждый второй уголок, который ты видишь.       Твой взгляд затуманивается, но ты преодолеваешь это. — Саймон? — Зовешь ты его, тихо, чтобы только он мог услышать. Он убьет тебя, когда проснется, если поймет, что вся медицинская команда знает его имя.       Но он не отвечает.       Ты пробуешь еще раз. — Саймон? Ты можешь проснуться ради меня?       Его губы начинают двигаться, зажигая что-то внутри твоей груди. Твои глаза снова полны слез. — Пожалуйста, пожалуйста, проснись.       Твою нижнюю губу щиплет, когда ты прикусываешь ее, чтобы сдержать рыдание.       Прислоняясь своей головой к его, ты хватаешь его за лицо и закрываешь глаза. Между твоей рукой и его кожей застрял голубой лепесток. — Я люблю тебя, Саймон.       Он открывает глаза.       Ты начинаешь смеяться между рыданиями. Он смотрит на тебя как на потерянную, хмурясь. Ты понимаешь, что он волнуется. — Вот ты где, — шепчешь ты. — Спасибо, что позволил мне увидеть эти красивые глаза, Си.       Он пытается заговорить, но у него так сильно повреждено горло, что он снова начинает кашлять. Ты толкаешь его в грудь, приподнимаясь, чтобы начать работать. — Я позабочусь о тебе, Саймон.       Как медик, ты не должна давать обещаний. Ты никогда не знаешь, что получится, независимо от того, как сильно ты стараешься, что ты делаешь или говоришь. Ты не можешь обещать жизнь. — Я не позволю тебе умереть.       Ты делаешь это ради него.

***

      Операция занимает 10 часов. Ты потеряла счет каждому лепестку, что вырвала из него, каждой убивавшей его ветке, которую ты вырезала из его легких. Они пристально смотрели на тебя, демонстрируя свою любовь наихудшим из возможных способов. Любовь не должна быть такой ужасно красивой, она не должна причинять такую сильную боль. Тебе пришлось вытаскивать ножницами и пинцетом то, что сделала с ним любовь. Ты чувствуешь, как что-то впивается в грудь, во все внутренности. Ты на мгновение задаешься вопросом, испытывал ли он нечто подобное.       Когда он, наконец, покидает операционную, ничто не может его разбудить. Его жизненные показатели в порядке, все относительно в порядке.       Но он не просыпается.       Его команда сидит снаружи, на полу, а Газ, прислонившись к Соупу, спит. Есть еще два лица, которые ты не узнаешь, и ты не можешь утруждать себя расспросами.       Прайс встает, когда ты выходишь, с мешками под глазами. Ты не можешь говорить, ты не знаешь, что им сказать.       Ты садишься ждать вместе с ними. Он проснется. Он так и сделает. Он должен.       Джон просто обнимает тебя, и ты рыдаешь у него на груди.

