* * *
28 марта 2023 г., 08:00
В маленькой аудитории шумно и душно так, что голова почти кружится. Воняет вейпом — яблоко — едой из микроволновки — мясо — и спортивной формой. Впрочем, сейчас это никого не волнует.
— Пас.
— Пас.
— Фул.
— Стрит. Я выиграл.
— Пошёл ты.
Сева допивает газировку. Вот-вот опять начнётся спор о картах. Он здесь уже пару месяцев, но до сих пор не понял, чем отличаются две пары от каре и не горит желанием играть ни на деньги, ни на просьбы к преподам о зачётах.
Вообще, пару месяцев назад он думал, что это математический клуб. Но, в конце концов, покер тоже математика.
— Kurwa, — это говорит Ник: он пятикурсник, филолог и диплом пишет на польском, поэтому, когда злится, выражается либо на нём, либо на русском матерном, — przysięgam ci: moje karty są lepsze.
— Окстись, — это Серый, который историк и который вовремя успел уйти, чтобы не попасть под раздачу. — Я кроме «курвы» ничего и не понял.
— А он и не сказал ничего другого, — хохочет Дима, географ с ещё не пропитым глобусом, который Севу сюда и привёл, — не может признать, что я выиграл, поэтому и ругается.
Четвёртый, тоже Ник, но философ, очень по-философски молчит — просто продолжает курить. Тоже успел вовремя слиться.
Сева тянет наушники обратно на уши. Возвращается к домашке по английскому. Сейчас здесь будет либо ссора, либо куча мала, и не дай никому поверить, что это так-то студенты престижнейшего универа в крае. Он и сам бы не поверил, если бы здесь не оказался. Изначально ведь шёл действительно за математикой, а потом кто-то притащил карты, и всё ушло в никуда.
Ник снова матерится по-польски, Серый доказывает ему что-то, один из других, незнакомых парней, хохочет, а их «как-будто-бы» препод, который сам полгода назад закончил, но уже наслаждается властью, раздаёт новые карты и зорко следит за происходящим. Хотя, по-хорошему, должен прекратить всё это и доложить, куда следует.
Когда ссора звучит на таких тонах, что её не перебивает даже Skillet в ушах, с кафедры раздаётся звонкое:
— Хватит.
И всё прекращается.
— Вот и хорошо, — говорит голос, и в аудитории почти вакуум.
Это Исса.
Он на первом курсе, но про него уже все знают — КВН, театральный, фотокурсы. Головная боль части преподавателей, знакомый для всех факультетов и предмет обожания половины универа.
Причина, по которой Сева ещё не бросил весь этот «математический» кружок с единственным математиком на всю аудиторию.
Ибо Исса — самое прекрасное, что Сева видел в своей жизни.
Он гармонично красив — мужчина и женщина в одном лице, и одно только это не даёт отвести от него взгляд. Большие раскосые зелёные глаза — от нерусского отца, грива рыжих волос и длинные ресницы — от матери, худая фигура с плавными и острыми изгибами — от греческих богов и богинь, чарующий голос — от морских сирен. Если бы Сева был скульптором, то изваял бы его в мраморе, если бы был писателем — запечатлел бы в стихах, если художником — в картине; но он просто будущий менеджер гостиницы, непонятно каким образом вообще оказавшийся здесь.
Точнее, знает — мама на смене вернула к жизни одного из ректоров с инфарктом, а тот обрадовался настолько, что предложил руку, сердце и бюджетное место в своём ГУ. А она согласилась только на третье, и то не для себя.
Впрочем, Сева был и не против. Он не тупой, но ленивый и не совсем общительный. А так у него будет и мотивация, и диплом.
Возможность пялиться на Иссу идёт прекраснейшим бонусом к учёбе.
— Ничё ты не понимаешь, — наконец, фыркает Серый, — меня тут облапошить надумали.
— А я надумал учить английский, — Исса машет тетрадью. — А в школе учил немецкий. И сейчас вообще ничего не понимаю. Если не можете помочь, то молчите.
Сева может помочь. Английский он учил в школе, причём неплохо, а сейчас только повторяет и переводит незнакомые фразы. Но стоит только подумать об этом, как в горле пересыхает, и в голову не лезет даже «Эй, привет», что уж говорить про «Я могу помочь тебе с английским».
Исса будто замечает, что Сева думает о нём. Проводит по нему взглядом, хмыкает и ведёт дальше, по остальным.
Исса как солнце. Смотришь и жмуришься, но жить без него не можешь, каким бы недосягаемым оно не было.
— …?
Сева моргает. Понимает, что к нему обращаются.
— Я спросил, — повторяет Серый, — кто, по-твоему, выиграл, я или Никитос?
Сева моргает ещё раз.
— Э-э-э. Я не знаю. Я даже правила не знаю.
— Тюря, — подводит итог Серый, и четвёрка игроков возвращается к картам, снова под неусыпным надзором препода.
Исса возвращается к своему английскому, Сева — к своему.
Вообще, флэш-рояль лучше всего, но он редко у кого бывает.
На самом деле тюря. Толстенький и размытый.
Ну, Сева всегда таким был. Мама у него худая, как щепка — будь тут толстой, когда ты лучший кардиолог больницы, который даже присесть пообедать не успевает — а вот папа подкачал, и как раз в него Сева пошёл своим пузиком и объёмными футболками.
Во всяком случае, так говорит мама. И чёрно-белые фото на рояле.
И лишние порции вкуснючих пирожков. И частые перекусы. И газировка на ночь.
Исса — тоже щепка. Худой, не мускулистый. Но он берёт обаянием, а не силой. Кружит голову улыбками, выпрашивает оценки взмахом ресниц. Ему не везёт лишь в том, что на биофаке большая часть преподов — мужчины.
Будь Сева таким, как Исса, было бы легче, ибо у географов туча преподавательниц. Правда, их возраст в сумме был равен году с Большого взрыва, но вдруг получилось бы?
Хотя бы с маркетингом. Или логикой. Или историей.
Подумав, Сева приходит к выводу, что по поводу истории он может и посоветоваться с Серым. Даже если тот попросит сыграть в покер. В крайнем случае, можно и заплатить.
«Математики» собираются два раза в неделю, поэтому в пятницу Сева пересекает пару корпусов и идёт в их аудиторию. Здесь пока никого нет, но на доске парочка матриц; похоже, их преподаватель не теряет надежды, что они всё же вернутся к тому, с чего хотели начать.
«Привет, Серёжа, ты не занят? — мысленно репетирует Сева, закидывая вещи на последнюю парту и доставая тетрадь и ручку. — Можешь помочь мне с историей?».
Думает, надо ли добавлять «…ведь ты так хорошо в ней разбираешься», но быстро отметает эту мысль.
Ставит рюкзак на край стола; тот подпрыгивает, и все вещи улетают на пол. Сева опускается вслед за ними и тянется под стол.
Его хватает лишь на ойкнуть и затащить под этот же стол остальные вещи, когда дверь распахиваются и люди заходят громко споря:
— …ненадолго, потому что у меня пары.
— …а потом она мне просто: «Вы не могли это сами написать». А кто мог, блин?
— …у нас такой же. Каждый пердёж через антиплагиат прогоняет.
— …преф, и только посмей опять заикнуться, что я тебя обыграл!
— …посадить этого жирнюка, и пусть следит за правилами.
— …я не сдам. Я ничего не понимаю.
— …позанимайся с «язычниками». Могу познакомить с парочкой…
Сева мотает головой, и разговоры на время превращаются в шум; сам он пытается ещё раз зацепиться за второй диалог, потому что фраза про «жирнюка», скорее всего, относится к нему.
— Да он вообще ни за чем не следит, — это Серый. Судя по грохоту, кидает вещи на окно. — Уткнётся в наушники и сидит рисует. Нахрен вообще здесь сидит?
— О ком вы? — это Исса. Он его даже не помнит.
— Может, он сюда за математикой пришёл, — это их препод, — в отличие от вас.
— Тот пацанчик, который толстый, — это объясняет один из Ников, — который постоянно стрёмно на нас пырится, но делает вид, что он не здесь.
Сева чуть не задыхается возмущённо — ни на кого он не пырится стрёмно! — и вообще не пырится! — почти ни на кого! — но вовремя останавливает себя. Вряд ли кто теперь обрадуется, если он вылезет из-под стола прямо в середине дискуссии.
Из-за переплетения столов и стульев он видит плохо, но Исса опять сидит на кафедре, а все остальные — на столах вокруг. Кто-то раскладывает вещи, кто-то, судя по запаху, курит у окна. Судя по звукам и словам, с доски всё стирают и рисуют пульку для игры.
Кстати, в преферанс Сева умеет играть. Ещё в школе научили. Но это так, к слову; они всё ещё вряд ли обрадуются, если он вылезет из-под стола.
— Нормальный он, — Исса его всё же помнит! — Сидит и никого не трогает. В отличие от вас.
Кто-то фыркает:
— Ага, а потом я поднимаю голову, а он пырится в никуда. Или на чей-то зад.
Да не пырится Сева ни на чей — почти — зад!
