Обратная сторона Луны

Во всем этом есть что-то пугающее. Безумное, и в то же время ненастоящее, поддельное, фальшивое. Словно блестящая приманка, прячущая острый и намертво вцепляющийся крюк, за который бьющихся в агонии от усталости рыб вытаскивают на берег, прямиком в чьи-то руки. Словно капкан, в который он должен попасть подобно загнанному до кровавой пены животному. Во всем этом было что-то странное, словно реальность внезапно оказалась сном, а его кошмары — наоборот, проснулись и ожили. Переплетение образов, где каждый страшнее другого. Все изменилось в одну долю секунды, за один миг. С того самого момента, когда Рен вошел в его каюту и упал перед ним на колени, покорно и словно бы устало возложив свою голову рядом с его руками. Так внезапно, так необъяснимо, что горячий страх взметается в груди Хакса, поджигает нервные окончания. Он не знает, каким образом ему удалось не отпрянуть, какими усилиями он удержал себя от того, чтобы не вытащить из голенища одного из сапог монокулярный кинжал и приставить к этим нежным линиям смиренно склоненной рядом с ним алебастрово-бледной шеи. Кайло Рен заполнил собой всю его спальню, заслонил своими широкими плечами золотисто-желтый свет, льющийся на них двоих, словно свет настоящего солнца. Кайло Рен моментально заполнил все его мысли, что напоминали стаю пестрых и перепуганных птиц. Кайло Рен одним только взглядом сумел разбить его невозмутимость, ввергнув в замешательство и смятение. Та самая приманка, на которую Хакс клюнул, словно рыба, которая еще не догадывается, что уже мертва. В самый первый раз Хакс его изучает, опаляет холодным и пристальным взглядом своих бледно-зеленых глаз. Он напряжен, ожидает удара, подвоха, хотя бы чего-то. Но шея Рена так доверительно, так показательна обнажена перед ним: «она твоя, если решишь поднести к ней кинжал», — словно говорит этот вид. Пальцы Хакса лишь слегка нервно подрагивают, словно уже ощущая в своей хватке его нагретую и гладкую рукоять. И на какой-то миг он действительно хочет поступить именно так, но в движениях и глазах Рена не было угрозы, не было предупреждения. Во всем этом нет покорности, и нет подчинения. Рен делает это сам, по своей воле, для своего удовольствия или покоя, и ни одной слабости не сквозит в его темном взгляде под полуприкрытыми веками. Наоборот, в их первую встречу здесь в нем прослеживается некая сила, скрытая мощь — скрученная в раскаленный и готовый лопнуть огеннный шар, который Кайло изо всех сил удерживает, чтобы он не вырвался наружу и не погубил их обоих. Хакс мимолетно подумал, что именно там Кайло место — у его ног. Мысль, которая почему-то не возвращает ему ни спокойствия, ни равнодушия, ни безразличия. Только жалит, как укус — теперь, когда Рен был там, но только потому, что сам так захотел. Насмешка над его мечтами. Отражение в кривом зеркале. Изощренная подачка или же издевка. В конце концов, Хакс слишком слаб, чтобы протестовать, слишком слаб, чтобы его оттолкнуть. Ему так хотелось думать, что им движет любопытство, азарт. Или что-то большее.

***

Это слишком быстро начинает казаться чем-то неправильным. Чем-то странным, даже для них обоих. Чем дольше это все длится, тем безумнее начинает ощущаться — и коленопреклонный Рен, от которого веет то гордостью, то разочарованием, и внезапная, абсолютно необъяснимая мягкость и уступчивость Хакса, разрешающего ему класть рядом с собой голову на край его личной кровати. Он позволяет себе запутываться пальцами в его мягких и смоляных волосах — и даже во второй раз ощущения выходят обостренными, слишком пронзительными, словно он годами не снимал с ладоней плотные кожаные перчатки, что было бы ложью. Он упрямо твердил себе, что никогда не прикоснется к Рену добровольно, только если к его виску не приставят дуло бластера или пылающее алым лезвие светового меча. Забавно, что он так быстро отступил от своих маленьких принципов: хватило одного взгляда на то, как Кайло Рен одним изящным движением опускается перед ним на колени прямо на пол его спальни. Какое-то чувство накрыло его резко и неумолимо, словно наступила ночь. Рен приходит, и только говорит, говорит, говорит. Иногда слова звучат даже раньше, чем размыкаются его крупные и мягкие губы. Иногда слова резонируют с чем-то необъятным в его темных глазах. Иногда он выглядит так болезненно, что единственное, что Хакс может для него сделать — это слушать. Просто замереть вот так, словно потревоженный яркими огнями шаттла ронто на песчаных холмах Татуина: пойманный с сигаретой в своих тонких пальцах или в растегнутой у шеи лишь темной и тонкой рубашке, когда Кайло вновь и вновь пробирается в его апартаменты без разрешения, без спроса, без предупреждения. Как бесплотный призрак, что умеет проходить через стены. Хакс же, как правило, лишь молчит. Просто позволяет остаться и выговориться, выплеснуть слова, словно давно отравленную кровь. Но тревога и усталость поселяются в груди Хакса, когда он смотрит на Рена, и на его лицо, омраченное смятением и душевными ранами. И Кайло смотрит на него в ответ своим тяжелым, темным взглядом в те минуты, когда решает наконец-то умолкнуть. Вокруг него гудит энергия — настойчивая, требовательная, напористая, и такая же чистая, как ледники Илума. Иногда на его костяшках алеют ссадины, иногда под глазами глубокие впадины, словно Рен не спал всю прошлую ночь. Даже на расстоянии можно почуствовать его вкус: горечи, печали и ярости. Даже вблизи можно увидеть, насколько Рен может быть отстранен от него, словно он говорит сам с собой, а не с кем-то. — Я помню его глаза, — говорит Кайло, и спальня Хакса освещена лишь отчасти, она ласкает чужые черты, и в то же время находит изъяны. — Ярко-зеленые, словно они впитали цвет его светового меча. Кайло приходит к нему, и только говорит, говорит, говорит: о том, что тревожит, о том, что болит, о том, что не дает спокойно уснуть и погрузится в забвение хотя бы на пару часов. О том, как боль выгрызает в нем зияющие, глубокие дыры, в которые он так боится упасть. О том, как ярость сшивает эти раны кроваво-красными нитями, но швы держатся преступно слабо, и снова расходятся. О том, как старые привязанности звенят вокруг его шеи, словно кандалы из ледяной стали, напоминая о себе. И голос Рена звучит завораживающе, повелительно. Иногда ему невозможно противостоять — ты просто начинаешь слушать, и слова постепенно вливаются в твою в миг опустевшую голову, заполняя собой, вытесняя все лишнее, не оставляя ничего своего. Он беспечно делится прошлым, словно Хакс может что-то изменить лишь одним взмахом руки. Он делится воспоминаниями, словно Хакс может отмотать время назад и заставить судьбу переписать случившееся, стереть допущенные ею ошибки, будто чернила. И сегодня, прямо в эту минуту, Рен вспоминает тот самый день, когда его хотели лишить жизни прямо во сне — предательство, в котором виновным сделали только его самого. Роковая ошибка, создавшая монстра. — Я помню, что в них были слезы. Я видел, как они наполнили его глаза, но так и не пролились, — продолжает Рен, и его голос становится то громче, то тише. В нем есть что-то жестокое. — По крайней мере, ему тоже было больно, пусть и не так сильно, как мне. «Я, крифф тебя побери, вообще не должен этим заниматься», — думает Хакс с внезапным пренебрежением, и темные пряди волос выскальзывают из его пальцев, напоследок лаская обнаженную кожу, будто упругие стебли. Он все не может привыкнуть к своей новой роли. Иногда он впадает в ужас, только представив себя со стороны. Иногда осознание происходящего возникает в его сознании со скоростью плазменного снаряда, пущенного ему прямо в лоб. Иногда он все еще не верит, что делает, что здесь делают они оба — Рен старательно изливает ему свою боль, а он сам покорно слушает, словно у него нет других дел… Но тут картины прошлого внезапно заполняют его голову, вынуждая на короткое мгновение забыть о полыхающем в груди раздражении: он видит кровать, грубо вытесанную из светлого дерева и заправленную только смятой ото сна тканью, видит хрупкие и давно пожелтевшие свитки с древними письменами на незнакомом ему языке, видит кисти для каллиграфии с потемневшим от вязких красок жестким ворсом, видит квадратное окно из грязно-серого камня с неровными краями, за которым лишь поглощеный мраком бамбуковый лес, а в ночном небе ослепительно сияет спутник, голубовато-белый и круглый, как жемчужина. Внушительная фигура, что стоит так рядом, так ужасно близко, и чье дыхание практически можно услышать — прерывистое и хриплое, словно ночной гость забыл, что необходимо быть безмолвным, если хочет свершить задуманное, если действительно хочет убить. А потом Хакс видит лишь ярко-зеленый. Осколок прошлого, который впился в него, как стекло. Он встряхивает голову, чтобы видение наконец-то исчезло, рассыпалось, растворилось, как кровь в воде, просто ушло. Яркое, как мазок краски прямо на изнанке его черепа, даже если все, что в нем есть — это непроглядная ночь и грохот обрушаемой хижины. И те самые глаза, широко распахнутые и безумные, с отблеском зеленого прямо в скоплении так и непролитых слез. Но вот проходит секунда, две или даже целых три, растянутых в целую вечность — картины прошлого медленно блекнут, развеиваются, как дым над горящим костром, оставляют только эхо из незнакомых и испуганных криков, потрескивании скрещиваемых друг с другом световых мечей, повторяющейся раз за разом мольбы. Хакс прекрасно понимает, откуда все это вдруг появилось: Рен просто вложил это в его голову, словно запуская пальцы в его мысли и пульсирующие белым светом нейронные связи, словно имеет полное право вламываться в его голову, когда ему заблагорассудится. Хакс молчит, только тяжело дышит, заглатывает воздух. Потребность болезненно сжать волосы Рена в кулаке почти пересиливает его — хотя бы из мести. Кайло только склоняет голову, смотрит на него неотрывно и не мигая, наблюдает, как он постепенно приходит в себя, и его лицо подбородком упирается в сложенные спереди руки, что покоятся на кровати Хакса, в который раз так нагло забирая у него кусок личного пространства и даже не собираясь его возвращать. Его взгляд одновременно и мягкий, и острый. Одновременно и ласкает, и режет. Мальчишка, что ловит звезды, а потом раздавливает их в своих пальцах, если они не горят так ярко, как он того хочет. — Но я каждый день чувствую, как это мучает и пожирает его изнутри, — говорит Рен низким голосом, и его глаза бессердечны, отравлены ненавистью так же глубоко, как и болью. — И мне это нравится.