***

Chapter 3: The cold, the strings

      За всю историю было зарегистрировано в общей сложности 1000 случаев болезни Ханахаки. Это считается одним из (если не самым) редких заболеваний, о том, как это происходит и как это вылечить, практически ничего не известно. Как и в большинстве случаев в жизни, существуют всего лишь теории.       Неизвестно, уберет ли срезание ветвей и любовь тоже. Из общего числа зарегистрированных случаев выжили только 28. Все они отказались участвовать в опросе. Половина из них покончила с собой вскоре после того, как выжила. О другой половине говорят так мало, что большинство людей не воспринимают Ханахаки всерьез, они не думают, что это реально или настолько плохо.       Но это реально, и это плохо. Саймон стал 29-м две недели назад, и после 10-часовой операции по удалению ветвей и, возможно, любви, он до сих пор не проснулся. — Как ты думаешь, что он нам скажет, когда проснется, красавица?       Джонни, вероятно, тот человек, который бывал здесь почти так же часто и так же долго, как ты. В те несколько раз, когда тебе удается заснуть, ты просыпаешься с ним рядом и с чашкой кофе на прикроватном столике. Он никогда ничего не говорит, но ему и не нужно этого делать.       (Ты надеешься, что он позовет тебя по имени, если... когда, когда он проснется). — Скорее всего, гребаный ад.       Соуп фыркает, кивая. — Ты довольно хорошо его знаешь, Лес.       Ты больше так не думаешь.       Ты не отвечаешь ему, просто ограничиваешь себя тем, что смотришь в стену перед собой. Здесь все белое, в отличие от темноты, которая окутывает остальную часть штаб-квартиры. Ты привыкла к белому цвету, это твоя повседневная обстановка, но это начинает вызывать ощущение, что ты немного сходишь с ума. Понравилось бы это Саймону? Ты так не думаешь. Он предпочитает более темные цвета.       Но ему не нравится красный цвет, и ты, возможно, тоже начинаешь его ненавидеть. На данный момент это заставляет тебя в некоторой степени полюбить белый цвет. Любой другой напоминает тебе о лепестках, которые пришлось вычистить из его кишок, из его легких. Ты не уверена, что они когда-нибудь снова понравятся. — Это не твоя вина, Лес.       Голос Соупа заставляет тебя подпрыгнуть, выскочить из головы. Твои глаза начинают немного гореть, и ты понимаешь, что уже некоторое время не моргала. — Я знаю, — мягко сказала ты ему. Ты на самом деле не веришь в это, особенно когда уверена, что именно его любовь к тебе привела его туда, где он сейчас находится. Любовь, которая, возможно, сейчас ушла. — Он проснется, — сказал Джонни, но ты слышишь его собственное отчаяние, скрытое за фальшивым весельем, которое он пытается показать.       Ты не знаешь, что будешь делать, если он не проснется.       День проходит так же, как и последние две недели. Большую часть времени ты остаешься в комнате Саймона, заботишься о нем, идешь в свой офис, если кому-то нужно твое внимание, а один из его товарищей по команде — на этот раз Джонни — следит за тем, чтобы Саймон был не один. Повторяй, повторяй, повторяй. Ты не можешь разорвать этот цикл.       У Прайса сильная, тяжелая поступь. Ты никогда не слышала, чтобы он волочил ноги, ни разу. Он всегда стоит прямо, хотя ты можешь видеть, что он несет на своих плечах всю тяжесть мира.       Он выглядит так, словно несет в себе всю галактику, когда входит в комнату. — Я составлю ей компанию, Соуп, иди спать.       Когда ты поворачиваешься, чтобы посмотреть на Джонни, ты впервые за сегодня понимаешь, какие у него красные глаза, каким усталым он выглядит. Не то чтобы он все равно много спал: никто из вас не спит долго даже в обычных обстоятельствах, но сейчас он, вероятно, вообще не спит. Очень похоже на тебя, как ты догадываешься. Только им и тебе позволено находиться в комнате, заботиться о нем, и всякий раз, когда ты там, лицо Саймона всегда закрывается черной тонкой тканью. У тебя чуть не случился сердечный приступ, когда ты увидела это в первый раз, вид слишком напоминал труп, и Прайсу пришлось помочь тебе с панической атакой, объяснив, что это «личностная конфиденциальность». Но ты поняла. Ты не хочешь увидеть его лицо в первый раз без его согласия.       Прайс свирепо смотрит на Джонни, когда тот не встает, и он смотрит в ответ, но прежде чем ты успеваешь обезвредить бомбу, он вздыхает и встает. — Просто позови меня, когда он проснется, Кэп.       Ты улыбаешься ему и киваешь. Он был с тобой с самого начала этого кошмара, самое меньшее, что ты можешь сделать, это держать его в курсе событий.       Прайс занимает его место рядом с тобой, кряхтя, когда садится. — Тебе следует ненадолго выйти на улицу, милая. Он не проснется только от того, что ты будешь сидеть рядом с ним.       Ты не уверена, насколько он старше тебя. Конечно, ты всегда могла бы проверить его историю болезни, но это доставило бы тебе массу неприятностей, а это того просто не стоит. Иногда ты задаешься вопросом, намного ли, потому что часто так кажется. Он называет тебя милой и заставляет чувствовать себя подростком, которого нужно успокоить. Вы примерно одного возраста, но почему-то кажется, что он на столетия впереди.       В большинстве случаев ты не считаешь это чем-то хорошим. Но сейчас? Комфорт, который он излучает, ощущается как холодная вода после ожога.       Ты качаешь головой. — Я остаюсь. Однако не стесняйся уходить.       Он скрещивает руки на груди и закрывает глаза. — Ты уходишь.       Это вызывает у тебя лёгкую улыбку.

