встреча.

Ну что хорошего в попытках вновь увидеть места своего детства? Не существует больше этих мест. Глотнуть воздуха! Воздуха тоже больше нет. Мусорный бак, в который все мы свалены, крышкой до самой стратосферы.

***

      Последние аккорды отгремели звучно и громко, рассеялись эхом по просторной зале. Вслед за ними растворились, как в туманной дымке сна, и Володины мысли. Он все также находился в одном из просторных помещений Харьковской филармонии. На соседнем от него кресле сидела взволнованная Маша. Она нервно сжимала руки в кулаки, пробегалась взглядом по сцене и что-то бормотала под нос. Что именно, Володя так и не смог расслышать. Этого не давали сделать ни поднявшийся в зале шум, ни назойливый звон в ушах, больше напоминающий комариный писк.       Юра был здесь. И этот факт нельзя отрицать. Он находился в этом здании, в этой комнате. Володя наяву видел, как в чужих руках, будто танцуя известный лишь ей танец, двигалась дирижерская палочка и как, внимая ей, вступали многочисленные голоса скрипок. Юра был здесь. Не как галлюцинация, очередной сон или бредни одурманенного сознания, а как живой человек, лучезарный и веселый. Он принимал аплодисменты, цветы, конфеты. Улыбался поклонникам и поклонницам. Его здесь ждали все. Кроме Володи.       Давыдов рывком поднялся с места, заторможено огляделся. Поверить в происходящее перед глазами было сложно, но тяжелее этого стала сковывающая тело боль. Она не могла даже сравниться с ноющими на спине следами, несмотря на то, что была их почти прямым продолжением. Он опять предал Юру. Ровно также, как и много лет назад, в юности. Попытался забыть, выкинуть из головы. Володя делал все, что угодно, лишь бы образ солнечного мальчишки из «Ласточки» выветрился вместе с порочными мыслями, но не преуспел ни в первом, ни во втором. Забылся. Пришел на концерт самого дорогого когда то человека со страшными отметинами — прямым доказательством своей кошмарности. И как он только повелся на Машины бредни! Мог бы хотя бы немного подумать перед тем, как идти к ней. Мог бы остаться с Игорем. Да что угодно мог бы, только толку от этого нет. С Юрой ему один на один разговаривать, без чужой помощи.       А ведь нынешний Конев совсем чужой, незнакомый. Было ли в нем что-то от прежнего Юрки, или время, кроме внешности, от светлого образа не оставило ничего? Будет ли рад Володе стоящий на сцене человек или даже не вспомнит имени? Слишком много вопросов, ответы на которые даже получать не хотелось. А ведь они когда-то грезили о встрече.       Уйти не получилось. Едва ли Володя сделал шаг к выходу, Маша, словно змея, обвила его руку и потянула в сторону сцены. Толпа вокруг гудела, люди обсуждали прошедшее представление с восторгом, трепетом, и лишь собственное, перекошенное ужасом лицо, наверное, выбивалось из общей массы. Впрочем, на пробивающуюся к сцене парочку никто толком не обращал внимание. А надо было.       Сердце в груди отбивало свой спешный ритм, а все переживания встали в горле комом. Боже, да во что только втянула его эта Маша! И как теперь выбираться из крепких пут. Он ведь не готов! Юру видеть не готов, Да и тот его, скорее всего, тоже. Вот только как новоявленной подруге объяснить, что Володя не просто так сбежать пытался, что волосы дыбом на загривке встали не от волнения, а от страха, и руки дрожали от этого же. Как сказать о том, что он с ужасом боялся разочаровать собой и быть разочарованным, что не пережил бы ненависти, отразившейся в карих глазах. А ведь Юра имел полное право на это чувство после того, что Володя с ним сделал. После того, как его покинул, оставил в одиночестве. И сам остался одинок.       — Маша, прекрати! — прошипел Володя, все еще надеясь, что девушка и правда отстанет. Не отстала. Наоборот, ускорив шаг, подлетела к сцене и, буквально отпихнув в сторону нескольких гостей, подобралась почти вплотную к сцене. — Умоляю, пойдем отсюда, пока не поздно.       — А когда будет поздно? — несмотря на серьезный тон, в голосе Маши Володя отчетливо расслышал насмешку. Это раздражало. Он сжал зубы до скрежета, по ощущениям готовый или наорать на девушку, или позорно разреветься. — Когда твой ненаглядный смоется отсюда? Нет уж! Я столько сил потратила на ваше «свидание» и что теперь? Все зря?       «Да разве я просил о том, чтобы ты что-то делала?!» — почти рычал внутренний голос, пока Володя сохранял молчание. Нельзя ведь донести до чужой головы, что в собственной твориться, особенно когда в ней то сам Давыдов черт ногу сломит. Не понять Маше, что чужие они друг другу и что сам Владимир в этом виноват. И пусть девушка рядом с ним уже давно не будущая комсомолка Сидорова, в сути своей она осталась прежней. Такая же целеустремленная, решительная, упрямая, но немного наивная. Раньше Володя находил в этом свои плюсы, а сейчас от былых мыслей не осталось ничего. Зачем она только.!       — Юра! — почти что в полный голос воскликнула Маша и, в тот же момент совершая ошибку, руку Володину отпустила. — Конев, черт бы тебя побрал! — Давыдов сделал медленный шаг назад, пытаясь скрыться, но не смог. Лукавый взгляд ореховых глаз стоящего на сцене артиста пробежался по зале, будто норовя выследить крикливую и невероятно наглую поклонницу, а остановился на Володе. Счет измерялся в секундах. Лицо едва знакомого Юрия Конева вытянулось от удивления, брови поползли вверх. — Я — Маша из «Ласточки». Помнишь? — как гром среди ясного неба ворвалась бывшая Сидорова. Юра коротко хлопнул глазами и вытаращился теперь уже на нее. И как в этой суматохе только расслышать смог?       «Изменился» — с тоской подметил Володя. Тот, кто теперь должен был стать в глазах Давыдова современным Юрочкой, выглядел старше, взрослее. Черты лица его огрубели, до конца пропала та детская искорка во взгляде, сменяясь по-доброму веселым лихим огоньком. Этот новый Конев был шире в плечах, обращался к толпе незнакомым низким голосом, но хмурился также, как и в 1986. Видимо, жалел, что задержался на сцене чуть дольше, и теперь приходилось справляться с разбушевавшейся толпой. Или же дело было в Маше, призраке ненужного ему прошлого?       Ну вот опять. Сознание обдало липким ужасом, и Володя поддался. Опустил взгляд, сжал дрожащие руки в кулаки так, что короткие ноготки впились в ладони с новой силой, но сдвинуться с места так и не смог.       — Володь, Юра сказал что будет ждать нас за кулисами, — голос Маши казался сокрытым, немного глухим, будто звук долетал из-за стеклянной колбы. Давыдов встрепенулся, вновь обретая надежду на собственный побег.       — Маш, иди поговори с ним, а я… Я не пойду.       — Опять за свое? — жестко спросила девушка. Вопрос был риторическим, но обжег Володю не хуже кипятка. — Да как ты не поймешь, Юра ждет тебя!       Володю тряхнуло то ли от злости, то ли от обиды да Машиной враньё. Она будто бы и правда не задумывалась над чушью, которую ежесекундно произносила. Ну разве нужен был этому сверкающему на весь зал дирижёру какой офисный рабочий? И плевать, что директор компании.       — О, так это, наверное, он тебе сказать успел? — огрызнулся Давыдов. — Перестань играть в дуру, Маша. Может быть у него уже семья, дети. Зачем ему я?       — Действительно, «зачем ему ты», — передразнила бывшая Сидорова. Ее голос звучал так же уверено, но Володе в нем вдруг послышалось то детское отчаянье, свойственное светловолосой девочке с первого отряда. Пришлось сдаться. В конце концов, Маша же и правда не хотела никому зла. А сам Давыдов как-нибудь справиться. Справиться ведь?       До гримёрки они шли молча, каждый думая о своём. Несмотря на былую решительность, Володя ясно чувствовал, с каждым новым шагом приближалась его погибель. И дело было даже не в нынешнем Юре, дело было в прошлом. Прошлом, которое с той самой смены в ласточке не собиралось отпускать сердце и разум. — Нет, я так не могу, — буркнул Давыдов резко дёрнувшись в сторону покинутого минутами ранее зала. — Guten Abend, — тягучий как мед голос обрелся рядом неожиданно быстро, на перебой всем планам. В нем не было ничего от Машинного звонкого, или Володиного нервного. Только смиренная мягкость и лишь капелька давно забытого лукавства. Давыдов тут же остановился, словно в землю вкопанный.        Из-за ближайшей двери высунулась голова обладателя этого прекрасного тембра и первым, что заметил Владимир, как и много лет назад стали его непослушные вихры.

***