***

Конечно, это не может продолжаться вечно. В следующую их встречу Хакс намерен положить всему этому конец. Наконец-то закончить то, у чего не должно было быть и начала. Покончить с внезапной зависимостью Рена — чем бы она ни была. Он едва ли не впервые заговаривает сам: пылая яростью, беззастенчиво провоцируя и почти оскорбляя. Он заговаривает с целью лишь прогнать, оттолкнуть, вызвать неприязнь. Он говорит чистую правду, но только потому, что лгать — бесполезно, напрасно и глупо. Это не приблизит его к поставленной цели — посягнуть на гордость и эго Рена, сделать их незначимыми, будто не подвергнутый фильтрации воздух. Он был уверен, это будет легко. Легче, чем опять сидеть на месте и впитывать боль Кайло Рена, словно неодушевленная губка. — Я вижу тебя всего, — говорит Хакс слегка раздраженно, и его дыхание все еще как выкуренная пару минут назад сигарета — едкое, ядовитое, горькое. Рен опять на коленях, как и всегда, в каждую их встречу. Так, что Хакс снова смотрит на него сверху, сидя на плотном покрывале своей узкой постели и по-прежнему облаченный в китель. Он возвышается над ним, и его тень падает прямо на лицо Рена, делая его по цвету таким же, как колеблющийся лунный свет. — Никто и никогда не пробовал тебя разгадать, не так ли? — спрашивает Хакс, и Рен с интересом смотрит на него в ответ, его глаза обсидианово-черные. — Никто и не пытался, иначе бы узнал, насколько это просто. Твоя ненависть к окружающим соизмерима лишь с ненавистью к самому себе. Твои комплексы принимаются за дурной нрав, а страх неудачи и страх не оправдать себя в глазах других — за решимость и упрямство. Ты достоин всего лишь по праву рождения, но вместо этого продолжаешь считать, что обязан нести бремя наследия, и даже не можешь решить, отречься от него или использовать. Ты ненавидишь собственные сомнения так сильно, что лишь одна эта ненависть может разрушить весь «Финализатор», но еще с детства ты привык сомневаться в каждом своем шаге, и никто, ни один человек, от которых ты этого ждал, не наделил тебя этой уверенностью, не помог тебе справиться с тем, что тебя мучало и что мучает до сих пор. Его страстная речь поглощает его на минуты. Правда, и только она — то, каким он видит этого несносного человека, паразитирующего на чужих спокойствии и самообладании. Но Кайло непоколебимо выдерживает его взгляд. — Возможно, — только и говорит он. — Много ли людей видят тебя таким, Рен? — спрашивает Хакс, внезапно уязвленный его реакцией. Он знает ответ еще до того, как его озвучивают — мгновение, за которое успела вспыхнуть и запузыриться кровь в его жилах. — Только ты, — пророкотал Рен, и в его голосе нет смущения, нет досады. Нет ничего, что Хакса ожидал в нем услышать. Кайло смотрел на него завороженно, лихорадочно. Его бедра подрагивают, обнаженные и крупные руки покоятся рядом с руками Хакса. И все его тело — застывшее, расслабленное, недвижимое — словно приходит в движение, или так только кажется из-за мелкой дрожи, в одно мгновение появившейся и угасшей. На одну лишь секунду его самообладание треснуло, и в тот же момент вернулось назад. Хакс почти в ярости, в груди закипает огонь. Зыбкий покой плавится, превращаясь в песок. Но продолжает сидеть с ним рядом, будто Рен обладает собственной гравитацией, и не может даже отодвинуться. — Это комплимент? — кидает он небрежно, накручивая темную прядь волос на свой палец. — Твое проклятие, — говорит Рен так же рассеянно, всколзь. И Хакс внезапно рассмеялся, хрипло и сдавленно, хотя это далеко не то, что он хотел от этой встречи — последней, как он надеялся. Он был согласен. Рен проклял его, когда впервые пришел к нему в каюту и устало упал на колени. Они оба теперь больны этой тьмой, и Хакс уже не знает, кто был болен первым.