— Он, поди-ка, вообще из этих, — судя по голосу, Серый закатывает глаза, — которые эти. Геи. Поэтому здесь и сидит.
— И что? — тоже по голосу трудно определить. — Тебя это как-то волнует? Да и не похож он на «цветного».
— Меня — нет. А вот ты не боишься?
— Чего бояться? Хук слева, хук справа. Вот Иссе стоит.
— Почему мне?
Исса в недоумении. Даже спрыгивает с кафедры, прислонившись к ней спиной. Впрочем, быстро залезает обратно, словно чувствуя себя защищённым, когда сидит.
Сева вот не чувствует. Если там наверху кто-то есть, пусть его не заметят, пожалуйста.
— Ну, это… — это Ник, но другой, — Ты же прям… так выглядишь. Как лёгкая мишень.
Сева опять задыхается от возмущения. На этот раз молча.
— Выгляжу так, как хочу, — голос у Иссы резкий и холодный. — Мы в каком веке живём?!
— Не отменяет того, что тебя все эти могут и за своего принять, — это снова Серый. — Вот по мне вообще незаметно, что я когда-нибудь — тьфу-тьфу-тьфу! — буду с мужиками гулять!
— Конечно, — это снова кто-то, кого Сева не запомнил, — в тебе же мышц больше, чем роста, — и все смеются.
— Вот! А Иска прям… картинка. Для всех. Если только постараешься, за тобой и мужики толпами бегать будут, даже этот тюря.
— Прямо будут?
— Ваще.
— Даже этот тюря?
— Вот он точно будет.
— Давай поспорим, — лениво тянет Исса, закинув ногу на ногу.
Остальные затихают. Сева тоже.
Секунда. Две. Три.
— Ты что, тоже из этих, которые геи? — наконец, спрашивает Серый с истерикой в голосе и встречается с Иссиными фырканьем и смехом.
В конце концов, смеются все, кроме Севы, который старается не дышать. Серый — тоже, хотя в его смехе слышится неловкость, будто он давит его с усилием.
— Не-а. Просто я в себе уверен больше, чем ты. Так поспорим? — повторяет Исса, когда смех утихает. — На желание. Я профлиртую с этим толстячком в течение трёх месяцев. Если он купится и влюбится, то ты исполняешь любое моё желание.
— Давай бабками, — отрезает Серый.
— Договорились, — Исса всё ещё ленив и расслаблен. — Если выиграешь ты, то твоё желание с меня. Я даже не буду трахаться с тобой, раз ты так этого боишься.
Вновь смех. Пока он длится, Сева пытается собрать мысли в кучку.
Его только что разыграли. Сделали предметом идиотского пари. И кто?
«Тот, кто тебе нравится», — бухает в голове.
— Разбейте нас! — кричит Серый, и смех, почти утихший, снова набирает обороты. Они, кажется, даже про преферанс забыли.
Пари. На Севу.
На то, что он влюбится в Иссу.
Можно, в принципе, сдаваться сразу. Зачем позориться целых три месяца?
«Затем, что он целых три месяца будет флиртовать с тобой», — снова бухает в голове.
Сева замирает. Смех, разговоры и прочее отходят на второй план.
Три месяца. Три месяца с ним будет общаться Исса. Разговаривать, флиртовать, гулять. Может быть, даже…
Три месяца. Исса. Исса. Исса.
Похоже, наверху всё-таки кто-то есть.
Он сидит под столом ещё некоторое время. Крутит эту мысль из стороны в сторону, рассматривает с разных сторон. Пытается отыскать подводные камни.
Исса. Три месяца. Даже если это просто пари, Исса проведёт с ним три месяца. Даже если будет играть на публику, даже если бросит в конце…
Это отрезвляет. Конечно, бросит.
Но три месяца…
Сева внезапно осознаёт, что вокруг тихо. Заметили его, или…
Вылезает из под стола. В аудитории никого нет. Чертыхаясь, собирает вещи и идёт в сторону двери.
Открыто. Наверху действительно кто-то есть, потому что вылезать из окна второго этажа ему вообще не улыбалось.
Пара ещё не кончилась, поэтому в коридорах тихо, слышны только отголоски преподских лекций, да где-то в углу кричат, явно на кого-то очень сильно провинившегося. Сева бредёт в сторону выхода, тишина вгрызается ему в мозг, но всё не может выбить оттуда мысль, ставшую уже совсем навязчивой.
Исса. Три месяца. Исса. Три месяца. Целых три месяца…
* * *
— Привет. Сева давится сырником и кашляет. Исса падает на стул напротив. Ему не лень было идти из своего корпуса в столовку соседнего — а потом Сева внезапно вспоминает, почему не лень. — Ты ведь Сёва, да? — спрашивает Исса. — Или Сева? С геофака? — Второе, — отвечает он, убирая остатки сырника. — И я с геофака, да. Исса улыбается. Только одна его улыбка выбивает из головы все пробки. — У тебя ведь есть английский? Ты в нём понимаешь? Можешь мне объяснить? Я хотел попросить в пятницу, но тебя не было. Сева чуть не ляпает, что был он, был, но вовремя прикусывает язык. Он, конечно, хотел сдаться, но лучше ему от этого не станет. — Да, я понимаю английский. Что конкретно тебя интересует? — Всё. Вообще всё, кроме алфавита. Поможешь? Разумеется. — Хорошо, — соглашается Сева, и Исса вновь улыбается. — Как насчёт сегодня после четвёртой пары? В коридоре моего корпуса? Второй этаж, аудитория в углу. Сева опять соглашается. Исса буквально спрыгивает со своего места и уносится обратно к себе. Когда его нет, становится чуть легче. Актёрская игра хороша. Но вот сценарий на двоечку. Что Иссе до географа, когда он может попросить любую девчонку с факультета иностранных, и она с него даже кофе не попросит? Он стучит себе по лбу запястьем. Хватит. С одной стороны — хочется признаться, что всё слышал и участвовать во всём этом не хочешь; с другой — всё ещё не покинувшая за выходные голову мысль: как бы ни было обидно, три месяца с объектом обожания того стоят. Когда пара кончается, Сева уже у аудитории, втыкает в телефон. Первокурсники высыпают толпой, и среди этой толпы он замечает Иссу, который хватает его за руку и затаскивает внутрь. — Я попросил ключи, — вертит колечком на пальце, — отдам после пары. Так что там с английским? Сева садится на ближайший стул. — Давай посмотрим, что ты уже знаешь. — Ничего. — Ты учишься семестр, но не знаешь ничего? Исса хмурится. — Я слова не могу запомнить. И времена. Немецкий проще. — Это тот немецкий, где у тебя по восемь видов глаголов в каждом времени?! Он смеётся. — Семь, вообще-то. «Я», «ты», «он», «мы», «вы», «они» и «уважительное». Но это легко запомнить. Там всё логично. Без кучи настоящих времён. Сева потирает виски. Это даже звучит сложно. — А в чём проблема времён? Там тоже всё логично. — Нисколько, — Исса даже дуется. — В чём разница, хочу ли я делать что-то постоянно или вообще? В немецком шесть времён, а не двенадцать или сколько! Сева снова потирает виски. На такой случай у него есть тяжёлая артиллерия. — Знаешь шутку про гуся, который какает? Это одна из его любимых шуток, которую он вынес из английского для запоминания времён. Гусь какает каждый день, покакал вчера и будет какать в будущем — это всё Indefinite, или Simple, которое либо факт, либо постоянно. И это куда легче, чем когда Исса пытается одновременно не смеяться с гуся и рассказать, будто в отместку за времена, про окончания в немецком. Свободное время заканчивается слишком быстро, и когда они выходят из аудитории, Исса, запирая двери, признаётся, что теперь понимает немного больше, чем раньше. Даже несмотря на гусей. — Когда встретимся в следующий раз? — спрашивает, а Сева пожимает плечами: — Я могу задерживаться в любой из дней, так что можем согласовать расписания. Исса кивает и молчит. Всё ещё молчит, когда они сдают ключ и когда одеваются, когда Сева решает вызвать такси, потому что ему просто лень идти пешком. И когда уже стоят на улице, вдруг говорит: — Это был предлог. Можно задать тебе вопрос? Потирает плечи. Отводит взгляд. Но не краснеет, и дыхание не сбивается. Сева вновь мечется между «Ты мне давно уже нравишься, если что», «Я знаю про пари» и «Хорошо, задавай», будто в какой-то романтической новелле, концовок которой он не знает, а перепройти заново не сможет. Исса возвращает ему свой взгляд. — Ты… ты не хотел бы встречаться со мной? — И тут же выпаливает: — Я имею в виду, как пара. Не как друзья. Всё ещё не краснеет, не бледнеет, не тяжело дышит. Сева вот прямо чувствует, как он сам заливается краской, а дыхание набухает в животе и выходить никуда не торопится. — …ладно, — всё же что-то удаётся выдавить из себя. — Я не против. Давай. Исса улыбается, но вот теперь явственно видно, что улыбка напускная. И глаза блестят так, будто он задумал пакость, а не услышал тот ответ, который хотел. Но ведь всё равно блестят. Сева спохватывается, когда телефон пиликает: машина уже подъехала. Пожимает плечами. — Тогда до скорого? — До скорого, — машет ему Исса, когда он садится в машину. Перестаёт махать, когда отъезжает. Это будет куда сложнее, чем Сева думал.* * *