***

      Саймон действительно любит поесть. Ты не знаешь, любит ли он готовить или даже умеет, это не то, что тебе удалось выяснить, но ты точно знаешь, что он обожает есть.       Учитывая его характер, можно было бы предположить, что он любит соленую и острую пищу, не так ли?       Неправильно. Он сладкоежка. Он ест конфеты так, словно они у него заканчиваются, держит пинты мороженого в своей комнате в казарме в крошечном холодильнике, о наличии которого знаешь только ты (и, вероятно, Прайс). Всякий раз, когда он приходит навестить тебя в лазарет (что случается часто), он берет три леденца, которые ты хранишь на своем столе. Он бы забрал их все, если бы ты ему позволила.       (Ты бы так и сделала). — Ты бы поел, если бы я приготовила для тебя? — Спрашиваешь ты его, листая страницы кулинарной книги. Ты не можешь найти ничего, что, по твоему мнению, понравилось бы ему, когда он проснется. Алехандро, их друг из Мексики, который проделал весь этот путь сюда, когда они рассказали ему, что происходит, подарил это тебе (изначально это был подарок для Соупа. Он беспокоит тебя по этому поводу каждый день). Она на испанском от начала до конца, что позволяет отвлечься от суматохи чувств, которые бушуют у тебя в голове. Ты прекрасно говоришь по-испански, но после того, как ты годами не практиковалась, ты обнаруживаешь, что немного заржавела.       Может быть, ему понравился бы крот? Блюдо одновременно сладкое и немного пряное, и Саймон, вероятно, никогда раньше его не пробовал. Единственный раз, когда он был в Мексике, то был слишком занят тем, чтобы сохранить жизнь себе и Соупу. Ел ли он что-нибудь из конфетной страны чудес, которая у них есть? Ты пробовала, когда еще учились в медицинской школе, и вкус свеж в памяти, как будто ты съела сегодня утром.       Кто-то стучит в дверь и медленно приоткрывает ее, чтобы заглянуть внутрь. — Necesita algo, Капитана?       Ты любишь Родольфо. Он самый милый мужчина, которого ты когда-либо встречала, такой мягкий и вежливый. Ты улыбаешься ему со своего места рядом с Гоустом, качая головой. — Nada Rudy, pero muchas gracias. Ve a descansar.       Он мягко улыбается и уходит, позволяя тишине комнаты окутать тебя.       Иногда ты задаешься вопросом, знает ли Саймон, сколько людей так сильно заботятся о нем. Знает, что его товарищи по команде организуют ротацию и никогда не оставят его одного на случай, если тебя не будет рядом, пока он в коме, что они придут в его комнату, чтобы заняться своими бумагами рядом с его кроватью, просто чтобы составить ему компанию.       Почти каждый день ты спрашиваешь себя, не отняла ли ты у него любовь. Все это время ты предполагала, что это из-за тебя, и то, как легко было вырвать ветки после того, как ты сказала ему, что любишь его, говорит о том, что ты права. Но если это не так? Если это не так и это было просто совпадение? Может быть, это было из-за кого-то другого, и ты лишила его такой возможности, или, может быть, он был отвергнут, а ты была слишком эгоистична и влюблена, чтобы отпустить его с миром.       Что, если он проснется и возненавидит тебя? — Можешь поспать, кэп.       Газ заходит внутрь. Ты решаешь прислушаться к нему, поэтому закрываешь глаза.