***

Иногда, засыпая, Хакс размышлял, почему же безумие Рена не оказалось заразным. Это легко предположить, легко заподозрить. Кажется, дотронься до Кайло, заговори с ним, вступи в спор, окунись в него с головой — и так легко зажечься чем-то искрометным, чем-то горячим, полыхающим в груди, как пожар. Кажется, что Кайло источает собственные эмоции через одну только кожу. Кажется, его хаос проникает в тебя самого, глубоко в тело, как инфекция, в твою кровь. Это ложь, неправда. Иллюзия. Кайло Рен не заражает других — он лишь непроглядная, разрушительная буря, затягивающая в себя все, что попадется ему на пути. Он крадет твои эмоции, мысли, похищает сны из твоей головы. Он забирает чужое, сворачиваясь вокруг него, словно обезумевший от одиночества и жадности крайт-дракон. Он лишь забирает, но никогда не отдает. Именно это и поглощает его без остатка, не дает вздохнуть полной грудью, не дает спокойно уснуть ночью. Вынуждает искать покой там, где ему совсем не положено. Это казалось невероятным, невозможным, но иначе и быть не могло: тот устрашающий хаос, так изощренно заключенный в человеческое тело, пылающий в темно-карих глазах, срывающийся с мозолистых кончиков пальцев, вместо этого кропотливо и не спеша вытягивал из Хакса его собственное, молчаливое и скрытое ото всех, безумие. Кайло словно чаша, которая никогда не будет наполнена до краев, и ему все мало, мало, мало. Он копит ярость, разочарование, страх, всю их неподъемную горечь — свою и чужую — пока не взрывается, а потом все начинается заново. Он не может — не умеет — отдавать ее взамен, он делится только словами, но и они не большее, чем беспомощный крик о помощи. Он попросту не может по-другому, он только забирает. И никогда не отдает. Каждый день Рен сгорает заживо, а потом вновь возрождается. Может, именно поэтому он иногда пахнет пеплом — Хакс чувствует его вкус на собственном языке. Может, Кайло приходит к нему, уже безвозвратно сгоревший дотла. Его бедный, одичалый, потерянный феникс.

***

Сегодня Рен выглядит как и всегда, когда его мучают кошмарные сны — опустошенным, сломленным, но по-прежнему красивым. Бледное лицо, выныривающее из беспорядочных волн темных волос, казалось вспышкой света в темноте. Легче сосредоточиться на этом, чем на трепещущих ресницах Рена, его устало прикрытых глазах, в которых неумолимо зреет какое-то чувство. Отсюда его многочисленные родинки напоминают крапинки смазанных чернил, и иногда Хакс хочет коснуться хотя бы одной из них, чтобы наконец-то увидеть, останется ли на его пальцах масляный след, сможет ли он стереть их, словно с бумаги, алчно забрать вместе с собой. Безрассудные, глупые мысли. Слишком тихие, чтобы Рен их услышал. Но сегодня что-то меняется. Сегодня дверь в его апартаменты отъезжает слишком быстро и резко, и запрятанный в стенах механизм зашипел громче, чем ему следовало, словно нетерпеливо подгоняемый Силой. Рен как обычно ворвался к нему, обессиленный и разочарованный, и горчащий шлейф его невидимой боли следует за ним, пока он широким шагом направляется в спальню. Хакс почти привык к этому — тому, чем были их странные встречи: обычаем, ритуалом или постыдным пристрастием. Он прикрыл глаза, наблюдая за поведением Рена, уже не различая обыденные для него усталость и предвкушение. Но сегодня действительно что-то меняется: только глубоко проросшее чувство могло оставить Рена таким встревоженным, таким запятнанным эмоциями, извращенными и словно усиленными во сто крат. Кайло сегодня напоминал кровоточащую рану. Запах крови в этих стенах становится будто бы почти осязаем — металлический, вязкий, тяжелый. — Разве я сделал недостаточно, крифф бы их побрал? — яростно спрашивал Рен, и Хакс не знал ответа на этот вопрос. — Недостаточно? Прикоснуться к нему сегодня — значит притронуться к горящему пламени. Бледные щеки Рена розовеют от лихорадочного румянца, движения его оголенных кистей размашисты и неосторожны. И все его движения сегодня резки, слишком поспешны, словно он не контролирует себя, словно он не в силах справиться с тем, что внутри. В его глазах столько невысказанной боли, что Хакс вглядывается в них бесконечно долгие минуты, не решаясь подойти ближе, но и не решаясь отпрянуть, не осмеливаясь оттолкнуть его или прогнать. Завлеченный редким видом того, как Рен отпускал себя — жарким потоком слов, блеском темных глаз или пренебрежительным изгибом краснеющих губ. — Единственное, что от них требовалось — это услышать меня. От него почти неестественно веет жаром. Рен беспокойно расхаживает перед ним, выплевывая ругательства, и его облаченная в черные одежды фигура рождает за его спиной тени — странные, и так похожие на хрупкий остов оборванных и трепещущих на ветру крыльев. Его полный ярости взгляд словно оставляет ожоги, пусть Хакс и знает, что эта ярость направлена не на него, а на кого-то другого. Но в этой комнате есть призраки, которых он никогда не увидит — картины и лица прошлого, при упоминании которых Рен разгневанно шипит, словно ядовитая комранская змея. Это практически можно услышать: где-то на задворках сознания часть его монотонно и низко воет от боли. Что-то разъедало его — годами или же только сегодня — и след этой горечи липнет и к Хаксу, словно Рен эгоистично и намеренно заражает его, позволяя им вдвоем дышать одним воздухом. Что-то терзало его, как лихорадка, как тяжкий недуг, и только его сверкающие едва сдерживаемыми эмоциями глаза выдавали в нем боль душевную, а не боль физическую. Хакс не прерывает этот страстный монолог, отчаянно желая услышать его конец, отчаянно желая увидеть, каким же Рен станет, только кинув в пустоту между ними последнее слово. Возможно, он опять примкнет к его колену, опустошенный и истекающий остатками боли. — Никто из них даже не попытался заглушить этот голос, — Рен нервно запускает ладонь в свои волосы. — Они даже не пытались. Им было все равно. Возможно, он говорит о собственном голосе. Или, что еще вероятнее, об уловках Сноука. О чем-то, что Хакс не может до конца осознать, не посвященный в детали и довольствующийся лишь крохами имеющейся у него информации. Ему никогда до конца не понять, о чем же пытается сказать Рен, почему ему так нестерпимо больно, когда на его теле нет ни следа ранений, ни капли крови. — Чтобы потом с такой легкостью обвинить меня одного, — бросает Рен, словно ругательство. Его пальцы подрагивают, но он тут же сжимает свободную руку в кулак, не терпя этой крошечной слабости. Кайло рассыпается на части прямо у него на глазах. Еще месяц назад Хакс и представить не мог, что ему позволят наблюдать за подобным — позволят заглянуть в этот неприметный, сочащийся безумием ящик Пандоры. Когда-то ему казалось, что Рен непробиваем и прочен, как мандалорский бескар, что он невероятно далек от слабости, уязвимости, страха, так далек от любых эмоций и чувств, кроме горячей решимости, гнева и подслащенной его победами гордости. Но в такие минуты, как эти, Хакс видит, даже не всматриваясь: единственное, что от него осталось — осколки. Возможно, он единственный, кому довелось это узреть и остаться в живых. Хакс до сих пор не знает, что чувствовать по этому поводу. Но он чувствует смятение Рена — и чувствует как свое собственное. Он знает это чувство — хочется кричать, но не на кого, хочется крушить все вокруг, но нечего, хочется высказать все, что гложет, но некому. — Рен. Кайло резко вскидывает голову. Его глаза пылают. — Что? — Иди сюда. И Хакс молча протягивает к нему руку. Неровные линии жизни на его раскрытой ладони похожи на росчерки тьмы. Что-то в лице Рена надломилось. Беспомощность разлилась в его глазах, настороженных и горящих необъятным. Некий импульс, словно раскат грома, прошел через его тело, одновременно и расслабленное, и напряженное. Это помешательство, безумие, наваждение. Хакс не понимает, что говорит, не осознает, что просит. Почему-то это до боли естественно — звать Рена к собственной ладони, протянутой ему навстречу и обнаженной. Он не знает, что предлагает — утешение, короткий покой или себя самого. Но он прекрасно знает, насколько Рен эгоистичен и жаден, он точно знает, что тот не откажется, что бы ни выбрал. Кайло всегда нужен контакт. Присутствие. Прикосновение. Кайло — электричество, которому необходим проводник. Он не может быть один, это не в его природе, не в его сути. Еще до рождения ему было предначертано всегда идти с кем-то рука об руку. Еще до рождения он был проклят нести это тяжелое бремя — быть зеркалом, в котором каждый видит себя самого. Это была его судьба. Задыхаться от силы переживаний, как своих, так и чужих, которые ему необходимо с кем-то разделить, иначе они попросту задушат его. День за днем, год за годом тщетно пытаться осушить этот бескрайний океан эмоций, чтобы в нем не утонуть, не пойти безвольным балластом ко дну. Пробираться в чужие сновидения, словно в нагретую и мягкую кровать, чтобы попытаться увидеть, чтобы научиться ориентироваться в собственной тьме, потому что самому Рену сны не снились, он был их по необъяснимой причине лишен, и ему оставалось лишь играть роль нахального вора, незаметно крадущего краски, которыми он позже покроет стены своего разума. Паразит, вынужденный пить чью-ту кровь, чтобы жить. Но это внезапно отходит на второй план, потому что Рен медленно приближается к нему, не открывая темного взгляда от его протянутой навстречу ладони. Доверчивый, как акк-пес, но по-прежнему настороженный, и готовый в любую секунду оскалиться. Именно поэтому Хакс, как и Рен, не в силах отвести взгляд, смотрит на него благосклонно и мягко, обезаруживающе, подкупая. И вот он видит это, словно в замедленной съемке, хотя проходит лишь один миг, лишь мгновение: как тот грациозно скользит на колени одним слитым движением, вкладывает свое лицо в его прохладную ладонь, прижимается к ней горячей щекой. Рен не смотрит на него, но он теплый и живой в его руке, словно солнце. Его плечи словно бы опускаются с тем самым грохотом, с которым падают горы, его вздымающаяся грудь замирает, словно успокоилась идущая бесконечными кругами водная гладь. Рен почему-то выглядит как человек, с которого спадают цепи. Но Хакс понимает лишь то, что это рано или поздно погубит его самого.