Исса находит его в сети буквально на следующий вечер. «Забыл взять твой номер. Привте1 Ты занят7». Странный вопрос часов в семь вечера, но Сева всё равно отвечает. «Привет! Нет, не занят. Что случилось?». «Иди к униеру если хочешь. Я тебя подохду». Сева думает, что это всё слишком сильно смахивает на развод. А потом думает, что он дурак, потому что уже спускается вниз и выходит из подъезда. Мамы дома пока нет, а до её прихода он, скорее всего, успеет вернуться. От его дома до универа три остановки, но Сева решает пройти их пешком, чтобы хоть немного остудить голову. Это помогает, но едва он видит Иссу, как мозг пустеет, а сердце заходится кастаньетами. Исса притаптывает на месте и, едва видит Севу, чуть ли не бежит к нему. — Ты пришёл! Теперь пойдём! — Куда? — успевает вякнуть Сева, но Исса уже хватает его за рукав куртки и тащит куда-то вдаль. Они идут в другую сторону от универа, буквально квартал или полтора, а потом останавливаются у большой деревянной барной вывески — потому что Сева начинает упираться и тормозить. Исса оглядывается на него с недоумением во взгляде. — Ты… — Это плохая идея! — звучит грубее, чем задумывалось. — Я не пью. Меня с одного стакана уносит. У Иссы дёргается глаз, а потом он вдруг разражается смехом. Вытирает слёзы. — Мы не будем пить. Тут концерт моей любимой группы. Но надо прийти вдвоём, иначе платно. — Ты со мной нахаляву решил музыку послушать? — бурчит Сева, но Исса уже ходит вокруг него, будто осматривая. Придя к какому-то выводу, расстёгивает его куртку — говорит «О, неплохо» при виде футболки с Домом Ветров — лохматит его волосы — Сева пытается не слиться на землю лужицей — и цокает уже более удовлетворённо: — Сойдёт. Нормально выглядишь. — Ну да, — Сева пытается пошутить, — чай в домашних портках меня бы здесь не оценили. — Да не, нормально, — Исса ухмыляется. — Это панк. Почти панк. Там только голыми не ходят. Ответ приходит почти мгновенно: — Тогда надо было надеть мою любимую футболку. С кишом. Исса не понимает. — Я не знал, что ты прям фанат. — Не совсем, — Севе внезапно становится очень смешно. — Там действительно написано «Я люблю Киш». И нарисован киш. Который еда, похожая на пиццу. Исса не понимает ещё буквально полсекунды, а затем его взрывает таким хохотом, что люди вокруг начинают на них коситься. Севу прорывает тоже. Он думает, уже заходя в бар вслед за Иссой, что даже если это всё не взаправду, то выглядит всё равно не так плохо. Музыка, кстати, была неплохой. И безалкогольные коктейли тоже были.* * *
Исса раз в пару дней таскает его на концерты. Как оказалось, в том баре правило: приходишь парами — платишь только за напитки. В формате друзей — которыми они наверняка кажутся со стороны — это тоже работает. Но Севе всё равно некомфортно на публике. Исса стильный. У него куча разной одежды, в зависимости от настроения — приталенная куртка или тяжёлое пальто, широкие джинсы или шорты с узкими леггинсами, массивный рюкзак или маленькая сумка через плечо. У Севы всегда каштановое гнездо на голове, футболки, которые лишний вес даже не скрадывают, и джинсы, и на фоне Иссы он выглядит как современное искусство на фоне Ренессанса. И хотя со второго раза привыкает надевать лучшие и менее запятнанные вещи, это не всегда спасает. Особенно, когда в последний раз Исса цыкает уж совсем неодобрительно и стягивает с себя огромный, почти квадратный шарф. — Держи. Скажешь, что в зале прохладно. — Зачем ты со мной возишься? — внезапно вырывается у Севы. — Я и с твоим шарфом буду выглядеть максимально стрёмно. Исса смотрит на него. В глазах горит огонёк, который не понять. — Ты не выглядишь стрёмно, — в голосе, внезапно, жёсткость. Даже сталь. Сева хлопает на него глазами. Это настолько нехарактерно, что… — Ты выглядишь так, как хочешь выглядеть, — говорит Исса, и огонёк в глазах превращается в кострище. — Если считаешь, что это «стрёмно», исправляй сам, а не ной. Сева не знает, что ответить, поэтому молчит. Только, повинуясь внезапному порыву, берёт Иссу за руку, и тот затихает почти моментально. Так они молчат с полминуты. Сева отмирает первым: — Больная тема? Исса дёргает пальцами, но руку не вырывает. — …немного, — потом внезапно предлагает: — Давай тогда не пойдём никуда. — Ты же хотел… — Потом схожу. Сходим. Завтра другая группа, они мне больше нравятся. Снова молчание. Они всё же разворачиваются и идут в сторону от бара. Ноги ведут обратно к универу, а потом в сторону Севиного дома. — Далеко живёшь? — Недалеко. Но мама гостей не оценит. — Живёшь с мамой? — А что? — Да не. Я далеко живу. Наследство досталось, и я уехал от родных в город. — Не одиноко? — Я сам хотел. А затем Исса вдруг продолжает будто бы ранее начатый разговор: — Посмотри на меня. На кого я похож. Конечно же, больная тема. Сева смотрит. Рыжие длинные волосы. Взгляд отвести не может. Зелёные глаза. — Не так пристально смотри, — говорит Исса, — смущаешь. — Прости. — Ты прости. Я сорвался. Сева замечает: — Ты нормально выглядишь. «Ты прекрасно выглядишь, — думает, но не говорит. — Ты самое прекрасное, что я видел в своей жизни». — Ты так думаешь, — Исса ёжится от холода и свой шарф получает обратно. — Я к этому долго шёл. К тому, что с длинными волосами и в этой куртке буду выглядеть «нормально», а не как непонятно кто. Севе, почему-то, кажется, что Исса обнажается перед ним. Не так, как должен обнажаться такой, как он, человек, перед своим «не-настоящим-а-только-ради-денег» парнем. Он хочет его коснуться, хочет успокоить, но пока совсем не знает, как. — Я выгляжу так, как я хочу выглядеть, — продолжает Исса. — Мне много пришлось пройти ради этого. Ради длинных волос. Ради одежды, — он снова потирает плечи. — И никто больше не говорит мне, как мне надо выглядеть. — Ты нормально выглядишь, — повторяет Сева, — просто я на твоём фоне ужасен. Исса смотрит на него. Тоже пристально. Сева представляет, как берёт его за подбородок и целует туда, куда только может дотянуться — в губы, в нос, в скулы, в щёки, в шею, и… — Ты тоже нормально выглядишь, — слова Иссы сбивают с неуместных мыслей, и это даже грустно. — Есть только пара недочётов. — Каких? Он пожимает плечом и отводит взгляд. — Немного похудеть. И аксессуары. Часы или тот же шарф. Но я тебе не указ. Пока ты сам не захочешь, ничего не произойдёт. Сева возвращается к мыслям о том, что Иссу надо всё же поцеловать. Снова, и снова, и снова, и снова, и снова… Проблема в том, что он хочет, но не может, и даже их фиктивные отношения не прибавляют ему смелости. Так что дальше они идут молча. Потом Сева останавливается. — Я здесь живу, — показывает на свой дом. — Вот моё окно. Спасибо, что проводил. Исса не отвечает. Выглядит слишком покинуто. Севе очень, очень сильно хочется его поцеловать. Когда он уже думает, как будет уворачиваться от последствий, Исса внезапно оживает. Снова улыбается. — Что ж, тогда пока. Наберу тебе перед новым концертом. Сева чувствует себя совсем некомфортно, когда заходит в подъезд, оставляя Иссу в одиночестве. На следующий день с утра делает десять приседаний и двадцать пресса и даже не умирает в процессе. Мама, заходя в комнату, даже всплескивает руками: — Надо же! Для кого я тогда готовила? — Для… меня… — Сева уже лежит на полу, пытаясь отдышаться. — Сейчас я… отдохну… и пойду… завтракать… — Только не умирай тут, — флегматично советует мама. — Если я сейчас буду тебя откачивать, у меня тефтели пригорят, а если закончу с ними до тебя, то ты как раз остынешь. Сева её обожает. — А если честно, Всеволод? — в голосе мамы теперь хитринка. — Влюбился? Мне уже шутить про внуков? — Да, — честно отвечает Сева, уже отдышавшись, — и нет, не надо. Просто не надо. Если он расскажет, то мама расстроится, а если не расскажет, то неловко будет ему; так что он ограничивается простой констатацией факта, и больше ничего не объясняет. Поднявшись, видит сообщение на телефоне: «Прости за вчераЯ лишнего наговорил». И некоторое время смотрит на него в непонятном оцепенении. Потом приходит ещё одно: «Сегодня пойдем7». Отмирает. «Привет! Да, сегодня я свободен вечером. Но заканчиваю поздно, так чт о встреть меня у универа». «Одень футболку с этой штукой которая пицццццца». Сева улыбается как сумасшедший.* * *
