Исповедь

       – Все люди грешны, Ангел мой.        В беспросветном мраке разнесся негромкий, слегка хриплый голос, гулким эхом отскакивая от некогда обширных стен Мёртвой цитадели, после чего растворялся в воздухе вместе с теплым паром, выходящим при каждом рваном вздохе из полуоткрытых губ. Пустой взгляд фиолетовых глаз был устремлен ввысь, разглядывая ночное небо. Прекрасное, вдоль и поперек усыпанное мерцающими звездами, что завораживали своей красотой.        Прекрасный замок был разрушен, оставив после себя лишь малую часть, что была легко надломлена, словно ветка осины или духовный стержень чьей-то души, которая медленно погибала и сгорала, превращая свои неповторимые, бестелесные черты в липкую копоть.        На одной из величавых колонн, что рухнула под натиском свирепой паранормальной силы, с великолепным изяществом восседал человек, чей силуэт более напоминал фигурку самой искусной французской модели, за которую художники готовы платить миллиарды долларов, называя сия персону ничем иным как дарованным свыше божеством. Казалось, сам Аполлон спустился с небес, чтобы уберечь мир от всеобщего гниения, покровительствуя над его избавлением от людского греха. И так мог подумать каждый, кто не знал, что вместо Олимпийского бога пред ним предстал сам Сатана, переодетый в миловидное обличие невинного парня.        Пурпурный взгляд Демона с едким безразличием прошелся по каждому собравшемуся воедино созвездию, как будто читая сулившие им послания и намеки на ближайшее будущее. Может быть, что-то они и предвещали, однако Демон-Достоевский далеко не прорицатель, да и в астрологию никогда не верил. Его взор скользнул чуть ниже, очередной раз пробегая по разбитым стенам, а точнее их остаткам, что не так давно возвышали этот дворец в небеса, а высотой своей придавали ему шарм. Вероятно, ему хотелось запечатлеть это место в своей памяти, ведь именно здесь, начиная с этого мгновения, его жизнь потерпит значительный переворот.        В мыслях до сих пор не укладывалось то, что спустя столько времени его планы начали исполняться, как будто по щелчку пальцев. Даже в последний момент битвы, что царила здесь, Фёдор мысленно поставил точку около слова «провал». Но к счастью для него, и к сожалению для всех тех, кто решил поставить на кон свою жизнь, дабы добиться справедливости в этом несправедливом мире, тот самый провал был переписан словом «победа». Именно поэтому, незадавшиеся борцы за справедливость сейчас предстали перед ним распростертыми на земле телами и ни чем более. Человеческое тело оказалось слишком слабым, чтобы противостоять неестественным силам Хозяина тумана, и даже дары не смогли противостоять его величию.        Сам Коллекционер, ранее обладающий той разрушительной силой, разместился в ногах русского. Его алые глаза были устремлены в пустоту. Мысли путались, как будто в лихорадке, не в состоянии воссоединиться во что-то целостное, чтобы сделать собственные выводы и найти в себе силы подняться и идти по жизненному пути дальше. Слишком сложно это сделать, зная, что фактически твой путь был закончен еще несколько лет назад. Это ему отныне напоминают три пульсирующих шрама, что заняли свое законное место на его белёсом лице.        Альбинос крепко прижимался к ноге Достоевского здоровой частью лица, пока рука в чёрной перчатке неспешно перебирала пряди длинных волос, что приобрели сероватый оттенок из-за осевшей на них пыли в процессе битвы со своим первоначальным убийцей, что пушистым комком полосатой шерсти сжался в нескольких шагах от них, отдав свою душу небесам. В его сторону и сторону остальных павших тел он смотреть не желал. Не хватало сил. Где-то внутри медленно пробуждались некогда заснувшие морали, едко оседающие на сердце, напоминая, что это всё неправильно и так быть не должно.        Шибусава обреченно выдохнул, подняв глаза на лицо Достоевского, который моментально поймал его взгляд и, что называется, прочитал по глазам. Каждую эмоцию боли и отчаяния, что поселились в его прекрасном Ангеле после свершенного. Ох, нет, так не пойдет, Демон-Фёдор не склонен сидеть и наблюдать за тем, как его драгоценный Тацухико молчаливо изводит себя какими-то нравственными понятиями, которые отныне уже ни к чему. Его делом было освободить Коллекционера от вечной скуки и дать ему новую жизнь, а не убить его очередной раз, поэтому русский вновь подает голос:        – Ну-же, не печалься так, Душа моя. - совсем тихо произнес Фёдор, чуть наклоняясь и оставляя на белоснежной макушке едва ощутимый поцелуй. – Одним человеком больше, другим меньше, не будем ведь мы так изнывать над каждым?        Достоевский ощутил как альбинос чуть пожал плечами, отображая этим эмоцию неопределенности. Такой расклад Демону особо не нравился, разве может его ненаглядный сапфир сомневаться в его словах?        – Представляешь, за всё наше много-миллионное бытие на земле сменилось около 1800 поколений... - аметистовый взгляд медленно изучал искалеченное лицо Тацухико, ожидая, когда же на нем начнут меняться эмоции. – И каждый.. каждый без исключения был, есть и будет безобразными грехотворцем, чья жизнь в Божьих рамках ценится ровным счетом также, как жизнь обычного скота.        