***

«Почему я?» — хочется спросить ему однажды, потому что он не может об этом не думать, мысли столь же навязчивы, сколь навязчив порой и сам Рен. Но Хакс никогда не находит ответа на этот вопрос. Прикосновения и взгляды Рена лишь бесконечно путают, сбивают: слишком откровенные, слишком закрытые. Слишком. Он постоянно приближается ближе, чтобы секунду спустя отстраниться. Он говорит беспечно и подробно, и в то же время — недостаточно, мало. Рен являет лишь одну свою сторону, в то время как другая закрыта. И к ней совершенно невозможно пробиться, как отчаянно ты не будешь пытаться. «Почему я?» — вновь думает Хакс, когда всю его голову сковывает боль от усталости и замешательства. Теперь он с пугающим постоянством думает о том, когда именно Кайло вернется, когда же он незаметно пройдет в его апартаменты, и вглубь полуосвещенной спальни, чтобы опять с его помощью собрать себя заново. Он ждет его, ждет звукового сигнала потревоженной системы безопасности, от которой панели на его стенах загорятся красным, как кровь. Иногда ему кажется, что Рен нетерпеливо считает минуты до конца его смен: он поджидает его, как запрятанный в глубокой яме сарлакк, чтобы схватить его, проходящего мимо, направляющегося с вахты или долгого, тяжелого брифинга с Высшим командованием. Должно быть, он раздраженно рычит, если вдруг узнает, что именно этой корабельной ночью Хакс будет вынужден нести одно из его долгих дежурств. И наоборот, удовлетворенно разминает плечи, когда осознает, что на этот вечер генерал Хакс — весь его. Целиком и полностью. Сердцем, телом и душой. Хакс боится этой мысли — мысли, что он начинает ждать эти моменты с той же нуждой, что и Рен. Некоторые их встречи тяжелее, чем предыдущие. На некоторых из них Рен выглядит так, будто он умирает. Но самое страшное — есть и такие, во время которых Хакс чувствует то же самое. — Все так хаотично, беспорядочно, — говорит Рен, и его взгляд пуст, потерянный где-то в пространстве. — Неуравновешенно. Больше, чем я могу выдержать временами. Оно балансирует, и никогда не останавливается где-то посередине. Всегда дальше, чем нужно, или ближе, чем надо. Иногда мне кажется, что меня выворачивает наизнанку. Все вокруг искажается, и Сила искажает меня вместе со всем остальным. Хакс смотрит на него, но почти не видит: Рен освещен лишь наполовину, лишь одной частью лица. Освещение спальни не дает рассмотреть боль и скорбь в его взгляде. Но его слова, кажется, рождают червоточины бездны — и оттуда просачивается то, чего Рен так боялся или боится прямо сейчас. Вечное напряжение, засевшее в груди Хакса, сегодня не ослабевает, а только крепнет. Словно тот принес шторм в его обитель порядка, словно ему было мало уничтожать волю Хакса до этого — раз за разом и так неустанно. — Что-то похожее я ощущал во время уничтожения Хосниан-Прайм. Я думал, что могу умереть. Думал, что сойду с ума. Я ничего не мог сделать, только чувствовать, как Сила кричит у меня в голове, слышать, как ее струны, удерживающие материю вместе и пронизывающие ее насквозь, разрываются надвое, звенят в неимоверном диссонансе. Я чувствовал, как пространство вокруг меня скручивалось во что-то невозможное, и меня скручивало вместе с ней, меня разрывало на части, когда я своими глазами видел, как система Хосниан перестала существовать. Хакс чувствует дыхание Рена у своей ладони, горячее и непримиримо интимное. Он почти отползает назад, прямо к изголовью кровати, скользит по темному, словно беспинские чернила, тонкому покрывалу, но почему-то не становится от Кайло дальше. Дыхание по-прежнему целует его кожу, согревает ее, как маленькое и своевольное пламя. — Миллионы, миллиарды жизней, и все они оборвались в одно мгновение, — продолжает Рен, и его слова слишком красивы для того кошмара, который он описывает. — Само время остановилось, и мне казалось, что Сила дает мне услышать их крики. Единый и протяжный вопль, в который слились воедино невозможное количество голосов. Я почувствовал их неверие, их замешательство, их страх. А потом ничего, кроме пустоты, холодной и чистой. Ничего, кроме тишины, прямо там, где только что была жизнь. Рен казался опустошенным — словами или тем, как занимали его разум воспоминания о том роковом дне. Израненный чем-то необъяснимым, сломленный чем-то неизвестным. В полумраке видны слабые очертания его широких, опущенных плеч. Хакс не хочет вспоминать, не хочет видеть. Он хочет, чтобы Рен перестал говорить. Он хочет, чтобы Рен не прекращал говорить. Иначе опять можно почувствовать, как надламываются его ноги, словно иссохшие ветви. Грохочущий рев пылающей земли, раскалывающейся под их телами. Ее исполинская, багрово-алая пасть. «Ты спас меня, — сказал позже Рен, и глубокая рана на его осунувшемся лице делит его пополам. — Когда мог оставить там умирать». Хакс лишь закрыл глаза и обессиленно уронил голову на одну из стен медотсека, такую же белую, как снег, который он когда-то посмел полюбить. Он хотел умереть на «Старкиллере», хотел был поглощен энергией, космосом и собственной болью. Они оба заплатили за тот день непростительно много. Но он не знал, что тогда Кайло Рен умер дважды. — Должно быть тяжело, — тихо заговорил Хакс, — чувствовать мир на таком уровне? Когда все происходящее находит внутри тебя отклик, от которого ты никак не можешь избавиться. Он говорит, едва ли отмечая, что пальцы машинально перебирают черные пряди — движение, ускользнувшее от него самого, но не от Кайло. Тот не напрягается, не вздрагивает, не сбрасывает раздраженно его ладонь со своей головы, склоненной устало и почтительно, но почти в непроглядной тени — он остается сидеть там, где сидит, и лишь позволяет своим напряженным мышцам расслабиться, покориться приятной сонной истоме, накатывающей на тело, как нежные и соленые волны, отвлечься на столь незначительную ласку, полученную практически непреднамеренно и случайно. — Иногда Сила бывает настоящим проклятием, — просто отвечает Рен, и это весь ответ, который он ему дает. — Тебе становится легче, когда ты мне это говоришь? И до конца не ясно, что он имеет в виду — все их встречи или только сегодняшнюю. Кайло поднимает голову и смотрит на него, словно Хакс не прячется от него в темноте точно так же, как тот — от него. — Я не могу удержать равновесие в одиночку, — произносит Рен, по-прежнему глядя на него, и виден лишь блеск его проницательных глаз, не они сами. — Но здесь все становится определенным, точным. Словно это место — единственное спокойное место на корабле, но стоит мне выйти отсюда — и все начинается заново. Дисбаланс и хаос, которые невозможно удержать в узде. Но наблюдая за тобой, я хочу попытаться. Попытаться стать целым, а не только частями. Хакс почти хочет рассмеяться, надсадно и сдавленно. Он почти не верит в то, что слышит. В ближайшем будущем и он лишится того спокойствия, которого Рен так отчаянно жаждет. Его былое бесстрастие рассыпется в прах и исчезнет с