Исса потрясающий. С его обрывистой речью. С его цифрами вместо знаков вопроса. С его походами на концерты и в бесплатные театры. Даже когда играет на публику. Когда смеётся над Севиными шутками невпопад. Когда не краснеет, когда они — иногда — ходят, держась за руки. Когда абсолютно не делает вид, что они парочка, пока сидят за английским в клубе математиков. Сева ловит на себе взгляд Серого — часто язвительный и ухмыляющийся. Серый знает, что это игра, а Сева знает, что тот знает. Иногда это ещё больно; не как ножом по сердцу, а как срывание уже зажившей корочки. Но Сева всё равно наслаждается каждой минутой, которую проводит с Иссой, и косые взгляды его нисколько не напрягают. — Я не понимаю, — у Иссы во взгляде искренние страдания. — У нас есть «meet», который «met» во всём остальном, и «shoot», который «shot» тоже. Есть «feed» и «fed». Но почему «keep» превращается в «kept», а не в «kep»? Почему «sleep» это «slept»? Зачем здесь буква? — Чтобы ты помучился, — отвечает Сева. Иссу хочется обнять и утешить, но они на людях, да и сам Сева не знает, надо это или нет. — Я уже мучился в немецком и больше не хочу, — Исса понимает шутку, но всё равно страдает. — «Show» был бы хорошим и правильным. Зачем ему это «shown» в третьей форме? Мне хочется плакать. — Затем, что когда-то всё было хорошо, а потом прошли изменения в языке, — это Ник, который филолог. Он даже палец поднимает, когда говорит. — Как и в русском. Вот скажи мне, какое множественное число слова «дно»? — Дны, — говорит Ник, который философ, и сам же начинает ржать. Часть людей, которые их слушали, к ним присоединяются. Сева с Иссой не в их числе, но Сева изо всех сил сдерживается, а у Иссы такое лицо, будто его сейчас порвёт. — O cholera, dlaczego ja to w ogóle powiedziałem, — Ник демонстративно вздыхает и качает головой. — В каком же отсталом месте я играю в покер… Пока никто вокруг на них не смотрит, Сева опускает руку под стол и касается руки Иссы. Тот вздрагивает, смотря на него. Потом расслабляется и руку не убирает.* * *
Исса потрясающий. Даже когда пишет ему вечером, когда Сева уже почти у универа: «Сегодня никак. Планы появились». Сева долго смотрит на экран телефона. Он купил себе новую футболку и присмотрел часы. Обычные, не очень дорогие; но ему всё равно хотелось посоветоваться с Иссой насчёт того, стоит их брать или нет. «Что случилось?». «Просто не могу. Можешь один сходить». Он всё ещё смотрит в экран. В баре сегодня обещались играть ирландские песни, а это значит, что будет много алкоголя. Да и Сева не знает, сколько стоит билет на послушать, если он пойдёт туда один, а не с кем-то. Да и ирландских песен он не слушает, хотя Исса периодически скидывал ему Green Crow или что-то в этом духе. Да и много чего, о чём он думает, когда барная вывеска уже виднеется вдали, а он сам идёт вперёд, даже не задумываясь. Когда не доходит буквально улицу, останавливается под погасшим фонарём. Исса у входа. Рядом с ним высокая, выше него, девушка без шапки, с короткой светлой стрижкой. Она курит, он пьёт, и оба они переругиваются. Потом девушка смеётся и целует Иссу в обе щёки, обдавая сигаретным дымом. Сейчас, по всем канонам жанра, они оба должны обернуться и увидеть Севу; Исса замямлит что-то неразборчивое, Сева закатит скандал, мол, на кого ты променял меня, а девушка будет молча стоять, а потом растворится в своём дыме, будто была здесь только ради того, чтобы они обсудили отношения. Этого не происходит. Исса кривится от дыма, но не говорит ничего, а девушка похлопывает его по плечу, после чего они оба возвращаются в бар. Сева остаётся стоять под фонарём. — Ты никуда не пошёл? — удивляется мама, когда он возвращается. — Не получилось. По его голосу она догадывается, что что-то не так, но не говорит ничего. Сева идёт в комнату и падает на кровать. Они ведь не встречаются. Только фиктивно. Ради спора. Ради денег. Ради того, чтобы Сева мог потешить свою самооценку, мол, смотри, парень, который тебе нравится, обратил на тебя внимание. Что с того, что у него уже есть кто-то, кто ему действительно нравится? С кем он по-настоящему целуется, с кем ходит на прогулки и в кино, кто живёт у него дома и готовит ему завтраки по утрам. Сева смаргивает слёзы и пытается проглотить ком в горле. Мама заходит в комнату, садится рядом. — Можешь поговорить со мной, если хочешь. Он садится. Смотрит в сторону. Он дурак. Во всяком случае, так себя и чувствует сейчас. Почему-то за тот месяц, что они со своим «я-с-тобой-только-ради-выигрыша» парнем ходили на прогулки и в бар, Сева подумал о том, что Иссе это тоже нравится. Что он не собирается менять Севу с его глупыми шутками и помощью с английским на девушку, которая курит ему прямо в лицо. — Плохо себя чувствую, — наконец, выдавливает из себя Сева. — А эта «плохо» в курсе? — спрашивает мама. Проницательно, как никогда. — Нет. Не знаю. Он снова смаргивает слёзы. — Наверно, не в курсе. То есть, я не знаю, что изменилось бы, если… Если бы Исса узнал. Что бы сказал Севе? «Это моя девушка, а с тобой я только из-за пари, которое я, похоже, только что проиграл»? Нет, точнее: «Это моя девушка. Я из-за тебя проиграл пари». Как раз в его духе — просто и обрывисто. Как и их мимолётные отношения. Отношения, в которые верит только Сева. Становится только хуже. Ком в горле никак не уходит; Сева цепляется за новую футболку, будто пытается вырвать его из себя, потому что тогда ему станет легче — наверно. Кто знает. Открывает рот, и его всё же прорывает: — Я пришёл к универу, я действительно хотел пойти на концерт. Но всё отменилось. — Концерт? — уточняет мама. — Нет, — Сева качает головой. — Мой поход. То есть, я пошёл на концерт, я хотел пойти, подумал, что спрошу, сколько стоит билет, и посижу один, хотя не люблю ирландскую музыку, но потом я… — ком в горле всё ещё мешает даже дышать. — Я просто… Я просто увидел его с девушкой, и не смог… Они меня не видели, а я сам не решался спросить… Потому что я знаю, что это как бы не по-настоящему, но мне очень хотелось верить, что… что всё же… Мама гладит его пальцем по тыльной стороне ладони. Успокаивающе. Понимающе вздыхает, когда лепет Севы обрывается. Потом резко прекращает, отпускает его руки. — Так, подожди. Сева думает, что ждать не имеет смысла — разве что до завтра, потому что он вряд ли сможет держать всё это в себе и не выдать того, что он знает — но не говорит это вслух; точнее, пытается было, но мама вдруг произносит — медленно и раздельно: — Ты сказал «его»? Сева костенеет. — Твой друг был с твоей девушкой? — судя по нахмуренным маминым бровям, что-то у неё не сходится. — Или… я не понимаю. Он пытается придумать что-то, пытается мысленно оправдаться — а потом понимает, что лучше уже не будет, и всё, что осталось сделать — испортить всё окончательно. Все отношения, весь день, всю оставшуюся жизнь. — Мам. Она отвлекается от своих мыслей. — Мне нравится один человек. Но… но это… Сева сжимает кулаки так, что ногти впиваются в кожу. — Это не девушка. Мама смотрит на него с непониманием, а потом он видит, как её глаза сужаются, а выражение лица меняется. Она поняла. Он её расстроил. Сильно расстроил. И решил добить: — Это парень. Он мне нравится. Мама тоже сжимает кулаки. Отводит взгляд. Набирает воздуха так, что её щёки раздувает, а потом выдыхает так, словно худеет на несколько кило. Потом встаёт и уходит. Сева сгибается почти пополам, вцепляется в волосы так, что становится больно, и мелко дрожит, пытаясь при этом нормально дышать. Это единственный способ не разрыдаться окончательно в данный момент. Мама возвращается минут через десять и, судя по звуку, ставит на письменный стол что-то стеклянное. Сева поднимает глаза. Коньяк и стопка. Мама плюхается на стул, открывает коньяк, наливает себе стопку и выпивает залпом. Потом снова выдыхает. Он даже не знает, что ей сказать. — Мам, ты… Она останавливает его взмахом руки. Кашляет. Выдыхает ещё раз. Снова наливает себе, но на этот раз не пьёт. — Так, — говорит хрипло. — Теперь давай всё с самого начала. Сева хочет начать с того, что понял, что он другой, ещё классе в седьмом, на соревнованиях по волейболу. Сказать, что он ещё и поэтому ушёл из секции, когда поползли слушки. Но потом решает, что это не то. Поэтому рассказывает только о последнем. О компашке «математиков» в универе, об Иссе, о его поведении и флирте, о том, что