А что, если сегодня пойдëт снег

Оранжевые солнечные лучи, несомые маем, стекают по уличным массивам, шпилям и куполам базилики Сакре-Кёр, цепляются за мозаики цветной плитки на аккуратных дорожках, ведущих к вершине Монмартра и ложатся стройными сечениями на рябь Сены. Настойчиво рвутся сквозь шелковистую сеточку шторы и надламываются в призме пустого бокала. Равен блаженно вдыхает дурман стоящих в вазе у кровати и́рисов, прячась в утреннем сумраке спальни. Его лучи не задевают. Грудь стискивает приятная тяжесть, то ли травянистого смога от раскуренной трубки, то ли ног, своих — затасканных и усталых, или Её, длинных, упирающихся острыми шершавыми коленями Равену в живот. Эти ноги обтянуты темным сетчатым фатином, плотным и гладким, определённо — слишком вульгарным для особы её положения. Невесомая утренняя прохлада сочиться от открытого окна к дверной щели. Одеяло кажется как никогда теплым, обтягивает и переплетает их тела под собой и в себе, легонько щекочет клочком выбившегося ворса. Вяжущая на языке и под ложечкой трезвость протирает глаза, плавно отяжеляет тело. Шевелиться не хочется, ни столько из-за осадка горчащей хмели после бессонной ночи, обжигающе-ледяной и долгой, бесконечно долгой ночи, сколько от страха прервать осевшую с рассветом тишину. Она замыкала голосовые связки сама, покрывая глаза сладкой пеной и остужая плавающие в них зрачки. Всё застыло, только солнце тянулось к самому его лицу, становясь с каждым мигом белее и жгуче, неся на своих лучах и время, и повисшие над кроватью пылинки. Равену казалось, что тени по углам мечутся в след за пылинками и силуэт неизвестного путешественника на картине напротив едва покачивается на неровном ходу. Но бред спадал, и тряскучий озноб, сцепивший тело паутинкой невидимого инея, тоже. Мерно вздымалась узкая спина у него под боком и слышалось сопение, невинно-легкое и протяжное для голоса, прокуренного, со рваной хрипотцой, смеющегося лаем и вздыхающего всегда болезненно и тихо. Хорошо, что Она не поет в церковном хоре. Неопределëнная, удушающая тревога скапливалась в комнате, сочилась вместе со стужью, повисла на стенах, пахла вязко, горечью и Севером, вовсе не цветущей Сеной, и чем дальше, чем глубже ослепляющее солнце забиралось в спальню, тем гуще и тяжелее становилась тень. Гулко билось сердце где-то очень далеко. Его или Еë, слабое замёрзшее сердце. Чернильный мрак слизал пряность и пот с холодной кожи, ласково окутал и замкнул в себе почерневшее, обугленное тело. Равену казалось, что стоит ему сделать хотя бы ещё одну затяжку, и вместо прозрачного дыма, змеиными хвостами сворачивающегося к потолку, вылетит мелкое облачко пара. Казалось, что на ресницах застыл иней и конечности окоченели, а жилы на самом деле стынут под покровом вечной мерзлоты. Одеяло укутало его земной коркой и из-под него уже не выбраться на свет. Смятенный и беспричинный страх сковал Равена острым стальным оперением, цвета самих теней, самого мрака. Прохлада, вовсе не свойственная майским утрам, сухой снежной мантией укрыла всю их тесную обитель, но под ней Равен ощущал себя совсем нагим и неприкрытым, почти прозрачным, и только сажные крылья, растущие будто из самого одеяла, из чëрного снега, свисали с его плечей. Ноги, его, застывшие и холодные, или Её, зашевелились. Приятная тяжесть спала, а в бок больше не упирались острые колени, обтянутые фатином или ледяным покровом. Её колени. Солнце-таки забралось на их укромное ложе, огладило шею и щеки, укоризненно зацепило ресницы. Должно быть, растопило иней. – Что ты куришь? Одеяло шуршит, оказываясь легким и мятым, совсем незамерзшим и Она поднимается, стряхивает с себя тлен трав, крошащийся из чаши курительной трубки и солнце. Равен молча протягивает ей трубку. Медленно он осознает, всматриваясь в картину, что путник опять застыл, пока веки не опустились. – Не умирай. А то ты мне слишком польстишь. – Секс с тобой не так убийственен, Роза, как сон. Роза судорожно вдыхает, прочищая горло. Замечание Равена повисает в воздухе, на него не обращает внимание даже майское солнце, дрожащее в волосах. Теперь и Она улавливает эту морозную тишину. Замирает, так и не закуривая трубку, согнувшись тенью, одной из тех, что по углам и дрожа, совсем не от пылинок и совсем не о холода. Равен шепчет, подавляемый тишиной, травяным дурманом и стужей, прячет руки в складки одеяла. – А что, если сегодня пойдет снег? Слышится тихий хруст, будто надламывается кристальный, девственно-белый снег или тонкая кость. Его ели еë.