первым северным ветром. Он это отчетливо чувствует и прекрасно понимает. Он обречен, обречен проиграть. Все те слова, что на него ложатся тяжелым, почти неподъемным саваном, совсем скоро заставят его задыхаться или молить о пощаде. Отравят его медленнодействующим ядом, оставят какую-то его часть умирать. А Рен будет просто смотреть, наблюдать за его мучительной агонией, чтобы потом с легкостью найти еще одного дурака, которого он может испить досуха в угоду своим безудержным чувствам — страху, боли и страсти. Но есть и другая мысль — та самая, странная и непокорная, мерцающая где-то на границах сознания, скрытая ото всех и даже от него самого, от которой ему становится даже больнее, будто Рен медленно и мучительно вырезает на его коже символы ауребеша один за одним. Мысль, что все это могло быть искусственым, будто пластмасса. Уязвимость могла быть изощренной игрой, а слова — ложью. Его прикосновения могли быть насмешкой, а покорность — притворством. Все это лишь спектакль или жалкая иллюзия, в которую Рен обманом заставил его поверить своим мягким взглядом, надрывными речами. Его глаза сейчас могли зловеще сверкать в полутьме, его податливый рот мог изгибаться в ожесточенном оскале… Он уверен, это был замысел Кайло с самого начала. Позабавиться с ним, а потом выкинуть, когда рано или поздно наскучит. Но Рен внезапно взял его ладонь в свою — теплую, широкую — и вгляделся в глаза, неумолимо подбираясь к нему ближе, пока на его собственные глаза, темные и сияющие, не упал теплый свет спальни. В них нет жестокости — только сочуствие, только раскаяние. Тьма проистекала с глубины этих глаз, как слезы, невидимой кровью сочились эти внутренние раны. Рен смотрит на него, словно зная все его страхи, словно зная, что его точно так же беспощадно терзает и гложет. Словно мгновением назад словил промелькнувшую мысль Хакса за хвост, будто догорающую в атмосфере комету. — Это все никогда не было только для меня одного, — говорит он, и Хакс удивленно смотрит на него в ответ. Он мгновенно отстраняется, и ткань шелестит под его ногами, когда он забирается еще выше, еще дальше — от Рена. Это глупо, смешно — пытаться сбежать от него, когда они оба находятся в одних и тех же тесных стенах. Но слова Рена никогда напрямую не затрагивали его самого. Он готов слушать, но не слушать в ответ. Он не может позволить, только не это. — Ты готов расколоться на части, — сказал Кайло мягко и тихо. — Ты вот-вот рассыпешься, но я чувствую, что для тебя это далеко не впервой. Ты привык изматывать себя так, как никто другой не изматывает. Отдавать каждую свою унцию на благо Первого ордена. Посмотри, Хакс. Это я свободен, но ты — нет. — Замолчи, — слабо говорит он, но уже поздно. Он уже увидел свое собственное отражение в этих темных, цвета дикого меда, глазах. Увидел себя самого — такого же измотанного, такого же сломленного. И внутри него что-то оборвалось. «Неужели все видят меня таким?» — вздрогнул Хакс. — Я вижу тебя насквозь, — слова Рена звучат даже громче, чем прежде. — Только я. Слова не утешают, не исцеляют и не отвлекают. Наоборот, они кажутся жестокой насмешкой, даже если Рен просто говорит факт. Слова болезненно и не торопясь сдирают с него слой за слоем, открывая вещи, которые ему удавалось прятать годами. Они наполняют его горячей яростью, питающейся стыдом и страхом. И Хакс не может совладать с этим гневом — таким же всеобъятным, будто он на мгновение стал самим Реном. Возможно, если он пригрозит прогнать его навсегда и больше никогда не принять, это сработает и Рен наконец-то умолкнет, прекратит говорить, но Хакс почему-то не делает этого, а только молча смотрит, как тот готовится разобрать весь его холодный фасад на мелкие и несходящиеся части. Кайло смотрел на него в ответ изучающим, пробирающимся под кожу взглядом, от которого хотелось избавиться. И в груди Хакса снопами искр взметается пламя, которое с каждой секундой только разгорается ярче и заставляет его обезумить. Он внезапно хочет все прекратить: отдернуть руку от чужого лица, хлестнуть пощечину, выплюнуть ругательство или что-то схожее. Кайло Рен не имеет никакого права на это — просто явиться сюда и лишить его любой возводимой с годами защиты. Хакс до сих пор в одежде, но чувство обнаженности даже сильнее, чем если бы он был раздет и его бледная кожа пылала под чужим взглядом. — Я вижу тебя, вижу всего, — повторяет Рен, и его слова — отражение того вечера, когда Хакс говорил ему то же самое. — Амбиции подобного масштаба как способ доказать всем собственную важность и значимость. Жажда быть незаменимым. Мысль, что ты не заслуживаешь ничего, кроме бранных слов, внушенная тебе с самого детства и преследующая тебя до сих пор. Отвратительная идея, что ты не годишься ни для чего другого, кроме ежедневной и почти непосильной работы. Ты боишься довериться кому-либо, просто потому что никому и не доверял за всю свою жизнь. Ты боишься любить, потому что знаешь — твоя любовь будет такая же неправильная, как и ты сам. Ты боишься показаться заинтересованным в ком-то, а иначе тебя сочтут слабым и уязвимым, готовым для удара. И вся твоя жизнь — соперничество, но ты так устал от него, я это чувствую. Хакс только ощутил, как с лица моментально схлынула краска — наверное, его щеки побледнели, и так отчетливо под чужим и пристальным взглядом. — Мне не нужна помощь, — говорит он так спокойно, как может, но голос все равно оказывается предательски ослаблен. — Мы здесь только ради тебя, Рен. Но потом Рен неторопливо встал с колен, и его губы, его горячее дыхание внезапно оказались у самого уха. От него пахнет благовониями — пряными, нежными травами. — Каждый день, просыпаясь, — прошептал он, — ты боишься, что кто-то уже успел занять твое место. Этой фразой Рен словно выстреливает ему из бластера в грудь, оставляя выженный кратер прямо в центре — пустой и зияющий. Но что было потом он не помнит. Следующие минуты будто стерты из его памяти, оставив вместо себя неясные и хрупкие образы. Он видит золотой контур вокруг массивной фигуры: он скользит и переливается, когда та движется, а потом возвышается над ним, будто скала. Он чувствует прикосновение к левому виску, короткое и едва ощутимое, от которого скулы и щеки горят. Он слышит шаги — тяжелые и отдающиеся мелкой дрожью в его собственном теле. В пальцах Хакса окажется зажата темная простынь, и он отпустит ее, чувствуя, как к онемевшим рукам стремительно поступает горячая кровь. Он хотел закурить, забыть запах Рена — безрассудства и благовоний. Он хотел уснуть, унять пульсирующую в голове легкую боль. Он хотел, чтобы этого разговора никогда не было. Он хотел, чтобы Кайло пришел снова, еще раз обнажил всю его суть. — Будем считать, ты разгадал меня, Рен, — тихо говорит он своей пустой спальне. Конечно, ему не отвечают. Хриплый смех, который он слышит, звучит лишь в его голове. Но тогда почему он звучит так, будто принадлежит не ему, а кому-то другому?