***

      Когда ты просыпаешься, Ласвелл стоит прямо у двери и о чем-то тихо спорит с Прайсом. Он бросает на тебя осторожные взгляды, но когда замечает, что ты не спишь, замолкает.       Ты уже знаешь, почему она здесь. — Ты знаешь, что тебе нужно уйти, — сказала она, как всегда, спокойная и собранная. — Ты это знаешь.       Прайс открывает рот, чтобы что-то сказать, но она заставляет его замолчать, просто подняв руку. Она смотрит тебе прямо в глаза и приподнимает бровь.       Жгучий огонь разгорается внутри твоей груди, заставляя твои мышцы наполняться кровью, которая побуждает бороться, кричать.       Ты задумываешься об этом на секунду. Ты хочешь сказать ей, чтобы она шла к черту, что ты не бросишь его, когда он без сознания. Что это твоя вина, что он вообще лежит там, что самое меньшее, что ты можешь сделать, это оставаться рядом с ним, пока он не проснется. Но, в конечном счете, ты знаешь, что не можешь этого сделать.       Была миссия, которую ты запланировала почти три месяца назад в качестве главного медика команды, которой ты собиралась помочь только потому, что ожидался сильный обстрел, поэтому медицинская помощь была главным приоритетом. Они специально просили тебя, и ты согласилась при одном условии.       Саймон должен был пойти с тобой.       Сначала он разозлился. Не потому, что он не хотел идти, или потому, что считал это плохой идеей, а потому, что он не хотел, чтобы ты уходила. Он сказал, что это слишком опасно, что он не доверяет другой команде должным образом позаботиться о тебе. Ты сказала ему, что все равно пойдешь, даже тогда тебя было невозможно остановить. Итак, его решение? Идти самому и защищать тебя. Ты все еще можешь слышать его голос. Я не отпущу тебя одну, Лес. Эти ублюдки, возможно, даже не вернут тебя мне.       Вернут тебя к нему. Тебе нужно вернуться к нему.       Но, похоже, в конце концов ты отправишься туда одна.       Ты поворачиваешься, чтобы посмотреть на Прайса, и пытаешься улыбнуться ему, но знаешь, что это фальшь. Он просто качает головой, зная, что ни один из вас ничего не мог поделать. Если Саймон когда-нибудь узнает, Ласвелл и ему придется несладко. Тебе почти хочется обнять его, помочь ему нести груз, который он, кажется, никогда не сбросит. Но сейчас не время, тебе нужно положиться на него, тебе нужно, чтобы он позаботился о Саймоне. — Когда мы отправляемся?

***

      Утром первым делом у тебя есть сумка с вещами и браслет, который подарил тебе Саймон, обернутый вокруг твоей лодыжки. Что-то горит у тебя в груди, но ты пока не обращаешь на это внимания. Бросив последний взгляд на неподвижную фигуру Саймона, почувствовала, как тебя наполняет жгучее беспокойство. Джонни смотрит на тебя так, словно хочет подхватить на руки и убежать, чтобы ты могла спрятаться. Ты обнимаешь его и ведёшь себя так, будто не видишь слез, собирающихся в его глазах, или боли в твоих. Он ничего не говорит, и ты тоже не осмеливаешься заговорить, боясь, что твой голос сорвется.       Ты настолько не в себе, что весь полет проводишь в тишине, теребя браслет, а твои товарищи по команде разговаривают без тебя. Ни одно из их слов не воспринимается, как и обеспокоенные взгляды, которые они бросают в твою сторону. Твое сердце вернулось на базу, может быть, и твоя душа тоже.       Ты любишь его, правда. Тебе становится тепло всякий раз, когда ты смотришь на него, на то, как он стоит в дверях твоего офиса и полностью загораживает пространство. И ты доверяешь его людям, которые позаботятся о нем должным образом, но часть тебя не может не думать, что никто не может обращаться с ним так, как ты.       Даже если он возненавидит тебя, когда проснется, ты думаешь, что смиришься с этим. Насколько любовь может отличаться от ненависти, когда и то, и другое, может пустить корни в твоей груди и унести тебя прочь?       Но ты надеешься, что он будет искать тебя, когда проснется. Ты надеешься, что он все еще будет смотреть на тебя с этими двухцветными глазами, и они станут такими же мягкими и теплыми, как раньше. Ты тоскуешь по его объятиям, по теплу, которое он излучает, независимо от погоды. Даже по дурацким шуткам, которые он рассказывает, когда замечает, что у тебя плохой день.       Ты крепко зажмуриваешься и посылаешь молитву тому, кто, возможно, тебя слышит.       Пожалуйста, пожалуйста, позволь мне вернуться к нему. Пожалуйста, дай Саймону проснуться.       Ты мечтаешь о нем, об улыбке, которую едва замечаешь, когда он идет с тобой ужинать и натягивает на нос балаклаву. Ты мечтаешь о голубом и коричневом, о веснушках, которые хочется сосчитать на его коже, о конфетах, которые снова и снова открывают в качестве фонового шума для твоей бумажной работы.       Что ты собираешься делать, если он не проснется?