Сева знает об их пари, но просто никак не может с этим справиться. В процессе рассказа мама выпивает ещё стопку. Когда Сева заканчивает, она молчит, поставив локоть на стол и подпирая голову. Сева сжимается, внутренне готовый ко всему — от криков до битья. Мысленно думает, куда пойдёт, если вдруг что-то случится, что-то совсем непоправимое. Мама, наконец, отмирает: — Всеволод, — звучит очень тихо и обречённо, — скажи мне: я очень плохая мать, да? Сева знает и не знает, что ответить, одновременно: — Нет, мам, нет. Это просто я плохой сын… Она снова останавливает его: — Цыц. Опять наливает. Убирает локоть со стола. Снова вдыхает и выдыхает. — Я плохая мать, — повторяет, и Севе хочется провалиться сквозь землю. В глазах предательски щиплет слишком сильно, чтобы сдержаться. Он с ногами забирается на кровать, словно надеется, что это его спасёт. — Я знаю, — говорит мама, — что это вариант нормы. Я же врач, — снова вздох. — Я просто… Для меня это всё равно… дико. Он не смотрит на неё. Она не смотрит на него. — Но. Если ты… В общем… — мама путается в словах, и дело тут не в алкоголе. — Я не собираюсь лезть в твою постель. В твои отношения. Это твоя жизнь, и если ты хочешь… любить мужчин и встречаться с ними, то я ничем не могу тебе помешать, — она смотрит на коньяк, но качает головой. — Ты всё ещё мой сын, даже несмотря на… это, и я всё ещё тебя люблю… Севе кажется, что внутри него взрываются фейерверки. Он спрыгивает с постели, и прежде чем мама успевает встать, стискивает её в объятиях. — …хотя мне нужно время, чтобы всё осознать, — заканчивает она. Потом щёлкает его по лбу, и когда Сева отстраняется, говорит довольно твёрдо: — Но я не хочу знать ни о твоих отношениях, ни о твоей личной жизни, ни вообще о чём-то таком. Только если тебе нужна будет помощь. В остальное время, пожалуйста, не поднимай эту тему. Хотя бы пока я не приму это. Фейерверки всё равно не утихают. — Спасибо, — Сева чувствует, как слёзы всё-таки текут по щекам. — Я тоже очень тебя люблю, — швыркает носом, пока мама вытирает их рукавом. Мама даёт ему время поплакать. Её взгляд всё ещё обеспокоенный. — И давай я проясню пару моментов. Этот… мальчик. Для него это всё игра, да? Фейерверки затихают. Сева всё равно чувствует себя лучше, чем до этого. — Да, мам. Я в этом уверен. Но… несмотря на это, я… — он тоже вздыхает. — Я знаю, что всё это неправда, но даже если так, то всё равно рад его вниманию. Ничего не могу с собой поделать. Она хмурится. — Но если он с тобой флиртует — это ведь до сих пор так называется? — это значит, что он… такой же? Не по девочкам? Сева тоже хмурится. Отводит взгляд. Это может быть правдой. А может быть знаком того, что Иссу не зря взяли в театральный. Мама снова садится. — Когда я была влюблена в твоего папу, — начинает очень осторожно, — он встречался с другой девушкой, хотя оказывал знаки внимания и мне тоже. Тогда я решила… Я была не очень умной, и я говорю тебе это первый и последний раз, — она усмехается, и Сева смеётся тоже. — Я решила: «Ах так! Тогда я покажу тебе, что ты потеряешь, если не станешь моим!». И показала, как видишь. Та девушка очень долго злилась, что я отбила её парня. Хотя знаешь, думаю, она потом сказала мне спасибо, потому что вышла замуж за нефтяника и теперь живёт в коттедже. Думаю, может зря, я это сделала тогда, а? Они смеются оба. А потом до Севы внезапно доходит: — Подожди… Мам? Ты мне предлагаешь — что? Отбить его? Флиртовать с ним в ответ? Она пожимает плечами. В глазах искорки. — Он играет с тобой, и ты не против. Так что ничего не мешает тебе поиграть с ним в ответ. В конце концов, ты достаточно долго был хорошим мальчиком, Всеволод, чтобы теперь тебе было позволено стать плохим. Это даже звучит дико. Это звучит очень странно. Это звучит… Заманчиво? Сева думает над её словами. Очень долго. Уже с утра решает, что пропади всё пропадом.* * *
На большом перерыве топает в соседний корпус, находит Иссу в столовой, плюхается рядом. — Привет. Тот машет рукой, жуя. Волосы собраны в хвост. На столе тетради и остаток сэндвича. Рюкзак висит лямкой на краю стула, из маленького кармана торчит термос. План у Севы простой — играть, пока он может играть. Почти два месяца он сможет наслаждаться компанией Иссы. Потом — просто скажет, что всё знает. И уйдёт. Оставит ни с чем. Переиграет и заставит задуматься. Будет непросто, но он справится. — Не смог вчера, не обижайся, — говорит Исса, когда дожёвывает. — Сестра приехала в гости, пришлось её в бар тащить. Иначе не отстала бы. Но она должна скоро уехать, не парься. Сева моргает, на мгновение забывая о плане. Это была сестра. Он надумал себе кучу всего лишнего, а это всего лишь была сестра. Облегчение скатывается, как Сизифов камень с горы. Севе даже кажется, что он стал на несколько килограммов легче. Но одновременно с этим приходит странная мысль: Исса просто встретил сестру и пошёл на концерт с ней; это не звучит так уж критично. Зачем ему оправдываться перед Севой? Впрочем, планам это даже помогает. — То есть, теперь тебе вообще не до прогулок? — Да не, — Исса снова кусает и продолжает с набитым ртом: — Наововоф, вома не вофу фоявляфьфя. Вефиф она меня. — Может, тогда в кино? Он перестаёт жевать. В глазах искреннее удивление. — Ффо? Сева пожимает плечами, будто и сам удивлён. — Ну, ты же меня зовёшь постоянно куда-нибудь, так что я тоже решил. Сходим в кино, а затем в кафешку. Вечер четверга у тебя свободен? Актёрский кружок Иссу может выгонять из своих рядов. Или, наоборот, давать лучшие роли, потому что так хорошо изумиться вряд ли сможет кто-нибудь ещё. Он проглатывает огромный кусок, почти не жуя, и отвечает: — Ну… хорошо, — а затем всё же вспоминает о своей игре и улыбается. — Будет неплохо. Я заканчиваю в четыре. — Значит, кино в шесть, — подводит итог Сева. — Напишу тебе ближе к дате. Поднимается и уходит. Затылком чувствует, как Исса смотрит ему в спину, и хихикает про себя. Кажется, это даже легче, чем он думал. В тот же четверг оказывается, что вообще всё просто. Исса не против мультов, не против сидеть на заднем ряду в полупустом зале и вообще не против того, что Сева шёпотом комментирует каждые пять минут фильма — напротив, фыркает и закусывает костяшки, чтобы не ржать в голос. Только вот удивляется чаще, чем обычно. Первый раз — когда Сева оплатил билеты; ничего страшного, на сайте кинотеатра была дикая акция. И второй раз — когда уже после кино платит в кафе; тоже ничего страшного, потому что деньги у него всё равно есть. Когда Сева предлагает сходить на новый фильм на следующих выходных, удивление переходит в неловкость. — Не надо, — говорит Исса, не смотря на него. — Давай без кино. — Но ты же водил меня на концерты. — Это были бесплатные концерты, — подчёркивает он. — А ты на меня деньги тратишь. Я не могу так. — Что в этом такого? — Сева хмурит брови. — Мы же встречаемся. Слово «встречаемся» — щелчок выключателя, внезапно красящего щёки Иссы ярким цветом. Он отодвигает тарелку, хватает стакан с газировкой и не успокаивается, пока не допивает её до конца, словно охлаждаясь. — Что не так? — спрашивает Сева. Исса ставит пустой уже стакан. — Всё нормально. Просто не надо. — Почему? Исса пожимает плечами. — Не люблю быть в долгах. — Тогда будем напополам, по-честному, — предлагает Сева. — В следующий раз ты меня кормишь. Это его устраивает. — Только не бери лобстеров в вине. Да и они невкусные. Они смеются. Неловкость постепенно пропадает. Слегка розовые щёки Иссы — нет. Таким Исса ему нравится даже немного больше. Когда они как будто делят обязанности. Если концерт с Иссы, то кафе с Севы, если кино с Севы, то с попкорном всё наоборот. Когда они гуляют вместе, но без болтовни ни о чём, а отвечая на вопросы. Как тебе учёба? Что ты любишь из музыки? Кто сильнее — Годзилла или Кинг-Конг? Со стороны действительно смотрятся, словно парочка. Сева вбрасывает в этот костёр отношений на пару поленьев больше, каждый раз. И наблюдает за Иссой — как он смущается, как качает головой, говоря «Не надо», но всё равно соглашается, как смеётся — иногда невпопад, а иногда над совсем несмешным, но, похоже, уже честно. Улыбка становится искренней — Сева и сам не понимает, как он это замечает. Просто останавливается и смотрит. — Что? — Исса перестаёт улыбаться. — Всё в порядке, — отвечает Сева. «Я всё ещё тебя