***

Иногда же во время встреч Кайло молчит. Его темные глаза взывают к нему — беззвучно, безысходно, отчаянно. Его губы шевелятся, но не произносят ни слова. В такие встречи Рен выглядит как человек, которого разрывают на части. Чаще всего таким он приходит к нему после миссий: дней, недель или даже месяцев в далеких точках звездных систем. Иногда на его коже виден легкий медный загар, иногда его волосы все еще пахнут дождем или в них можно найти золотые крупицы принесенного жарким ветром песка. Иногда на его теле видны новые раны, все еще призраки будущих шрамов. И Кайло предпочитает молчать: он только закрывает глаза, дышит размеренно и спокойно, словно собирается безмятежно заснуть в чужой спальне. Иногда он действительно ведет себя как крайт-дракон, нашедший сокровище, которое стоит его личной охраны: ему приносят вереницы даров, только бы он спал дольше и никого больше не посмел потревожить. Наверное, в хитросплетении чувств между ними еще одной нитью протянулось доверие. Это истина, с которой Хаксу пришлось против воли смириться. Он никогда не заснет рядом с тем, кто может убить его одним щелчком пальцев. Но Кайло на это плевать: он устало свешивает голову, и та мягко ложится на край его теплой постели. Он по-прежнему на коленях, и обнаженные руки, скрещенные в запястьях, покоятся между его ног или спокойно лежат рядом с его юным, расколотым шрамом лицом. Он не говорит, и не вынуждает говорить Хакса. Иногда он просто хочет забыться, иногда хочет утратить, а не приобрести. Иногда все, что ему надо — это тишина, всей своей тяжестью давящая на его широкие плечи. И в этом всем был какой-то изъян, какой-то порок, какая-то слабость: в этой небывалой беспечности, в этой манере вести себя так бесстрашно, в этой неспособности осознавать опасность. Что-то в душе Рена так желало покоя, что он переставал слышать голос своего разума. И Хакс вновь слишком слаб, чтобы его оттолкнуть, чтобы прогнать. Он со странной легкостью жертвует свой сон, чтобы вместо этого смог заснуть Рен. В конце концов, это все с самого начала было не ради него.

***

Однажды они говорят о его прошлой жизни — о жизни Бена Органа-Соло. Но «говорят» — слишком громкое слово. Говорит только Рен, а сам Хакс опять практически все время слушает, прикасаясь пальцами к его черным локонам, длинным и непокорным. Привычка, от которой он не может избавиться. — Я был слаб, — признается Кайло, и в его голосе нет стыда, нет досады. — Я позволял им вести себя, позволял избрать путь за меня. Смотрел на мир их глазами. Они ожидали подчинения и побед, но только в том, что выбрали для меня сами. Хакс прекрасно может это представить: мальчишка, обреченный жить в тени великого наследия, на которого еще в детской колыбели обрушилась эта тяжесть надежд и тщетных ожиданий, связанных с давно отзвучавшими именами. Мальчишка, ставший гордостью и разменной монетой еще до того, как в нем проклюнулась его собственная личность. Хотел бы он увидеть Бена — мягкого и покорного, в карамельно-бежевых одеяниях и еще более юного. Ты говоришь ему — он идет. Ты ставишь перед ним цель, а он выполняет, ища в твоем лице проблески одобрения. Ты говоришь ему избавиться от эмоций, а потом смотришь, как они закипают под его собственной кожей, сжигая заживо и мучительно. Драгоценный камень, к огранке которого столькие хотели приложить руку. — Путь джедая. Путь сдержанности и отречения, — продолжает Рен, и наконец-то его голос приобретает краски. Презрения. — Но от меня утаивали так много всего. Тайны, которые я мог разгадать. Сила, которая могла бы стать только моей. Они этого боялись. И за это стали меня ненавидеть. Никто не говорил напрямую, но я видел. В груди Хакса словно просыпается сочуствие — крошечная искра, за которой он тянется, словно завороженный ее угасающим светом. В действительности же он тянется именно к Рену, потерянный на несколько коротких секунд помешательства и влечения: его пальцы соскальзывают с мягких волос на широкие скулы, прослеживают синевато-бледные впадины под этими темными глазами, устремляются к маслянисто-карим созвездиям родинок. Рен замолкает, и только продолжает встречать его прикосновения, словно бы бессознательные и непроизвольные. Что-то в его темном взгляде кажется почти плотоядным, удовольствие плещется, словно прибой, в глубине этих расширенных и бездонных зрачков. — Блудный сын, — шепчет Хакс почти нежно, и не может объяснить, куда внезапно пропал его собственный голос. — Мне это знакомо. Кайло медленно и спокойно закрывает глаза. — Я знаю, — отвечает он. «Я вижу тебя насквозь», — вспоминает Хакс его слова, и приходит в себя. Почему-то это моментально разбивает вдребезги всю сокровенность момента. Разрушает иллюзию контроля и власти, сминает в ладони и небрежно стряхивает с пальцев — теперь кажется, что Рен владеет им так же, как владеют и им, теперь кажется, будто Хакса оплетают невидимые оковы, за которые его против воли тянут вперед, прямо на эфемерный помост, на всеобщее обозрение, позволяя смотреть на него сотням, тысячам глаз, рассматривающих его, и наполняющихся жалостью или отвращением. Он не хочет, чтобы Рен снова говорил о нем, чтобы вытаскивал на свет все подробности его прошлого. Чтобы опять увидел, сколько в нем таится дефектов и слабостей. Не сегодня — не в тот день, когда Кайло наконец-то делится чем-то большим. Когда он наконец-то сбрасывает мрак, чтобы показать далекий и полузабытый внутри него Свет. — Я так долго отказывал себе в том, что хотел бы иметь, — продолжает Рен, словно не замечая того, как прохладные пальцы Хакса замерли у его лица, перестав чертить на нем невидимую карту из невидимых линий. — Мне запрещали даже больше, чем мне было позволено. Так им казалось, что желания угаснут, исчезнут. Они еще ни в чем так не ошибались, как в этом. Его слова наполнены чем-то болезненным, но они же и освобождают его, расслабляют линию плеч, что еще минуту назад была скована, словно в тиски. Он сбрасывает с них тяжесть признания и никому не нужных оправданий, горьких, как полынь. И Хаксу кажется, что янтарный блик, словно падающая звезда, проносится сквозь эти сумрачные глаза. — Но их Светлая сторона наполнена лишь малодушным притворством. Она не дает мне то, чего я хочу. «То, чего я хочу», — пульсирует в голове Хакса весь оставшийся вечер и ночь. Почему-то ему становится трудно дышать, и сон не приходит к нему, оставляя его беспомощно корчиться в собственных мыслях до самого утра.