Рука Достоевского опустилась чуть ниже, цепко хватая лицо Коллекционера за подбородок и направляя его на себя, тем самым вынуждая смотреть только ему в глаза. Беловолосый покорно подчиняется своему Демону, переводя на него свой измученный взор, а тот в свою очередь расплывается в ласковой улыбке. Его белоснежный Ангел всегда казался ему самой невинностью, а сейчас его хрупкость и нерешительность лишь подтверждает такое суждение.        – Несмотря на это, ты считаешь себя последней тварью, положив передо мной головы тех, кто встал на нашем пути, верно? Самым главным преступником, падшим перед ликом Господа?        Шибусава молчал, не желая отвечать на столь криво-поставленный вопрос. Уж слишком он казался... жестоким. Хотя чего можно ждать от главы Крыс мертвого дома, для которого жестокость стала чем-то типа хобби, которое он отыгрывает на тех, кто решается переступить ему дорогу или пытается разрушить его планы, что ещё хуже.        – Может, это и так. - усмехаясь продолжает Фёдор, ощущая как вздрагивают плечи альбиноса. Ему не особо нравился вопрос, а уж его подтверждение из уст русского звучат уже более отвратно. – Но лишь задумайся, Ангел мой, что над каждой живой душой царят заповеди и грехи. Они не исключение, как и ты.        Фёдор жестом указывает на одно из мёртвых тел, но Тацухико не смотрит, а только крепче прижимается к его телу.        – Похоть, Чревоугодие, Жадность, Лень, Гнев, Зависть, Гордыня... тебе кажется, что все они звучат так безобидно, сравнивая их с нашими действиями, верно? - Шибусава на это слегка кивает, опуская взгляд вниз и недовольно выдыхая - белая одежда, по ощущению, собрала на себя всю грязь этого места. Мысль об этом помогала отвлечься и вновь прислушаться к словам Демона, который продолжает свою речь каждый раз, как видит частичку смятения в любимых красных глазах. – Нет, нет и ещё раз нет, Душа моя.        Аккуратным движением отстранив от себя Тацухико, Достоевский поднялся на ноги, сверху смотря на него и протягивая руку, которую тот не раздумывая хватает и крепко сжимает, поднимаясь на ватных ногах, которые успели изрядно затечь от сидения на холодной земле. Не спеша, Фёдор усаживает Коллекционера на свое место, бегло оглядывая его тело на предмет каких-то других дефектов. Не хотелось бы, чтобы его возлюбленный сейчас таил от него какие-то недуги, как внешние так и внутренние. Демон склонен заботиться о своем прелестном Ангеле.        – Как не крути, путь в Рай мало для кого проложен. - он подходит чуть ближе, обвивает руками шею Шибусавы и прижимает его к своей груди, поглаживая по волосам и ощущая, как постепенно тот позволяет себе расслабиться в его объятия. – Для нас и для всех тех, кто пал от наших рук - освещена всего одна дорога. Дорога в никуда. Всё, что мы можем, пока живы - отмаливать наши грехи и молить Господа о пощаде.        С каждым новым предложением своей исповеди Фёдор выделял слова «нашими», «нас» и от них исходящие, очередной раз подчеркивая то, что теперь по раздельности их не существует. Каждый поступок и одного и второго является общим. Достоевский сам от себя не ожидал, что в один момент ему захочется с кем-то разделить свой путь. Предоставить кому-то свою помощь и поддержку, стать опорой и верным спутником. Думал так всегда, пока впервые не столкнулся с уставшим от бытия Коллекционером. Как же они похожи в этом аспекте, на самом деле... частично.        – Бог любит совершенство, но разве в нашем мире, что кишит несправедливостью и бесконечным множеством распрей, может быть нечто более совершенное, чем сам Бог и все его приспешники по очищению человеческих душ? Ответ - нет. А если ответ отрицателен, значит, каждый человек в праве сам выбирать совершенства и идеалы, будь то поступки или люди. Как никак, у нас должен быть смысл существования в этом никчемном мирке.        Фёдор тихо усмехнулся, сверху посматривая на доверительно-прижимающегося к нему Шибусаву. Очевидно, он давно успокоился, прислушавшись к каждому слову своего богоподобного Демона.        – И моё совершенство, моё безукоризненный идеал и смысл бытия - это ты, мой Свет. Мы сделали колоссальный шаг, приблизивший нас к моей цели. Цели, которая отныне наша общая, Любовь моя. - говорил он, переводя властный и уверенный тон на тихий, и совсем ласковый голос, который он использовал лишь для общения с ним. Со своим сияющим идеалом, которому, помимо обещанных воспоминаний, было отдано ещё и сердце русского. Кому, если не ему, он мог доверить наиважнейшую частичку себя?        Достоевский плавно опускает руки на лицо альбиноса слегка отстраняя его от себя и заглядывая в разгорающиеся алые глаза. Пальцы скользят по порозовевшим щекам, будто запоминая на ощупь каждый их миллиметр, после чего Демон наклоняется, притягивая к своему лицу белое личико своего Ангела, заключая в мягкий, сладостный поцелуй. Все скорбные мотивы Тацухико отошли на задний план, а через пару секунд вовсе исчезли, и он позволяет себе свободно подаваться навстречу, отвечая на неожиданный порыв страсти Фёдора. Они уверены друг в друге как ни в ком другом, доверяли целиком и полностью, не желая никогда более приобретать какой-то другой смысл. Только друг друга.        Наконец Достоевский аккуратно отстраняется, оставив на любимом лице еще парочку невесомых поцелуев и навсегда завершая их разговор в этом погибшем месте.        – Избавив мир от грязных грешников, мы останемся лишь вдвоем, только я и ты, под взором Бога. Навсегда.