Скучно

— Чего уставился? И сразу с ходов так грубо. Коля, вообще-то, не уставился — он просто внимательно смотрит и никому, между прочим, своим взглядом не мешает. Ему, может быть, любопытно — не каждый день увидишь Руслана в полной мотоэкипировке, а тут вот он, при всём параде. Стоит перед ним и, наверное, недобро в упор смотрит — Коля не видит его лица, только блестящий новенький шлем и отблески на затемнённом визоре. — Я... — начинает было Коля, но останавливается. Хотел сказать что-то в свою защиту, но вовремя спохватился, когда до него дошло: оправдываться он не намерен. А за что оправдываться, если ничего сверхстранного или плохого он не сделал? Ну подумаешь, посмотрел он на Руслана, как будто от того убудет. Да, может быть, Коля не просто "посмотрел", а нормально так уставился, но — боже — это всё ещё не преступление, и не совсем уж Коля, вообще-то, уставился, просто... задержал свой взгляд немного дольше, чем следовало бы. Он, может быть, на Руслана даже внимания не обращал, а лишь задумался о чём-нибудь своём — это, конечно же, враньё очевиднейшее, но как вариант очень годное. Или он мог, например... Тут Коля спохватился второй раз, потому что понял, что прямо сейчас ищет себе оправдания в голове. Он прикусил язык, мысленно сказал "стоп" и нахмурился тому, что мысли его вновь — почему-то — перестали слушаться. Ему ужасно не нравились такие моменты, не нравилось то, как они выбивали его из колеи — всегда собранного, правильного, рассудительного. Это ведь как сбой в программе компьютера: так же неприятно, неожиданно, да ещё и не знаешь, что с этим делать. А ещё такие моменты как-то подозрительно часто совпадали с присутствием Руслана рядом, чему Коля ну никак не мог найти логического объяснения. Или он просто его тщательно не искал. В любом случае, голову надо было приводить в порядок срочно, а ко всему этому ещё и от Руслана отвязаться, а ещё и придумать, что ответить, и перестать, наконец-то, глупо молчать. Все эти задачи решились одним словом: — Ничего. ... но, видимо, оно не могло помочь избавиться от всё так же стоящего перед ним Руслана, ответом явно неудовлетворённого. Неудовлетворённого — ну и чёрт с ним. Ему ведь не объяснишь, что бывает просто интересно смотреть на человека, который только-только спрыгнул с мотоцикла и первую минуту ходит как будто подпрыгивающей походкой. Ему не объяснишь, что бывает просто интересно наблюдать за человеком, суета которого после накачки адреналином от гонки заряжает каждого вокруг и оседает теплом на чужих ладонях. Ему не объяснишь, что бывает просто интересно видеть человека, который со смехом разминает плечи и хрустит затёкшей спиной. Руслану не объяснишь, что интересно наблюдать просто за ним самим. Хотя, Коля и сам себе этого объяснить не может. Его желание такое иррациональное, ненужное и бесполезное, но такое волнующее, новое. Заставляет прислушиваться к себе — и улавливать отголоски собственного "хочу". Хочу смотреть, наблюдать и видеть, хочу стоять напротив и глазеть, хочу чего-то, что будет идти вразрез с вечными "должен", "обязан" и "надо". Интересно, конечно, свои желания ощущаются. Приносят удовлетворение. Не то, которое наступает после идеально выполненной работы, а другое, такое... к какому слов не подобрать. Оно ещё неизученное, неописанное напичканным совершенно иными знаниями мозгом, и оттого по-особенному манящее. Вынуждает временами отвлекаться от дел — что есть его главный минус — и анализировать, копаться в своём внутреннем, существующем до этого абсолютно сепаратно. Вот и сейчас так же. Сейчас мира вокруг нет, нет обязанностей и нет долга. Есть Коля, его хаос мыслей, закружившийся вихрем, есть гудящий вопросами голос и прилившая тяжесть в затылок. Это его личная ловушка сознания, пузырь, отделяющий от всего понятного и привычного. Вот только оболочку его лопает ещё один, не вписывающийся в границы тревожного вакуумума — или наоборот, неотделимый от него — элемент. Руслан снова нахально ломает рамки дозволенного, когда подходит ближе, чем следовало. Он стягивает с себя шлем, смеряет Колю колючим взглядом и фыркает: — На тебя смотреть жалко. Отрезвляет. Коля тут же хмурится, зыркает на Руслана в ответ. Он хотел бы огрызнуться, что не Руслану с его красными от жара щеками, взмокшими, примятыми волосами и следами от шлема на лице говорить что-то про "жалко". Но проблема в том, что не может Коля этого сказать, потому что — вот парадокс — ничего из этого Руслана не портит, наоборот даже. Притягивает он своей живостью, которую несут и те горячие щёки, и отпечаток на переносице. Только волосы ему, правда, всё равно было бы хорошо растрепать и прядку непослушную выпустить... Стоит об этом подумать, как у Коли пальцы сами собой дёргаются, будто уже собрались потянуться вперёд. Он