***

Возможно, Хакс ему даже завидовал. Он чувствует это — отвратительное ощущение, будто его горло пронзают тонкие иглы — в те моменты, когда Рен приходит к нему, взбудораженный и разгоряченный недавней жестокой битвой или охотой. Кайло уже привычно ищет у него покоя, ищет спокойного сна, без ярко-алой пелены перед глазами, без мутно-серых видений и пестрых картин, и как только он опять приходит к нему, как только врывается к нему темным и стремительным вихрем, Хакс отчетливо чувствует, как начинает пульсировать воздух, не в силах противостоять гудящей в Кайло чистой энергии. В его посветлевших глазах — переплетение силы и гордости, в мозолистых кончиках пальцев — соленый пот и усталость. И жизнь, что он излучал каждой частицей себя, что несдержанно горела в нем, как раскаленное добела солнце, невыносимо притягивала, завораживала. Хакс не может отвести от нее взгляд. Для него жизнь была такой яркой. Буйство красок. Рен проживал ее на предельной скорости, и с таким рвением, с которым это вообще представлялось возможным. Кайло был прав, когда говорил ему, что он свободен, волен делать все, что угодно, а Хакс — к сожалению, нет. Все, что ему оставалось — заниматься стратегией и логистикой прямо из штаба, постоянно быть заключенным в лабиринты из стен, и видеть мир только через защитные, смотровые экраны. Но Рен же так часто ступал по настоящей земле, дышал настоящим воздухом, а не тем суррогатом, что проходит через их корабельные фильтры. Он мог ощущать бешенный ток крови, закипающей в жилах от жара, он мог ощущать эту кровь своей кожей — выплеснутую из глубин чужих ран, горячую и влажную. Он вплетался в ткань самой Галактики, пролезал Силой в самые тонкие ее трещины, и только одному Рену известно, что он сумел там увидеть. Это тонкая зависть скребется в горле Хакса, как кашель. И иногда, когда границы рассудка размывались, как зыбучий песок, под силой наступающего сна, грозящего его вот-вот поглотить, Хакс мимолетно думал, что хотел бы поцеловать его, до жгучей боли и крови вжаться в его мягкий рот своими губами — начать черпать из него жизнь, чтобы потом проглотить и наконец-то впервые насытиться.

***

— Я убил своего отца, — говорит Кайло, не поднимая на него взгляд. — Это должно было сделать меня сильнее, позволить обрести правильный путь. Они сегодня не в спальне — в небольшой комнате, что служит в каюте гостиной. Рен откинулся в кресле, и пальцы его левой руки впиваются в обитый кожей подлокотник, почти оставляя царапины от его коротких ногтей. Его смятение проступает на лице отчетливо и неприкрыто, глаза не таят горящих и противоречивых эмоций. Он чувствует боль, но старается этого не показывать — редкое зрелище. — Ты был к нему привязан? — Не так сильно, как к матери. Хакс смотрит на него, и несколько секунд раздумывает над тем, что бы ответить. Он чувствует, как слова застревают в судорожно сжимающейся глотке, как только рождаются в ее глубине. — Я устранил собственного отца еще во времена Академии, — говорит он, и Рен опять смотрит на него, его темные глаза оказываются будто прикованы. — И это… Он делает один шаг, второй — подходит к нему невозможно близко, чтобы смотреть свысока. Опять протягивает ладонь, чтобы коснуться щеки Рена, неприкрыто интимно и так снисходительно. Жест, к которому Хакс привык, неотделимый и уже не такой странный. Теплая кожа льнет к его пальцам, прижимается ближе, не в силах прервать эту деликатную ласку. Хакс чувствует себя странно: в груди тлеет ненавязчивый жар, скулы покалывает, и по ним разливается бледно-красный. — И это сделало меня сильнее, — приглушенно говорит Хакс, но его голос будто пронзительно звенит, и тишина вокруг них мелко подрагивает. — Как сделает и тебя. Но любая сила приходит со временем, Рен. Не думай об этом, и просто позволь себе быть к ней готовым. «Будь терпелив», — хочется напомнить ему, но Кайло уже закрывает глаза, и его лицо разглаживается, его покидают любые сомнения. Невозможно, чтобы слова Хакса имели над ним такую силу и власть, но вот оно — свидетельство его зависимости, постыдной и в то же время невинной. А потом Хакс беззвучно открывает рот, крупно вздрагивает, и кажется, что едва не сбегает, едва не уносится отсюда потрескивающим клубком растерянности и замешательства: Рен внезапно поворачивает голову и кратко целует его руку, прикасается к ней мягкими губами, обветренными и сухими, будто в поклоне, и Хаксу почти больно от этого прикосновения, словно к его коже прикасается включенный виброклинок. Он втягивает воздух сквозь зубы, словно обжегшись. И снова что-то в один миг переменилось, будто ветер в штормовом море, что должен был указывать путь, резко изменил направление, со всей скоростью неся его прямо к зазубренным, вспарывающим брюхо, острым и непоколебимым скалам. Прикосновение чужих губ кратко, не длится дольше секунды, но успевает изменить все. Хакс теперь не знает, что выбрать — поцелуи или слова, твердящие из уст Кайло о его слабости. Они одинаково болезнены, или ему только так кажется. «В тебе запрятано столько сожалений, — сказал ему Рен однажды, и его низкий голос напоминал гравий. — Удивительно, как ты не сгораешь заживо, прямо как я». Хакс не придал этому никакого значения.

***

Спасать Рена от самого себя — не его работа. Он напоминает себе это каждый раз, когда происходят их встречи. Но проще не становится: это всего лишь мысль, и она далека от его действий — раз за разом направленых на то, чтобы Рена спасти. И снова, и снова, и снова. Это не его работа — слушать все то, что доставляет Кайло мучения. Это не его работа — подпитывать его безумную и странную зависимость от человеческого тепла. Это не его работа — разжигать огонь, чтобы этот потерянный феникс вновь возродился из пепла. Он учичтожил миллиарды живых существ в системе Хосниан, но продолжает спасать одного единственного человека, от которого теперь так легко можно избавиться. «Теперь я знаю о тебе все», — мстительно думает Хакс иногда, пусть и не знает, решит ли он когда-нибудь использовать это против Рена, даже если и найдет способ. Все речи Кайло — компромат, некоторые — измена. Все его слова — слабость, которая только и ожидает своего времени. Но Хакс может поступить по-другому. Иногда он представляет, что будет, если наконец-то откажет, если не прикоснется к нему, не встретится взглядами. Не впитает те же эмоции, словно хрустальный сосуд. Отстранится, когда Рен к нему тянется. Он держит часть его души в своих руках, изголодавшуюся и уязвимую, обжигая пальцы о ее горячие грани. Он знает, где надавить, чтобы самообладание Рена пошло трещинами. Он знает секреты, которые не знает никто. Он может уничтожить его, может унизить, может вынудить покляться в верности. Но Хакс знает, что врет самому себе, потому что о Кайло невозможно знать все. Он был как Луна: часть его всегда была скрыта от глаз. Спасать Рена от самого себя — не его работа. Тогда зачем он продолжает делать это?