люблю», — добавляет он мысленно. «Математики», конечно, не могут не заметить. Сева периодически ловит на себе взгляд Серого, замечает, как Исса с ним разговаривает, и иногда это бьёт по сердцу. Поэтому как-то он предлагает: — Может, не пойдём на математику сегодня? — Договорились, — соглашается Исса. И вместо игр в «Двадцать одно» они идут на квест, где благополучно не могут выбраться из комнаты, но всё равно веселятся. Особенно после, когда сидят на скамейке, и Исса притирается плечом к плечу Севы и хихикает, рассказывая, что он бы вот-вот вышел, если бы только догадался потянуть палку за камином. «Я всё ещё люблю тебя», — про себя повторяет Сева. Ему, почему-то кажется, что несмотря на свою популярность, Исса одинок. Они встречают его знакомых из универа, и почти с каждым из них он перебрасывается парой слов, но Сева ни разу не видел, чтобы он переписывался с кем-то долгое время, кроме чата его группы. Ему никто не звонит, кроме родных, с которыми он — Сева слышал пару раз — общается в формате «Да. Всё в порядке. Нет. Не собираюсь. Спасибо. Пока». А потом поясняет: — Мама. Спрашивала, приеду ли я в конце месяца. Не смогу, у меня семинары. — Отчим. Хочет, чтобы я уволился и ушёл к нему подрабатывать. Вот ещё. — Сестра. Хочет опять перекантоваться с неделю. Сказал, чтобы искала себе гостиницу. Сева не понимает, за что Исса пытается извиниться каждый раз. За грубость? За то, что отвлекается? Спрашивать не решается, потому что это не его дело. Просто пожимает плечами, словно говоря, что если что, то он здесь и с ним можно поговорить. Исса это и делает как-то раз. Смотрит на звонящий телефон, сбрасывает звонок и возвращается к их разговору. Как бы мимолётом поясняет: — Не хочу сейчас болтать по телефону. С тобой интереснее. «Я люблю тебя, — думает Сева. — Я очень сильно люблю тебя». Исса — биолог. Зоолог, точнее. Учёба даётся ему плохо, но он всё равно старается, потому что любит это. Это видно, когда они с Севой идут в зоопарк. На Иссе лёгкая приталенная куртка и зауженные джинсы; с собранными в косу волосами он похож на девушку больше, чем на парня, поэтому то, что они идут вдвоём, иногда цепляясь за руки, ни у кого не вызывает подозрений. Иногда — потому что Исса периодически чуть ли не вырывается далеко вперёд, чтобы попялиться на вольеры и животных внутри. Особенно, когда они доходят до «птичьей улицы». — Попугаи! — доносится до Севы его голос, высокий от удовольствия. — Cacatua moluccensis! Psittacus erithacus! Amazona amazonica! Ты знал, что их до сих пор едят в Латинской Америке? Это белый попугай, серый попугай и зелёный попугай. Сева в них не разбирается, но то, как разбирается Исса, наполняет его необъяснимым удовольствием до самых кончиков пальцев. — Тебе это действительно нравится, — усмехается, подходя ближе. Исса поворачивается к нему. — Я знаю латинские названия пятидесяти видов попугаев, — говорит, смешно нахохлившись от важности. — Обожаю их! Затем вновь разворачивается к птицам. — Надо было давно сюда прийти, — произносит, скорее, для себя, чем для других. — Ты не был в зоопарке? — Ни разу — до сегодняшнего дня, — отвечает Исса, с восторгом наблюдая, как два попугая кричат друг на друга. — Я же не местный. Да и я думал, что это очень дорого. Не знал, что по студаку можно дешевле. Но со мной никто не пошёл бы всё равно. Он замолкает. Севе кажется, что, скорее, от неловкости, чем от того, что ему больше нечего сказать. — Я же пошёл с тобой, и вполне неплохо провожу время. Хотя океанариум мне нравится больше. — О да, — Исса всё ещё не отрывается от попугайного балагана. — Но там я тоже не был. — Тогда как насчёт следующей пятницы? Вообще, это уже не входит в игру. Просто… С одной стороны, Сева тоже хочет сходить посмотреть на рыб. С другой — Исса отрывается от птиц, смотрит на него, и в его взгляде — абсолютно нечитаемое выражение. — …это дорого, — его голос очень хриплый. — Это очень дорого. Сева пожимает плечами. — У меня дядя там работает. Так что один раз в году я уж смогу сходить посмотреть бесплатно. А за второй билет заплачу. Исса трясёт головой. — Нет, — в голос возвращается яркость. — Не надо. Я не расплачусь с тобой. — Купишь нам кофе. Сегодня и в пятницу. Давай же, соглашайся. Это совсем не входит в игру. Выглядит, скорее, так, будто Сева действительно верит, что всё это взаправду. Ему хочется верить. Исса открывает и закрывает рот, отводит взгляд и явно чувствует себя одновременно неловко и здорово. Когда он закусывает губу, говоря «Ладно», Севе хочется поцеловать его куда больше, чем обычно. А уже в океанариуме его настолько клинит от чувств — радость, восторг, обожание, восхищение — что Севе кажется, что Исса нормальным больше никогда не будет, а он сам может делать с ним всё, что угодно. Ограничивается тем, что крепко обнимает уже на выходе, и почти не дышит, когда Исса так же крепко обнимает его в ответ.* * *
Исса как солнце. Жить без него не можешь и хочешь, чтобы оно светило дальше и дальше и никогда не угасло. Сева ловит кайф от прогулок после универа и посиделок в кафешках, от бесплатных концертов и ночных театральных постановок, от попугаев в зоопарке и акул в океанариуме, от себя, от жизни, от Иссы. От того, как он улыбается, как он смеётся, как он разговаривает; как повышается его голос, когда он в восторге, как понижается, когда расстроен или удивлён. От родинок на щеках, от длинных ресниц, от волнистых ярких волос, от тонких пальцев с короткими ногтями. От приталенной куртки и шорт с леггинсами или от широких джинс и тяжёлого пальто; от собранной косы за спиной или растрёпанного хвоста на затылке; от наплечной сумки или массивного рюкзака. С о л н ц е . Исса, кажется, тоже вполне этим доволен. — Ты выглядишь счастливым, — замечает как-то раз, когда они сидят напротив друг друга с мороженным в стаканах. — Я и так. — Но при этом не ешь, — тыкает ложкой в чужие фисташку, шоколад и мяту. — Я на это претендую. Просто чтоб ты знал. Сева тут же отправляет в рот один из шариков. — Не ххехеххуй, — парирует с полным, но открытым ртом, пытаясь хоть немного согреть язык, — а хо хаххихеехь, хах я, — а потом переводит, потому что из-за своего смеха Исса вряд ли услышал хоть половину фразы. Отсмеявшись, он делает непонятные пассы руками. — Ты не жирный, ты… плотный. И ты меньше ешь, чем раньше. Скоро будешь дрыщом, как я. — Ты не такой уж и худой, — Сева принимается за следующий шарик. — Худой, — убеждённо заявляет Исса. — Дрыщ. Глиста. Шпала электрическая. У меня рёбра торчат, как у доски для стирки. Толстым быть лучше. — Хочешь, чтоб на тебе джинсы лопались? — Не настолько толстым, — соглашается он. — Ну… Как ты. Чуть худее, наверно. У тебя классная фигура. Сева перестаёт есть. Ему начинает казаться, что разговор ведёт не в ту плоскость. — Тебе нравится моя фигура? — Ну, — Исса снова будто колдует, — неплохо. Хорошо. Нормально. Слушай, я не знаю. Всё лучше, чем моя. Сева откладывает ложку в сторону. Бросает на стол локоть, опирается на него подбородком. Смотрит. Говорит: — Мне нравится твоя фигура. Нравится талия и твои приталенные футболки. Нравятся твои ноги, в лосинах или джинсах. Руки. Ладони. Ключицы. Шея. Лицо, в конце концов. Глаза. Нос. Ресницы… С каждым словом Исса всё краснее. Хватает стакан с мороженым, и Сева удивляется, как клубника с шоколадом ещё не вскипели в чужих руках. Ест. Молча. Как-то даже судорожно. Сева замолкает и делает то же самое. Они молчат остаток времени — немного, потому что продавец тычет им в график работы кафе. Когда расходятся, Исса вдруг хрипло произносит: — Мне тоже… твои футболки. И уходит быстрым шагом, прежде чем Сева успевает даже осознать, что это был комплимент. И не чему-нибудь, а его телу. Мама тоже замечает перемены. — Ты похудел! — радостно восклицает в какой-то из дней, когда им удаётся позавтракать вместе. Сева осматривает себя. Вроде, не сильно и похудел. Ему, во всяком случае, незаметно, о чём он и сообщает. — Ты и так был не сильно полненьким, так что не обижайся, — дипломатично замечает мама, допивая чай. — Просто раньше ты был… круглее. Теперь у тебя есть фигура. Если так пойдёт и дальше, то я всё же пущу твою старую одежду на тряпки для пола. — Подожди, мы же, вроде, договорились, что оставим их как парашюты? Они смеются вместе. Потом принимаются за блинчики. Потом мама вдруг говорит: — Это