прячет руку в карман — ещё чего не хватало! — и понимает, что вновь его организм чудит, работая без осознанных сигналов мозга. И вновь это происходит из-за Руслана. Непонятно. Раздражает. Коле не нравится всё это: не нравится обстановка, не нравится Русланова грубость и сумбур в голове. Нужно срочно куда-то деться от этого, спрятаться в тот мир, где всё поддаётся нерушимой логике, доказанным законам и точным формулам. Но Коле, кажется, судьбой, в которую он не верил, было написано затеряться сегодня среди неясностей, потому что от побега в укромный угол его останавливает внезапное: — Целуй уж, если собрался. Будто удар в затылок. Коля неверяще смотрит перед собой, на — внезапно — улыбающегося Руслана. Ничего хорошо нет в его улыбке. Она чересчур сложная, намешанная из хитрости, напускной уверенности, не отпустившего ещё озорства и сочащейся ядом неискренности. У Руслана всегда так — его не заботит острота собственного языка и колючесть взгляда, он провокатор тот ещё. Специально побольнее ужалить хочет, будто питается летящим в него негативом. И Коля знает всё это, на своей же шкуре узнал давно, но ему всё равно отчего-то вдруг становится так обидно, что скулы сводит. И это ненормально. Не должен чужой трёп так цеплять. Никогда не цеплял и сейчас не должен. У Коли раз за разом крутится это проклятое "Целуй. Целуй. Целуй..." и заглушить его не получается. Почему Руслан сказал это? Почему именно это? Он увидел в Коле что-то такое, чего сам Коля разглядеть не смог? Или он просто ляпнул первое, что пришло на ум? Запутанно. Пугающе. У Коли под кожей всё закипает. Тревога поднимается с обмякших колен и до зардевшейся шеи, и было бы замечательно, если бы сейчас его тело без сигнала решило рвануть куда-нибудь далеко-далеко отсюда, но оно против всякого здравого смысла встало, как вкопанное, замерло. Самое настоящее предательство — думает Коля. Он не собирался ничего делать, он не собирался никого целовать. Не думал об этом, не хотел. А если и хотел, то не здесь и не сейчас. И вообще, Коля в последнее время не понимает, хочет он чего-то на самом деле, или это перегруженное сознание подкидывает ему всякий бред. Ему, чтобы понять, нужно собраться, по полочкам всё разложить, а не нарываться на того, кто систематически устраивает погром в хрупком, кое-как устроенном Колей, порядке. Коля не двигается, ничего не отвечает, только приоткрывает немо рот, силясь ответить хоть что-то. Вот сейчас он выглядит по-настоящему жалко, да и пусть. Его волнует не это, его волнует то, как Руслан сменяет свою жуткую улыбку на раздражённую ужимку, закатывает глаза и раздражённо цедит: — Какой же ты тормоз. Коля не успевает опомниться, как Руслан стягивает его за ворот, рывком наклоняет к себе. Заглядывает коротко в глаза, а по факту — душу пламенной искрой подпаливает — и в мгновение своими губами к Колиным прижимается. Искра сжигает его на месте. Это не поцелуй — это пока что простое касание, каких ещё Коле не от кого было принять. Оно чересчур резкое и во всей своей сути неправильное — так целуют лишь на спор или в спешке после долгой разлуки. И Коля не хочет, чтобы так целовали его. Потому что он ни с кем не спорил, он ни с кем не расставался, и он не хотел. Из скрученного резью нутра к горлу поднимается комок злости и невнятной обиды. Он разрастается, душит, и от этого горечью скапливается у глаз влага. Чувство, будто Коля падает. В ушах стоит тонкий протяжный звон, и сквозь него не слышно своего сердца. Оно остановилось, свалилось куда-то в ноги. Оборвалось с первым уколом по губам. Чужие губы неприятны. Они — это что-то лишнее, что-то мокрое, что-то, что не оставляет веры в рассказанную всеми сказку о волшебном моменте. А ведь Коля только её и слышал, даже не знал — не у кого было узнать — что бывает по-другому. Сейчас вот только узнал, на личном опыте. Может, поэтому шепчет свои отголоски какое-то разочарование? Коля на поцелуй не отвечает, даже не думает этого делать. Хочет вырваться, а не выходит. Остаётся только смотреть перед собой, видеть размыто ворох примятых волос и ресницы на закрытых бесстыжих глазах. Руслан держит его крепко, тянет вниз. Коля знает, что ему достаточно выпрямиться, чтобы сбросить с себя чужой вес, и он бы рад сделать это, но на лопатки словно камень опустили — не разогнуться. Выходит отшатнуться резко в тот момент, когда Руслан пытается лизнуть его губы кончиком языка. Коля сбрасывает с себя хватку, шипит, будто от боли, брезгливо утирается рукавом и рефлекторно ладонью прикрывается, будто боится, что всё повторится вновь. Дышит тяжело, разъярённо покрасневшими глазами на Руслана смотрит, а тот лишь скучающе хмыкает. В ответ глазеет на Колю без капли раскаяния на лице, незаинтересованно пожимает плечами и лишь выдыхает безэмоциональное: — Скучно.