***

— Просто уходи, черт возьми! Это бессмысленно!       С кем-то, истекающим кровью прямо у тебя на глазах, всегда нелегко справиться. Тем более, если у тебя в ушах звенят выстрелы и пуля засела где-то, разбрызгивая кровь повсюду. Медицина — это хаос, чистый хаос, но это? Это ад.       Каждая частичка твоего тела покрыта кровью, вероятно, немного запеклось и на твоем лице. Ты думаешь, что у тебя разовьется интуитивная реакция на красный цвет. — Просто заткнись на хрен и дай мне делать мою работу!       Твои руки покрыты кровью сержанта, пытающегося удержать все внутренности внутри себя. Он даже не побледнел, похоже, на самом деле не осознает, что не так уж далек от смерти, что бы он ни говорил.       Ты нажимаешь сильнее, заставляя его стонать и шипеть. — По крайней мере, п-пригласи меня на ужин, прежде чем играть с — блять, — с моими кишками, капитан.       Ты начинаешь смеяться, но это выходит неправильно. Это звучит слишком резко, слишком пронзительно. В этом есть какая-то грань, на которой тебе невыносимо зацикливаться прямо сейчас. — Выйди отсюда живым, и я поведу тебя на танцы.       Какой была бы ситуация, если бы Саймон был здесь с тобой? Сержант, может быть, и не истекал бы кровью, но ты все равно бы за кем-то ухаживала. За Гоустом, наверное. Он может быть таким идиотом, когда дело касается его людей. — Ты действительно д-думаешь, что я выберусь отсюда ж-живым?       Ты сжимаешь губы вместе. — Я сделаю все, что в моих силах.       Твоя связь потрескивает. Ты прижимаешь окровавленный палец к верхушке, чтобы услышать, что говорит другой человек, когда сержант начинает терять сознание. Сейчас он бледен. — Помощь близко, кэп, держись.       Ты уже сбилась со счета, сколько раз слышала это за последний месяц. Кто-то выжил, кто-то нет. Это начинает до тебя доходить. Независимо от того, сколько жизней спасёшь скольких пациентов удастся оставить здесь, с тобой, потерянная жизнь все равно весит больше. — Не засыпай, ублюдок, — кричишь ты на него. Он вздрагивает, выведенный из оцепенения твоим тоном. — Они почти здесь, просто держись.       Острая боль распространяется по всей твоей левой ноге, но ты не тратишь на это свою энергию. Тебе удалось остановить кровотечение, и ты слышишь, как вертолет приближается. — Просто останься со мной, не закрывай глаза.       Он смотрит на тебя и улыбается. Тебе не нравится эта улыбка. — Сержант, не закрывай, блять, глаза.       Он начинает тихо смеяться, крепко сжимая твою руку где-то в месиве крови и внутренностей, в котором они похоронены. Ты можешь почувствовать его смех по тому, как приливает больше крови. — Тебе придется пригласить меня на танец в другой раз, Лес.       Блять. Нет, нет, нет, нет, не сегодня, пожалуйста. Пожалуйста. — Прекрати, я не приглашу тебя, если ты не уберешься отсюда.       Он зажмуривается, когда ты пытаешься надавить еще сильнее, но не издает ни звука. — Я... устал, можно мне... можно мне вздремнуть?       Ты яростно качаешь головой, отчаяние растет в твоей груди. — Сержант, посмотри на меня.       Он не отвечает. — Сержант.       Приток крови начинает замедляться. — Сержант, посмотри на меня, пожалуйста.       Он больше не открывает глаза.