***

Хакс не всегда может дослушать его до конца. В какие-то моменты он проваливается в сон, и на изнанке век, как и в его спальне, плещется густо-черное, непроглядное. Иногда голос Рена усыпляет, ввергает во мрак, тяжелый и теплый, как одеяло. Хакс не дослушивает, только чувствует, как наливается тяжестью тело, как его пальцы слабеют, соскальзывают с головы Рена, заставляя того обернуться, умолкнуть, всмотреться. Иногда он чувствует, как его безвольную ладонь целуют мягкие, горячие губы, и не всегда может отдернуть ее, слишком заторможенный и слабый, пока в собственных глазах наливается темнота, липнет к ресницам, смыкает их. Лишь изредка он думает о том, что хочет чувствовать эти губы на себе дольше, чем на один миг. Это кажется конечным смыслом всего ритуала: Кайло избавляется от боли, а потом дарит один единственный поцелуй, словно залечивая и его раны, но на самом деле лишь нанося их. А потом Хакс находит в себе силы, слабо и чересчур мягко говорит ему уйти, и тот подчиняется. Исчезает, словно сливаясь с окружающим его мраком, будто его здесь никогда и не существовало, никогда и не было. Но сегодня Хакс не находит ни сил, ни слов, чтобы его оттолкнуть. Или просто не хочет. Наверное, он впервые за все это время чувствует, что не боится. По крайней мере, не так сильно, как прежде. Он действительно хочет уснуть, а потом проснуться и увидеть, что до сих пор не один — или это всего лишь подступающий сон переплавляет его мысли, делает их безумными, странными, необычными. Он не хочет об этом думать, он хочет лишь уснуть, расслабиться, отпустить. И вот он опять чувствует, как целуют его ладонь. Почтительно, ласково, вежливо. Горячее дыхание касается его ладони, греет, как пламя, ознаменуя конец этой встречи. А потом Рен должен, как всегда, исчезнуть, уйти. Этого не происходит. Хакс открывает глаза, когда отчетливо чувствует, как неумолимо ползет вверх рукав его тонкой рубашки, как обнажается под ним его прохладная кожа, на которой запечатлевают поцелуи — второй, третий, четвертый и пятый, прямо в мягком сгибе локтя. Стремительно, торопливо, будто в лихорадке. Он слышит чужое дыхание, но видит лишь тьму, в которую погружена его спальня, и в первую секунду даже не осознает, сон это или все-таки реальность. Но все равно говорит, хрипло и почти испуганно: — Остановись. — И почему я должен? — внезапно разносится рядом с его ухом, и Хакс крупно вздрагивает. — Разве все здесь не для меня? Ты сам говорил мне об этом. Слова зажигают в нем прежний страх, в котором моментально сгорает любая сонливость. Что-то опять переменилось, как тот самый ветер в штормовом море. Нет, это Рен — шторм. Непостоянный, изменчивый, ветренный. Волны, что топят, а потом выносят на острые скалы ошметки. — Не притворяйся, что не замечал, генерал. Что-то происходит, прямо в данный момент, прямо в эту секунду. В тот единственный раз, когда он попытался довериться. Но он не понимает, не знает, что послужило причиной. Не может понять, почему все перемены в Кайло всегда резкие, словно выстрел из бластера. Он отчаянно мечется — и в кровати, и в мыслях, но не становится дальше от замешательства, от страха, от Кайло. Спокойствие оглушительно раскалывается. Хакс открывает рот, пытается что-то сказать, оттолкнуть, а потом до хруста изгибается в своей узкой спине, когда внезапно чувствует, как распахивается рубашка, как воздух скользит единым потоком вдоль оголенных груди, живота, как зажигаются нервные окончания. И Рен прижимается открытым ртом к его шее, ключицам, груди — поцелуи влажные и невыносимо горячие, даже когда оставлены против его воли. Это тяжелое тело впервые забирается к нему на кровать, прижимается к нему, окружает. И его руку, что хотела не глядя и вслепую ударить, ловят за запястье крепкие, сильные пальцы. — Всегда хотел увидеть, — шепчет Рен, — как ты отпустишь себя. Наконец-то будешь кричать, а не только чеканить слова. Я так долго этого ждал. Хакс внезапно издает стон, слишком громкий, слишком растерянный, но Рен только поощряет его, опять прижимается всем телом, крепко держит его, будто чувствует, что он хочет сбежать. Этого не может быть, это все не может быть взаправду — должно быть, Хакс все-таки спит, а это оживший кошмар, как он и думал в их первую встречу. — Что ты делаешь? — хрипит он, наполовину яростно, наполовину отчаянно. Рен делает движение пальцами, уверенное и быстрое, и внезапно освещение в комнате загорается почти до предела, обнажает то, что раньше скрывало и прятало. Хакс закрывает глаза, когда яркий свет ослепляет, чувствуя на своих ресницах внезапную влагу. — Хочу видеть тебя всего, — говорит Рен, и ирония его слов почти непростительна. «Я вижу тебя, вижу всего. Вижу насквозь». Голос, которым Рен когда-то сказал ему эти слова, теперь кажется издевательским, бесконечно жестоким. Острый крюк в блестящей приманке, что уже успел впиться в кожу и плоть — осталось только потянуть на себя, добыча уже и так совершенно измотана. Кайло тянет его, протаскивает вниз по кровати, и руки Хакса беспомощно скользят вдоль покрывала, а потом и по животу Рена, чувствуя железную крепость мышц и царапая ногтями его темный дублет. Глаза Рена, глубокие и мрачные, как пропасть, смотрят только на него. Неотрывно и жадно — так, как никто никогда не смотрел. Не с такой интенсивностью, не с такой силой. Не с таким голодом, словно тот готов съесть его заживо. Хакс задыхается от предательства. Все происходит так внезапно и необъяснимо, что кружится голова, вновь темнеет в глазах. Мысли обжигающе болезненны и язвительны — он не может поверить. Он смотрит на Рена, и тот впервые смотрит на него сверху, впервые не сидит, склонивший колени, и во все это невозможно поверить. Он не может, не может, не может — стучит в его голове. Хакс так привык видеть его слабость, его недостатки, его безвольную боль, горечь, и ярость, что совершенно забыл и другую его сторону — несокрушимую, могущественную и сильную. Он наконец-то видит — столько жестокости, столько обмана, столько жажды и голода. Он видит пустоту, бездонную и зияющую, которую Рен вполне может заполнить им, если захочет. Рен — криффов голодный сарлакк, который вот-вот проглотит его, а Хакс был слишком слеп, чтобы заметить его присутствие в недрах песчаных дюн, по которым шел так уверенно и беспечно. Кайло такой крепкий, такой горячий, даже сквозь слои своих темных одежд, его тело укрывает его всего, полностью, бросает на него громадную тень — он сильнее, намного сильнее, чем Хакс. Настолько сильный, что Хакс не может ничего сделать, не может вырваться, не может отпрянуть. Он всегда прикасался к Рену на своих условиях, но не теперь. И во всем этом слышится смех, раскатистый и хриплый, и такой искренний, что начинают гореть скулы и щеки. Перед ним лицо Рена меняется: исчезает вся его покорность и мягкость. Его затмевает лишь решимость, лишь жестокость, лишь жажда. И Хакс не узнает этот взгляд. Он боится того, что видит в нем. Но только опять стонет, как-то потерянно, когда Рен склоняется и целует его, невыносимо надменный и гордый. — Почему ты молчишь? — спрашивает Кайло, его дыхание обжигает губы, но глаза — по-прежнему пропасть. В них искрится желание напополам с почти детским весельем. «Мы здесь только ради тебя, Рен», — вспоминает Хакс свои слова, и ему хочется взвыть. Как нелепо, как ужасно эти слова обернулись против него самого. Он сам давал Рену власть с каждой встречей, преподносил себя всего, пусть и тот, кто вещал о своих слабостях, был Рен, а не он. Потому что Кайло формировал и лепил его уступчивость так же, как волны — базальтовый мыс. Каждый день — незаметно, по капле, стачивал его ярость и неприязнь, сглаживал острые, колющие углы, чтобы потом безболезненно пройтись по ним пальцами. Раздвигал границы дозволенного, чтобы сейчас, наконец-то, наброситься на него, будто изголодавшийся зверь, каким он всегда и являлся. Рен не обманывал его — никогда и ни разу. Его слова не игра, а чистая правда. Его покорность не иллюзия, мягкость — не фальшь. Хакс обманул себя сам: не разглядел то, что лежало на поверхности и блестело, словно свежий снег на солнце. Не разглядел, что Рен привязал его к себе, словно личного акк-пса. Пробрался и залез к нему под кожу, не пошевелив и пальцем, не тронув его ничем другим, кроме как своими губами. Он смотрит на него, и лицо Рена даже в ярком свете спальни расколото надвое. С одной стороны — свет, с другой — тьма. И Кайло всегда где-то между. Мальчишка, что ловит звезды, а потом раздавливает их в своих пальцах, если захочет. Кайло оставляет еще один поцелуй, прямо в центре его живота, задирает его длинную ногу, пока она не ложится ему на плечо, впивается в нее крепкими пальцами. «Ты теперь мой», — говорит его взгляд, или это разносится его низкий голос в голове Хакса, он не может понять. Он чувствует, как в груди горит ненависть, даже если глаза внезапно переполняются влагой. Он срывается на крик — впервые за много лет — когда Рен наконец-то овладевает им так, как он того хочет. — Если ты не заберешь хотя бы часть моего бремени, я уничтожу нас обоих, — говорит Кайло в его саднящие губы. И Хакс слышит, как Рен с тошнотворным хрустом разламывает его волю на части.