из-за твоего мальчика? Сева давится остатками чая. Откашливается и говорит хрипло: — Ты же, вроде… не хотела об этом говорить. Она скрепляет руки в замок. Стреляет глазами сначала в потолок, а потом обратно в Севу. — Не хотела. Но… я много об этом думала. Я всё ещё против того, чтобы ты водил своих… парней домой, но… Мне кажется, что, даже несмотря на то, что вы играете, твой мальчик очень хорошо на тебя влияет. Сева снова давится, всё теми же остатками чая. Он… он почти даже забыл, что это всё ещё игра. Что Исса хочет облапошить его, а он хочет облапошить Иссу. И, если честно, чем больше он пытается себя в этом убедить, тем хуже у него получается. Мысль не даёт покоя — ни утром, ни в автобусе, ни на парах, ни после. Всё вокруг — театр, а Исса — главный актёр, в то время как Сева — мешочек, который используют, чтобы задвигать занавес. И он уже забыл о том, когда будет срок окончания пари. И он ловит себя на мысли, что не хочет… — Что-то не так? Сева даже вздрагивает. Исса смотрит обеспокоенно, по-настоящему обеспокоенно. — Ты смурной весь день, — поясняет. Сева не отвечает. Потом всё же говорит: — Давай без прогулок сегодня? Плохо себя чувствую. Исса расстроен — опущенные плечи, потерянное лицо. — Извини. — Нормально всё, — машет он головой. — Тогда поеду на смену. Хорошего вечера тебе. Касается его ладони и уходит — всё ещё опущенные плечи. Сева возвращается домой полностью опустошённым. Падает на кровать. Когда открывает глаза, на улице уже вечер. Берёт телефон и пишет: «Извини за сегодняшнее. Я действительно плохо себя чувствовал». Ответ приходит почти сразу: «Сейчас тебе лехче7». «Да. Я спал весь вечер». «А я работал. Расстроился изза того что прогулка отменилась» «Иизвини» «Все норму меня куча чаевых. Кино будет с меня». Сева никак это не комментирует. Смотрит в потолок. Думает, постукивая пальцем по крышке телефона. «Можно я скажу етбе кое-что?». «*тебе». «Что7» Если Исса проиграет в споре, ему придётся выполнять желание Серого. «Ты мне нравишься. Сильно». Затем Сева переводит телефон в режим полёта, потому что боится того, что может или не может последовать. Когда снимает его, уже ложась, видит, что не произошло ничего. Разве что географы завалили весь чат вопросами, когда у них тест. И уже потом, когда почти спит, а день переваливает на следующей, получает короткий телефонный «пилик». «тыт оже». После этого они не видятся почти неделю.* * *
Севе ко второй паре, но в восемь его внезапно будит сообщение от Иссы: «Не ходи сегодня к математикам». «Почему?» — набивает он в ответ. «Просто не хди». «Что случилось?». На это ответа нет. Раз ему всё равно не спится, Сева просыпается и идёт завтракать и чистить зубы. В ванной пытается размышлять о том, что это может значить, но в голову не приходит абсолютно ничего. В универе он ищет Иссу. Знает, что тот ещё болеет — сам об этом говорил — но всё равно грустно. Сосредоточиться не удаётся, а на третье «Что-то не так?» Сева до сих пор не получил ответа. После первой — для всех остальных второй — пары его ловит Дима с его факультета, несильно сжимает плечо. — Эй, ты играть идёшь сегодня? — Но встреча же не сегодня, — изумляется Сева. Дима только ухмыляется: — У нас сегодня праздник, и мы решили собраться лишний раз. Да ладно, Сёвка, пойдём! Повеселишься. На самом деле, Севе вообще не хочется, но непреодолимая сила тянет его идти вслед за третьекурсником в другой корпус. Уже на подходе он всё-таки спрашивает: — А что за праздник? — Да так, — Дима дёргает половиной корпуса, — фигня фигнёй, но будет весело. На подходе к аудитории он останавливается, втыкает в телефон на пару секунд, а потом идёт дальше, на ходу доставая из карманов и надувая синий шарик. Та сила, которая тянула Севу вперёд, внезапно начинает гнать его назад. — Я думаю, я пас на сегодня. Дома дел много. Дима пихает шарик ему в руку и подталкивает, уже к дверям. — Я же говорю, да ладно! Иди, повеселись! И прежде, чем Сева успевает что-то сказать, его буквально впихивают в учебную каморку. Резкий звук болью отдаётся в голове; шарик лопают прямо у него над ухом. Свет ударяет по глазам. Сева жмурится, поднимает голову, и это самое плохое решение в его жизни. Потому что сверху, по ощущениям, на него рушится потолок с кучей верхних этажей, погребая его под собой почти полностью. В уши забилось непонятно что, но он слышит голос Серого. Не разбирает слов, но понимает суть. Поздравляем с выигрышем! Глаза щиплет и режет, слёзы текут. Твой друг не хотел делиться своей победой, То, что на него рухнуло, оседает на губах и языке. Мука. поэтому мы очень вежливо забрали у него телефон Он пытается протереть лицо, но становится ещё хуже. и пригрозили, что нам тоже нужно порадоваться за тебя часть слов тонет в непонятном грохоте, и спустя пару мгновений становится понятно, что это смех. Посмотри на него, видишь, как он рад? А ты рад? Смех теперь везде, во всех промежутках и пустотах вокруг. Попроси его с тобой поделиться, вряд ли он откажет Над ним смеются все, только вот у Севы нет телекинеза, чтобы это прекратить. Он вытирает лицо рукой и с трудом разлепляет глаза. На лице Иссы, почти зажатого между двумя парнями, неподдельный ужас. Сожаление. Он единственный, кто молчит среди этого гвалта, но не делает больше ничего, чтобы это прекратить. Сева разворачивается и уходит. Возможно, кто-то и кричит ему вслед — в коридоре, на вахте, на выходе с территории универа — но он этого не слышит.* * *
Он едет домой на трамвае. На задней площадке вокруг него образуется пустое место. Мама дома. Она всплёскивает руками, видя его, но ничего не говорит. Не время. Сева заходит в ванную и встаёт в ванну прямо в одежде. Сначала долго обхлапывает себя, потом отдельно джинсы, футболку, толстовку, рюкзак, высыпает ещё сухую муку из ботинок и носков. Залазит под холодный душ. Расчёской, лежавшей на стиралке, вычёсывает уже тесто из волос в течение очень долгого времени. Забрасывает под воду вещи. Сперва проходится мылом, убирая всё то же тесто, потом убирает всё сразу в стиралку и запускает. Выходит и идёт в свою комнату. Там переодевается. Мама ждёт его на кухне. Сева плюхается на стул и рассказывает всё. Когда заканчивает, мама вздыхает. — Если хочешь, можем забрать документы. Сева мотает головой. Не стоит из-за этих идиотов вот так резко перечёркивать свою жизнь. Особенно, в вузе, куда он, если уйдёт, вряд ли попадёт снова. Правда, если его снимали, и если это всё всплывёт, ему всё равно придётся уйти. Переехать. На другую планету. Где нет интернета и гомофобов. Она кладёт свою ладонь на его руку. — Я рядом. Если хочешь поговорить, то я всегда тебя выслушаю. Он не хочет. На самом деле, он думает, что он сам идиот. Потому что забыл. В какой-то момент позволил себе поверить, что это всё-таки не игра. Что Исса решил, что ему дорог Сева, а не выигранные бабки Серого. Что у них, возможно, что-нибудь получилось бы по-настоящему. Мама ставит перед ним кружку с чаем и тарелку с булочками. Сева молча съедает все. В конце концов, тут нет никого, кто бы сказал ему что-нибудь по поводу сладкого и лишнего веса. Он видел его лицо. На какое-то мгновение поверил, что Исса делает это всё не по своей воле, что он сейчас сорвётся, подымет крик о том, что всё это дико, что это надо прекратить. Но ничего из этого не случилось. Хотя он же предупреждал. «Не ходи сегодня к математикам». Если оправдывать его, получится, что Сева виноват сам. А разве не так? Он виноват с самого начала. Надо было сразу сказать, что всё знает и не позволит втянуть себя в эту ерунду, а не изображать из себя влюблённое невесть что, воркуя с парнем, который ему… всё ещё нравится. Которого всё ещё хочет… Сева пьёт чай, а мама моет посуду. Когда на дне кружки остаётся совсем немного, в дверь звонят. Причём это именно звонок, а не домофонная трель. Мама хмыкает: — Странно. Откроешь? У меня руки мокрые. Сева идёт к двери, допивая остатки чая. Включает свет в коридоре. Пытается посмотреть в глазок, но в подъезде темно, поэтому он чертыхается и распахивает двери. Потом роняет кружу. Она разбивается с диким грохотом, и мама обеспокоенно кричит с кухни. За дверью Исса. Его одежда выглядит так, будто его валяли по земле — пыль, грязь, обрывки ткани. Кожа пятнится ссадинами и синяками так, что он держится за рёбра, пытаясь стоять прямо. Его волосы будто