***

      Ты не слышала о 141-м уже несколько недель. Связь была полностью прервана с того момента, как ты приехала, но ты была так занята, что не было времени по-настоящему это почувствовать.       Прямо сейчас тебе не о чем думать, кроме как о них. Ты задаёшься вопросом, как поживает Соуп, если он обжёгся с обеих сторон только для того, чтобы позаботиться о своем друге. Али и Руди все еще там? Ты на это надеешься, Алехандро поддерживает Джона таким образом, который никто из вас на самом деле не может понять. Газ, должно быть, пытается удержать их всех от того, чтобы они сами не рухнули на землю, но все они настолько упрямы, что ты даже можешь представить, какая усталость навалилась на них всех.       Саймон все еще спит?       Когда санитар добирается до того места, где ты находишься, ты стоишь на коленях, и тебе тоже хочется спать. — Капитан, — окликает молодой медик у тебя за спиной. — У тебя идет кровь. Что?       Ты поворачиваешься, чтобы посмотреть на него, но когда пытаешься встать, твоя нога подкашивается. Ему едва удается поймать тебя. Ты чувствуешь головокружение. Ты была настолько не в себе, что не поняла, что пуля застряла в твоей коже.       Молодой, новенький лейтенант умер прямо у тебя на руках на прошлой неделе. Его только что повысили в должности, назначили в эту команду из-за того, насколько эффективным он был на протяжении всей своей карьеры.       Он только что женился, его жена беременна их первым ребенком, который никогда не встретит своего отца, потому что ты не смогла сохранить ему жизнь. — Нам нужно вытащить тебя отсюда. — Хорошо.       Но ты не делаешь ни малейшего движения, чтобы помочь ему нести тебя. Ты не можешь и, честно говоря, не думаешь, что хочешь этого. Не лучше ли было бы просто сесть и остаться здесь? — Капитан.       Капитан. Разве ты не можешь побыть капитаном хотя бы несколько секунд? Или хирургом? Всего на несколько секунд, ты можешь продолжать идти дальше. Тебе просто нужно отдохнуть, закрыть глаза и перестать видеть так много крови, так много лиц, которые будут преследовать тебя вечно.       Тебе нужен твой собственный лейтенант.       Ты так сильно по нему скучаешь. Дело даже не в том, что он не здесь, с тобой, но тебе нужно, чтобы он был рядом. Он слишком долго был без сознания, и такое чувство, что ты постоянно терпишь неудачу с тех пор, как подвела его.       Что, если он не проснется? Что тогда? — Давай, Кэп, просто держись.       Солдат уносит тебя прочь, и ты понимаешь, что твое лицо мокрое, когда налетает ветер, и лицо кажется холоднее, чем все остальное тело.       Тело сержанта уже остыло?

***

      Едва вы добрались до своей импровизированной базы, как к тебе подбегает солдат с тревогой на лице; ты не можешь не задаться вопросом, кто сейчас умирает. Это не можешь быть ты, только не после всего того, что они вкололи в тебя по дороге сюда. — Вас ждет срочный вызов, капитан. — Он запыхался, пот стекал по его лицу. Ты видишь солдат, тренирующихся позади него, но все остановились только для того, чтобы посмотреть на вас двоих. Он хватается за грудь. — Они звонят без остановки с самого утра.       Звонят? Но никто не знает, где ты находишься, это засекречено. Никто не знает, но- О черт.       Ты убегаешь прежде, чем он успевает заговорить снова, толкая дверь главного офиса, пока она не ударяется о стену. Ты можешь чувствовать, как швы на твоей ноге разрываются и кровь пропитывает свежую одежду. Тебе все равно, руки дрожат, когда снимаешь телефон с подставки и прижимаешь его к уху. До тебя доносится голос Соупа. — Он проснулся! Лес, он очнулся! Ты, блять, слышишь?!       Такое чувство, будто кто-то перерезал ниточки, о которых ты и не подозревала, что они к тебе привязаны. Ты падаешь на колени, смеясь от восторга, а слезы текут по твоему лицу. У тебя начинает звенеть в ушах, и кто-то стоит у двери с озабоченным видом, ему не понять твою эйфорию. Издалека все еще слышно, как Джонни продолжал говорить. — Первое, что он сделал, когда проснулся, это позвал тебя, Кэп.