обрезаны секатором. В одном месте не хватает половины длины, в другом — почти под корень. Ему очень плохо. На Севу он не смотрит. Когда хочет что-то сказать, изо рта выбегает струйка крови. Сева думает, что мама будет злиться, когда он всё-таки приведёт домой своего «наверно-всё-же-не-своего» парня. Но всё равно затаскивает Иссу внутрь, крича ей, и всё равно она прибегает с кухни и так же роняет тарелку, которую держала в руках. Они с мамой работают сообща. Пока она мажет синяки Иссы антисептиком и обезболом, Сева колдует с ножницами над его причёской. Волосы выстрижены клоками, так что точно подобрать, сколько отрезать, невозможно; в конце концов, он останавливается на длине в два пальца — лучшее, что может предложить. Исса не сопротивляется, даже не поднимает головы. Без своей гривы он выглядит непривычно, но он — всё ещё он, даже в синяках и с короткой стрижкой. Когда лечение заканчивается, мама кивает гостю, а потом выходит из комнаты. Сева идёт за ней, прикрывая дверь. Мама садится на табуретку в прихожей и смотрит на него. — Твой мальчик сегодня ночует здесь. Севе кажется, что он ослышался. — Подожди, ты же говорила… — Да, говорила. Но ему плохо, а он выглядит нормально, а не как все те, крашеные. И ведёт себя нормально, хотя я думала, что будет хуже. И к тому же, похоже, хочет поговорить с тобой. Тон мамы внезапно становится заговорщическим, и она принимается спешно надевать сапоги: — Съезжу в магазин, куплю вам чего-нибудь вкусного. — Мама! — Цыц! Наберу, как соберусь домой. Думаю, в часик уложусь. — Мам!! — Цыц, я сказала! — она уже в куртке и открывает двери. — Встретишь меня с сумками потом у подъезда. И уходит. Когда дверь за ней закрывается, Сева прижимает к ней руку, словно пытаясь окончательно поверить, что мать только что оставила его наедине с его «она-думает-он-и-вправду-его» парнем. Спохватывается, собирает осколки кружки и чашки с пола и относит их на кухню в мусорку. Затем возвращается в комнату. Исса всё сидит на диване, не шелохнувшись. На нём большая старая Севина рубашка и такие же большие старые его шорты. Руки на коленях, голова и плечи опущены. Теперь уже короткие волосы торчат в разные стороны, и Сева видит едва-едва начавшие отрастать светлые корни. Он не знает, что сказать, поэтому просто садится рядом, и они сидят так, кажется, так долго, что мама давно уже должна была вернуться, даже если за «чем-нибудь вкусным» уехала в соседний город. — Извини. Исса всё ещё не поднимает головы, и его тихий голос звучит до ужаса странно и незнакомо. Сева не знает, что сказать, поэтому ограничивается кратким: — Ладно. Они снова сидят молча. Мама, видимо, решила уехать в магазин в другую страну. На этот раз начинает Сева: — Я всё равно знал, что вы надо мной стебётесь. Подслушал тогда про ваше пари. Исса не отвечает. Мама говорила, во время лечения, что у него полно синяков и, судя по всему, трещина в ребре, но несерьёзно. Зубы не выбиты, но язык прикушен, поэтому и кровь текла. В остальном, ничего плохого. Сейчас Севе кажется, что Иссе намного больнее, и чем больше он об этом думает, тем больше внутри него вскипает злость. Он пытается успокоить себя тем, что это всё изначально было подставой, но у него плохо получается. Очень плохо. Он хочет затащить Иссу в больницу завтра, на всякий случай. И плевать, что прогуляет пары. Он хочет вернуться в универ и размотать там абсолютно всех. И плевать, что после этого его точно выгонят. — Я не хотел, чтобы ты приезжал сегодня. А ты всё равно приехал. Исса всё ещё говорит тихо. — Знал, что будет какая-нибудь херня. Хотел тебя уберечь. Не смог. Совсем затихает, так что его едва можно разобрать по губам. — Телефон забрали и не вернули. Надо было пароль ставить. Тогда никто не прочитал бы… Сева молчит. Потом всё-таки спрашивает: — Это за это тебя так… избили? Исса невесело усмехается: — Нет. Это было желание Серёжи. Он хотел меня, цитирую, «отмудохать и выдрать эти сраные патлы». Так что я ему позволил. Снова тишина. До Севы медленно доходит, но всё же доходит. — Но ты же выиграл? — Исса вздрагивает при этом слове. — Почему ты исполняешь его желания? Исса ёжится. Даже остатки гривы, кажется, поникают ещё больше. — Я не выиграл, — шепчет. Его руки всё ещё лежат на коленях. Сева, сам не понимая, что делает, тянется и цепляет чужой мизинец своим. — Что случилось? Исса поднимает голову. Смотрит на него. — У нас было пари. Оно заключалось в том, чтобы ты влюбился в меня за три месяца. Там не было ни слова о том, чтобы я… Вновь утыкается взглядом в колени. Дёргает лопатками. — …чтобы это сделал я, — заканчивает почти невесомо. — Чтобы я… И когда я сказал об этом, Серёжа сказал, что тогда это проигрыш. И… я с этим согласился. «Чтобы ты сделал что?» — хочет спросить Сева; но едва открывает рот, как реальность и понимание ударяют его прямо в голову, и он едва не задыхается от наплыва чувств. — Ты… Исса сжимает кулаки. Голос трясётся так же, как и руки. — Ты знал, что это игра. Но всё равно потащил меня в зоопарк. И в океанариум. И кормил в кафешках, и помогал с домашкой, и… и зачем? Для чего? Чтобы тебя унизили? Сева молчит. Наплыв чувств уходит, словно волна, даёт нормально дышать, но не приносит ответа на вопрос, потому что Исса, кажется, не понимает сути. — Зачем? — повторяет. Новая волна приносит осознание, что нужно сделать, поэтому когда Исса в третий раз спрашивает «Зачем?», Сева его целует. Реальность лучше, чем мысли и фантазии. У Иссы мягкие губы, со вкусом эвкалиптового бальзама. Такие же мягкие волосы, если запустить в них пальцы. И если уложить его на диван, он, наконец, зажмурится, кажется, полностью, растворившись в ощущениях, потому что когда Сева отрывается от него, и Исса открывает глаза снова, взгляд у него абсолютно отсутствующий. Он фокусируется лишь на его губах, когда Сева облизывает их от эвкалипта, а зрачки расширяются ещё больше. — Даже не знаю, зачем, — говорит Сева; их друг от друга отделяет буквально несколько сантиметров. — Но ты немного потерял, когда отказался от выигрыша. Ты всё ещё выиграл меня. — Тебя?.. — Исса всё ещё отсутствующе пялится на него. — Но… О. О, — взгляд становится осмысленным лишь для того, чтобы снова размыться. — Да, я… Да… выиграл… — он жмурится и трясёт головой, пытаясь вернуть себе остатки разума, но у него явно не получается. — Сделай так ещё раз. Сева делает. Окончательно стирает с чужих губ остатки бальзама, колет чужие щёки своей едва отросшей щетиной, выцеловывает дорожку от чужого подбородка до чужих ключиц и наслаждается — слушает тихое дыхание, переходящие в стоны, чувствует, как пальцы цепляют его за футболку, а колени упираются в бёдра, и… Трель телефона прерывает их, заставляет чуть ли не подпрыгнуть и стукнуться лбами. Сева хватает звонилку, не глядя: — Да?! — Я надеюсь, вы соскучились по пицце, — голос мамы из динамика звучит очень громко, — так что спуститесь и помогите мне её донести. Он не знает, кому принадлежит расстроенный выдох — ему или Иссе. — Ты же сказала, что позвонишь, когда соберёшься домой! — Я не поняла, Всеволод, — театрально расстраивается мама, — ты что, не хочешь пустить домой собственную мать? Меня не было дома больше часа, слышишь! Я тоже голодная! Сева говорит, что, конечно, он пустит её домой. Сейчас, только наденет тапки, и сразу же спустится. Поднимается, и Исса встаёт вслед за ним. Он тяжело дышит, его глаза блестят, а губы раскраснелись от поцелуев, и даже с синяками и царапинами он всё равно самое совершенное, что Сева видел в своей жизни. Только вот останавливается в дверях комнаты. Зажимается. — Я… Сева смотрит на него через плечо, щёлкая замком. — Прости, — снова бормочет Исса и снова отводит взгляд. — От меня одни проблемы. Я, наверно, поеду домой, раз вы… Сева берёт его за руку и подтягивает к себе. Снова целует. Отрывается буквально за секунду до того, как Исса снова превратится в желе — на самом деле, они оба и не против. — Она сказала «вы», — замечает Сева, всё-таки отрываясь от своего «уже-вроде-бы-настоящего» парня, — и «спуститесь и помогите». К тому же, я хорошо знаю свою маму, и если у неё в багажнике меньше четырёх пицц, значит, её подменили пришельцы. Он отпускает Иссу окончательно и открывает двери. Снова смотрит через плечо — и подмигивает: — К тому же, я более чем уверен, что она тоже хочет с тобой познакомиться.
